Неправильные "хочу"

      Бабушку с дедом Миша и Гоша никогда не видели. Отец созванивался с ними редко, говорил сам и сухо передавал «приветы» сыновьям, а от их имени поздравлял родителей с праздниками.       Жили старики в Псковской области, более чем в трехстах километрах от Петербурга. Вечером, изучая карту в интернете, Гоша с трудом нашел нужную деревню. И вот на следующий день, вместо привычных занятий с Вячеславом Сергеевичем, братья проезжали один указатель с незнакомым названием за другим, пока впереди не показалась слегка покосившаяся табличка с надписью «Зайцево». Сразу за ней выглядывала откровенно заброшенная мельница: краска на деревянном каркасе облупилась, лопасти переломались, а на пороге, положив ладони под щеку, спал маргинального вида дед.       — Класс, — прокомментировал Гоша и запрокинул голову на мягкую спинку сидения.       Миша же неотрывно наблюдал, как между зеленеющих деревьев проглядывают одноэтажные деревенские дома, как женщина на велосипеде держит подмышкой коробку с цыплятами, как дорогу вразвалку переходят гуси, а на берегу реки сидят мужики с удочками. В Питере такого не увидишь, да и вообще Миша впервые за всю жизнь въезжал в настоящую деревню. По местной дороге ехали медленно, поэтому рассмотреть всё удавалось почти в деталях.       — Ого, сколько коров! Огромные какие, глянь! — он ткнул Гошу в бок, чтобы тот вернулся в реальность.       — Мы чего, коров не видели?       — Так близко — нет. Смотри, там речка совсем рядом с домами: вышел, и уже купаться можно!       — Ты купаться собираешься? — хмыкнул Гоша, задержав взгляд на стайке подростков у берега.       — Ну, если получится…       — Я не собираюсь.       Миша поджал губы, а вид на речку скрылся за поворотом. Гоша снова откинулся головой на сидение. На сузившейся дороге внезапно стало темнее. По обеим сторонам росли высокие деревья, кронами тянущиеся друг к другу. Вместе они образовывали зеленый купол, сквозь просветы в котором едва пробивались солнечные лучи.       Миша достал телефон, быстро включил камеру, но кадр не сфокусировался, и снимок получился размытым. А из-под купола они уже выехали, оказавшись около дома, окруженного разросшимися кустарниками и дикими яблонями. Отец остановил машину.       — Приехали, — сообщил он, и близнецы синхронно взглянули на возвышающийся на пригорке дом.       Он, как и остальные в деревне, насчитывал один этаж. Но из-за его расположения на холме и тянущейся вверх темной крыши приходилось задирать голову выше.       Отец просидел в машине еще около минуты, перебирая пальцами по рулю. Пару раз он взглянул на сыновей через зеркало заднего вида, затем, втянув воздух, но так и не сказав ни слова, распахнул дверцу и помог им выйти.       — Пахнет, как у нас под домом, когда траву косят, но сильнее. Аж голова кружится, — произнес Миша.       — Ага, — согласился Гоша, придерживаясь за дверцу Тойоты, пока отец не захлопнул ее.       — Прикольно, — на эту оценку брата он не отреагировал, и вслед за отцом они двинулись к дому.       Одна из кружевных шторок дернулась, и, стоило отцу подергать запертую калитку, на пороге показалась низенькая сухая старушка, которая необычно быстро пошла навстречу.       — Приехали, наконец-то! Изждалась вся я, Коленька, — приговаривала она, колдуя над скрипящей затворкой. Руки с узловатыми пальцами двигались быстро, но никак не справлялись. — Да что ж ты! Заел, проклятый!       Во время попыток она бросала короткие взгляды на близнецов, и только раза с третьего смогла отпереть калитку.       — Ну, проходите-проходите, — она приблизилась к сыну и всего на секунду сжала его плечи, и отступила в сторону. — Вот вы какие, Миша и Гоша. Вот здесь, ага, — последние слова она пробормотала себе под нос и длинный палец с двумя узлами на сгибах указал на ту часть груди, которую они делили на двоих. — Рук четыре, ног четыре… — она подергала завязки своего платка под подбородком.       Миша взглянул на Гошу, тот мял в руке наушники, то приподнимая их, то опуская. Отец, держа их дорожную сумку, коротко прокашлялся, и бабушка, встрепенувшись, резко указала на дом.       — Да-да, что это я, старая, растерялась? Борис! Сюда иди! Приехали! — крикнула она в сторону дома, и из-за него показался старик с ведром.       Увидев приехавших, он потянулся к своей клетчатой кепке, и ведро с грохотом покатилось по залитому бетоном двору, рассыпая мешанину круп и травы.       — Да что ж ты делать будешь! Дурак старый! — запричитала бабушка, и дед сперва бросился поднимать ведро, затем махнул на него рукой и подошел ближе.       — Ешкин кот! Тут без бутылки не разберешься! — воскликнул он, качнул головой и протянул своему сыну ладонь, также на короткое мгновение сжав его плечо второй рукой.       — Всё у тебя через бутылку делается! Травы-то собрал, какие я сказала?       — Собрал, Валюша, собрал, на столе твои травы. Идемте, за встречу посидим, Валя, вон, аж вчера готовиться начала: супу наварила, петушка сразу зарубить велела…       Следуя под эти слова деда в дом, Миша обратил внимание на виднеющийся из-за сарая пень, в котором торчал топор, а по нему самому растекалось что-то темное.       — Ты чего? — неслышно для взрослых спросил Гоша.       — Да ничего, завис просто. Как думаешь, а голову они куда дели?       — Какую голову?       — Отрубленную, — Миша понизил голос, остановившись у порога стариковского дома.       Три узкие ступеньки едва вместили близнецов одновременно, заходить пришлось боком, а сразу внутри оказалось полутемно, и Гоша с гулким звуком врезался в притаившийся в углу сундук, а откуда-то сверху на головы обоих полетел веник из прутьев.       — Да что ж вы неаккуратно так?! Смотреть надо, куда заходите! — тут же воскликнула бабушка. — Давайте быстрее, голодные же небось! Коленька, руки мой, — обратилась она к сыну, который возвышался над ней, как минимум, на голову. — И вы тоже, — а это, уже не оборачиваясь, близнецам, которые пытались одновременно и развернуться в тесной темной прихожей и поднять злополучный веник.       Ответ на вопрос: куда делась отрубленная петушиная голова пришел прямо за столом — она, лысая, с закрытыми глазами и приоткрытым клювом виднелась в центре кастрюли с супом. Там же плавали отваренные лапки. Гоша коротко кивнул брату на это, и Миша убрал руки под стол, сам переведя взгляд на отца.       — Время идет, а родной дом не меняется, — произнес тот под утвердительное кряканье деда, который уже откупоривал стеклянную бутылку с прозрачной жидкостью.       — Зато ты очень изменился, Коленька. Солидный такой, представительный… даже не верится. И дети твои совсем не такие, какими вы с Ларочкой были. Давайте тарелки, я вам наложу, — бабушка протянула руку, и Гоша медленно поднял свою, бросая взгляд на суп.       Миша по-прежнему держал ладони под столом, пока она, расплескивая мелкие капли на клеенчатую скатерть, черпала суп половником. Бледные куриные ножки и голова стали торчать более заметно, покачиваясь от движения жидкости.       — Ну а ты чего сидишь? — бабушка кивнула на его тарелку острым подбородком.       — Вы едите куриные головы? — помедлив пару секунд, громко спросил Миша.       — А что прикажешь, добру пропадать? — ее взгляд стал более внимательным. Глаза карие, как у отца, и Миша заметил, что они потемнели при этих словах.       Так же у отца они темнели в кабинете доктора Павлова, когда они оба сказали, что отказываются от операции.       — К тому же деликатес такой, как икра, только куриная. А под горькую как идет! — поделился познаниями дед.       — Разумничался, тоже мне, ценитель! — бабушка неодобрительно цокнула языком, и сама перегнулась через стол, беря Мишину тарелку.       — Я не буд… — попытался воскликнуть тот, но короткое «кхм» со стороны отца заставило его запнуться.       — Ешьте, не выдумывайте. Ваш папа в детстве ел так, что аж за ушами трещало! Что, Коленька, Ленка твоя так и не варит тебе настоящие супы? Бедный ты мой, — бабушка покачала головой и отрывисто провела ладонью по голове взрослого сына.       — Мама очень вкусно готовит, — вновь подал голос Миша, пока Гоша медленно сцеживал у края тарелки бульон.       — Это вы просто нормальной еды не пробовали. Но ничего, у нас целое лето впереди, чтобы это исправить. Так Лена, она что, готовит-то вообще? — переведя темно-карий взгляд с внуков на их отца, спросила бабушка. — И всё своей этой астрономической ерундой занимается?       — Это астрология, — на новое Мишино возражение Гоша ущипнул его за колено под столом.       — Когда я ем, я глух и нем — слышал такое? — бабушка села напротив и уперлась взглядом в отца. — Так что там Лена?       — Мы не будем об этом, — категорично отозвался он. — Компот можно? Мне сегодня еще ехать обратно.       — Как, не останешься даже на денек? Столько же не гостил у нас!       Дед, соглашаясь с женой, закивал. Он звучно всасывал наваристый бульон с ложки, причмокивая губами, а, закончив, залпом выпил заранее заготовленную стопку. Отец принялся рассказывать о фирме. Занималась она грузоперевозками в другие страны, и создавал он ее в девяностые годы с нуля. Потому говорить о своем детище мог бесконечно. Но старики лишь охали и ахали невпопад, и бросали взгляды на молча сидящих над тарелками внуков.       — А их разделить никак? Медицина же там, в городе вашем, развитая вроде. Всю жизнь, что ли, взрослым пацанам уродами ходить? — опрокинув еще одну стопку, перебил его дед.       — А то помрёте, на кого их? А добро всё ваше: квартиры-машины-фирмы? Ленке-то уже пятьдесят в этом году стукнет.       Миша, водивший ложкой в тарелке, при вопросах выронил ее из пальцев. Гоша свою, напротив, сжал сильнее.       Отец молчал секунду, другую. Его челюсть дернулась, губы сжались в белую полоску. Он перевел взгляд на сыновей и медленно ответил:       — Они сами не хотят. Решили не рисковать и жить так. И мы должны уважать это решение.

***

      Обратно отец уезжал через пару часов, но до этого задерживался по каждому поводу: показывал сыновьям дом и участок, объяснял, как пользоваться колонкой с водой, стоящей под вишней, приоткрывал дверь в деревянный туалет на улице и предостерегал от того, чтобы дразнить гусей, которые могут больно ущипнуть. А еще, что у них зубы даже на языке.       — Ни у кого нет зубов на языке, пап! — возразил Миша, а Гоша стал осматриваться в поиске гусей поблизости.       — А вот будет желание — проверите, но я вас предупредил. До центра деревни идти минут десять через вон ту аллею. Раньше там магазин стоял: мороженое и конфеты, чипсы ваши продавались. Денег я вам оставил. Попросите у бабушки, если больше нужно будет. Бабку с дедом слушайтесь, и… — отец запнулся, смотря на братьев по очереди. — Мы будем звонить. Отдыхайте.       Он постоял у машины, побарабанив пальцами по капоту, дед и бабка попричитали, что не смог остаться подольше. А Гоша и Миша молчали: такой отдых предстоял им впервые в жизни, без родителей и вдали от дома.       — Возвращайтесь за стол, — позади раздался голос бабушки.       Миша обернулся. Она стояла против солнца на фоне открытой двери в дом, виднеющаяся прихожая выглядела темной. И глаза у бабушки — тоже темные, а губы — сжаты в полоску и уголки их дергаются.       — Зачем? — спросил он.       — Вы не доели суп, — ее голос прозвучал ниже и резче, чем минуту назад, когда она провожала отца.       Обернулся и Гоша.       — Быстро. А после посуду помоете, — продолжила бабушка, но, переведя взгляд с одного на другого, чуть мягче добавила: — у меня руки больные все. Разве вы не хотите помочь своей бабуле? — и продемонстрировала сероватые ладони. Длинные пальцы, не как у мамы, мягкие и ухоженные, а узловатые, в шишках, зашевелились, показывая, что не везде разгибаются. А потрескавшиеся темные ногти намекали, что у их обладательницы полно другой работы.       Пришлось идти, но дело не особо продвигалось даже без разговоров за столом: дед отправился в хлев, а бабушка на кухню. Помещение, в котором стоял обеденный стол, использовалось в качестве столовой: туда влезал еще сервант с посудой и множеством банок. Но, в целом, старики просто приспособили проходной коридор: вперед вела дверь на небольшую кухню с плитой, напротив, за спинами близнецов, для которых дед притащил лавку, темнел выход в прихожую.       Из тарелок по-прежнему торчало мясо с хрящами и прожилками, обвитое тонкими бледными от варки овощами, а на дне почти опустевшей кастрюли покоилась петушиная голова и лапы.       — Увидит, — тихо произнес Гоша, когда Миша посмотрел в сторону распахнутого окна, под которым они сидели.       Тот еще раз поводил ложкой по супу, но он не изменился. Гоша уперся взглядом в кастрюлю, прищурившись.       — Заметит, — на этот раз предупредил Миша.       Оба одновременно зачерпнули по ложке бульона, и тут на затоптанную красную ковровую дорожку, задрав хвост, вышел большой полосатый кот. Он принюхался, растопорщив усы, повел мордой по воздуху и, согнув спину, потерся о ножку стола, а затем и о Мишину лодыжку.       С кухни доносились звуки стучащего о доску ножа, а силуэт бабушки отражался тенью на стене. Взглянув на брата, Миша дождался быстрого кивка, и подцепил вилкой жилистое мясо, протягивая коту. Деревенский кот не помедлил ни минуты: схватил угощение едва не вместе с вилкой и быстро задвигал челюстью.       — Голодный, — заключил Гоша и подвинул свою тарелку ближе.       — Это хорошо, — Миша, поглядывая на выход в кухню, предложил полосатому курицу и из его порции.       Кусок исчез так же быстро, как предыдущий. И как следующий и как еще один. До тех пор, пока с порога не раздался дедов возглас:       — Валь, Кузьмич тебе угощение под дверь принёс — принимай! — и расхохотался.       — Ах ты зараза такая мохнатая! — тут же разразилась громкими восклицаниями бабушка. — Опять весь порог в крысиных кишках? Тьфу ты! Ты что, его в дом пустил?! Кузька!       Кот прожевал очередное угощение в два раза быстрее и стремительно вспрыгнул с пола наверх серванта, когда бабушка, вооружившись веником, ворвалась в столовую.       — А ну слезай! Ишь ты! — она погрозила веником, а Кузька облизнулся длинным розовым языком. — Вы что, подкармливали его? — обратилась она к близнецам, застывшим на своём месте над почти опустевшими тарелками.       Гоша отрицательно замотал головой, Миша последовал его примеру, а бабушка, не выпуская веника из рук, уперла руки в бока.       — Врать мне собрались?       — Он… просил очень. Я один кусочек дал, — признался Миша.       — Он мышей с крысами поест, а вы, вон, всё не доедите никак. Избаловала вас мамка ваша! Ну ничего, бабушка всё исправит, время есть, — она цокнула языком и взяла кастрюлю с петушиной головой. — Дед под водку свою проклятую доест, — пробормотала она себе под нос и повысила голос. — Так. Раз есть не собираетесь, идите посуду мыть. Потом порог почистите, раз уж вы бандита этого усатого прикормили… и переоделись бы, а то не настираешься с вами…       Смысл последнего высказывания братья поняли уже на кухне. В их просторной питерской квартире есть посудомоечная машина, а раковина большая, с поворачивающимся в нужную сторону краном. Здесь же кухня представляла собой тесное продолговатое помещение с лавкой, ведром воды и тазом, в котором и предстояло мыть все скопившиеся тарелки, вилки и кастрюли.       — Ну чего ждёте? Вон губка, вон тряпка: один моет, другой вытирает — за минут двадцать справитесь! И старайтесь воды не слишком много тратить — дед выпивший уже, не пойдет еще раз воду качать.       — Воду качать? Это как? — спросил Миша и все-таки огляделся в поисках чего-то, хоть отдаленно напоминающего раковину.       — А деда спросите, он покажет. Да что ж вы, господи! — Гоша при их попытке устроиться на лавке, задел поставленный на табурет таз, и вода из него расплескалась на пол и на обоих близнецов.       — Извините, я не специально, — негромко отозвался он, но бабушка только цокнула языком.       — Глаза-то на что даны?! На, тряпку бери и вытирайте.       Когда посуда, наконец, через почти час, оказалась помыта, оба сидели мокрые и взъерошенные, и бабушка, покачав головой, отправила их переодеваться, а с крысиным порогом, сказала, сама разберется.

***

      После зрелища, как разодранная котом крыса лежит в лужице крови на пороге, близнецы не стали ждать от деда еще одного предложения «пройтись по участку, а не всё у бабкиной юбки сидеть». Послеобеденное солнце проходилось лучами по цветущим кустам и деревьям и по-летнему пригревало, а кот Кузька вальяжно растянулся на заборе и медленно моргал на братьев сверху вниз.       — Не вздумайте только мне там что-то поломать! — воскликнула вслед бабушка.       — Наверное, я никогда больше есть не буду, — убедившись, что их не слышат, произнес Миша. Гоша хмыкнул и почти уже открыл рот, чтобы ответить, когда Миша воскликнул, указывая вперед:       — Смотри, это клубника, что ли? На земле прямо!       — Наверное, клубника.       Мама обычно приносила ее в пакете или прозрачной коробочке, и растущей вот так, на поляне, близнецы клубнику не видели.       — Идем, попробуем! — предложил Миша, и, не дожидаясь согласия, потянул брата к скрывающимся под пушистыми листьями ягодам.       Двигаться пришлось медленно и предельно аккуратно, чтобы вдвоем не наступить и не помять ни один маленький кустик.       — Давай наберем по пригоршне и идем, пока они не заметили, — предложил Гоша, пока Миша отправлял в рот одну ягоду за другой.       — Ага, — он потянулся к еще нетронутому кустику, но резко дернул брата за рукав. — Там река, похоже! Вон, за кустами, видишь?       — Ну, наверное, она тут через всю деревню тянется, — набирая клубнику с ближайших кустиков, отозвался Гоша.       — Пошли посмотрим? Рядом же совсем, а вон и калитка, и тропинка какая-то. Наверное, туда и ведёт.       — Миш, может, не прямо сейчас? Бабушка с дедом явно не обрадуются, что мы ушли без разрешения.       Миша быстро завертел головой, оглядываясь, и кивнул на оставшийся позади сарай.       — Дед, вон, убирает там что-то, а бабушка уже в дом ушла, значит, занята там. Пойдем, мы быстро! На реку глянем и всё. Я же тебе не прям купаться предлагаю!       — А если там будет кто-то?       — Ну будет, и будет. Мы тогда близко подходить не будем! Пошли!       Гоша тоже посмотрел и в сторону сарая, где возился дед, и к окнам дома присмотрелся. Те, которые вели с кухни и столовой, выходили в другую сторону: их сейчас не увидят. А Миша уже тянул к маленькой шаткой калитке.       За оградой стариковского дома пахло цветущими деревьями и речной водой, а трава по бокам узкой тропинки доходила братьям по пояс. Пришлось раздвигать ее руками, чтобы вместиться и не полететь вниз, ведь путь лежал с пригорка.       А внизу действительно река. Не такая, как там, где они проезжали на машине, а более заросшая камышом и кувшинками. Да и на берегу действительно никого: ни детей, ни рыбаков.       — Всё, посмотрел? — еще прерывисто дыша после спуска, спросил Гоша.       — Давай ближе подойдем — нет же никого.       — А вдруг…       — Да пошли!       Они приблизились почти вплотную, и Миша уже потянул брата склониться, чтобы попробовать рукой воду, когда справа, из-за камышей, раздалась возня. Оба встрепенулись и замерли. Гоша вцепился в растущий рядом камыш. В каких-то двух метрах от них из воды кто-то вышел.       — Тихо, замри! — не повышая голоса, воскликнул Гоша.       Миша и замер. На берегу показался подросток, примерно их возраста. Он мотнул головой, стряхивая воду со светлых волос. Та быстрыми каплями стекала по шее и плечам, по немного загорелой на июньском солнце груди. Насквозь мокрые синие плавки липли к бедрам, и, глядя на это, Миша поежился. Холодно же, или он выделывается перед кем-то?       Пацан вытер лицо и склонился к земле, поднимая потрепанный телефон типа «кирпич», и почти уже кинул его обратно, но вдруг повернул голову, и его взгляд уперся в близнецов, почти полностью скрытых от него камышом.       — А… привет! — поздоровался он и улыбнулся. Широко, растянув губы и щурясь от светящих в лицо лучей. — Я думал, без шпионов обойдется.       — А мы не шпионы. Мы думали, это наше место, — затараторил Миша, пока брат не ткнул его в бок. — То есть… привет.       — Ваше? Ого! А вы чьи будете? Не видел вас в деревне. Я вот Олег, а вы…?       — Нам компания не нужна, — подал голос Гоша, а пацан нахмурил одну бровь и приставил ладонь к глазам: так лучше видно против солнца.       — Ого! Так вы близнецы? Одно лицо прям, круто!       От Гоши исходил жар: так случалось, если на них обращал внимание кто-то посторонний. Сам же Миша всё сильнее ежился от холода. Несмотря на солнечные лучи, внутри как будто колотился острый морозный комок. Вот-вот, и изо рта пар пойдет, как зимой, пока у Гоши покраснели щеки, а под темными волосами выступил пот.        — Так как звать? — всё допытывался этот Олег, не прекращая демонстрировать зубы с торчащими в разные стороны клыками.       — Тебе зачем? — буркнул Гоша.       — А… ну, раз так, то не за чем, — на мгновение Олег помедлил с ответом, а затем бросил взгляд на телефон еще раз и небрежно кинул его в траву. — Бывайте! — и, немного разбежавшись, громко разбрызгал воду и нырнул в реку.       — Уходим, живо! — прошипел Гоша, и, как мог быстро, потянул Мишу прочь.       Бежать вверх по тропинке, заросшей травой, оказалось куда более изматывающим, чем пробираться сквозь нее в первый раз, и, когда добрались до участка, оба, дыша через раз, все мокрые от брызг, сползли на траву под калиткой.       — Нафига?! Ну нафига?!.. — шлепнув ладонью по земле, воскликнул Гоша.       — Не знаю… — голос Миши звучал хрипло и глухо, а воду с лица он стирать не спешил.       — Пойдем — там никого нет! Мы всего на пару минут! Ага, а ты представляешь, чем это могло кончиться?! Миша блин!       — Зачем ты ему нахамил? Мы тут на всё лето, и…       — И мы будем держаться от таких, как он, подальше.       — Но не выйдет же всё время прятаться!       — А у нас нет других вариантов, — Гоша повернул лицо брата к себе, взяв того за челюсть, и вытер следы речной воды со щёк и лба.       — Варианты всегда есть, — Миша несильно мотнул головой. — Он не показался мне каким-то злым или плохим…       — Он выскочка и лезет не в свое дело, вместе со своими кривыми зубами, — Гоша не отпускал, ловя бегающий взгляд.       — Ну, зубы и правда кривые, — негромко хохотнул Миша, и брат разжал пальцы.       — Вот они где, паршивцы! — на дорожке, идущей мимо дома и поляны клубники, возникла фигура бабушки. — Я бегаю тут, деда послала искать их, а они на земле рассиживаются! Ни стыда, ни совести! — она бодро устремилась к внукам, но по пути застыла, смотря на поляну. — Вы что, негодяи, клубнику потоптали?! Да что за наказание!