Неправильные "хочу"

      Месяцы перетекли один в другой, тусклое осеннее солнце уступило место зимнему морозу. Олег лишь единожды возвращался в Зайцево, чтобы забрать свои документы из медицинского училища в области и перевестись в Питер. Разговор с отцом не задался. Для перевода пришлось сдавать повторные экзамены и готовиться к ним дни и ночи напролет. Но они с Мишей были вместе, в квартире, которая всё больше приобретала их черты, оттесняя чуждый холод Мишиных пожилых родственников. С каждым месяцем они всё смелее звали это место домом.       Миша же готовился к поступлению в музыкальное училище, часами сидя за старым громоздким пианино, обнаруженным в одной из двух комнат под горой хлама.       Вместе их дни представляли собой сочетание учебы и подработки в небольшом кафе, расположенном неподалеку. А на выходных каждую неделю приходила мама Миши. Она приносила еду, которую считала полезной, расспрашивала об учебе и с каждым визитом, казалось, всё меньше нервничала в присутствии Олега. Однако под спокойствием скрывалось напряжение, которое не могло спрятаться от взгляда Миши.       – Сынок, твой отец передал вот… настаивал, чтобы ты взял, — тихо пояснила мама, передавая конверт Мише и избегая его взгляда. – Не отказывайся. Он… заботится. Вот так, по-своему.       – А… да, спасибо, – пробормотал Миша, а конверт в руке показался тяжелым.       Благодарность боролась с обидой каждый раз, когда он думал об отце — деньги, предложенные вместо принятия, казались нечестными. И совсем не залечивали звучащее внутри «больно».       – Настанет день, и он справится, придет в себя… — добавляла мама с осторожной надеждой.       – Да… может быть… — ответил Миша, но улыбка в ответ получилась вялой.       Миша наблюдал, как ее руки беспокойно теребили края рукавов пиджака, а беспокойство отражалось в морщинках лица. Словно было нечто еще, о чем она не решалась заговорить.       – Я пойду, чай сделаю, Елена Владимировна, – почесав переносицу, нарушил молчание Олег и скрылся на кухне.       Когда они остались одни, мама вздохнула, взглянув в глаза сына.       – Миша, я рада видеть, что у тебя… у вас все хорошо, — осторожно начала она.       – Спасибо, мама. Мы стараемся, и очень рады, что ты приходишь, — ответил Миша, робко улыбнувшись. Но разговор шел не о нем, и они оба это знали.       – Гоша, — пробормотала она после еще одной паузы. Имя повисло в воздухе между ними, отяжелевшее от невысказанной тревоги. – Физически он выздоровел, встал с каталки, слава Богу, хоть он... он все еще борется с последствиями операции…       Грудь Миши сжалась при упоминании брата. После операции по разделению присутствие Гоши в жизни Миши стало словно тень — всегда присутствующая, но неосязаемая, далёкая.       – Что-то с сердцем? – спросил Миша почти шепотом.       – Нет, оно почти не болит, — быстро успокоила его мать, — просто… он так сосредоточен на учебе, подготовке к университету. Он решил поступать на юридический. С утра до ночи сидит над уроками в школе и подготовительными...       Миша кивнул, зажевав губу и глядя на ожидающее сегодняшних занятий пианино. Гоша всегда был умнее, всегда больше уделял времени урокам и интересовался более серьезными вещами. Его амбиции резко контрастировали с творческими склонностями Миши, но Миша в их общем детстве старался следовать за ним. Что же теперь? Гоша изолировался ото всех и всего за книгами? Это больно задевало, скребло по шраму, еще немного побледневшему на груди.       – Он ни с кем особо не разговаривает. Даже со мной, — призналась мама с дрожью в голосе. – Ему не интересно заводить друзей или… на девушек он вовсе не смотрит. Он закрывается от всех. А ваш отец, конечно, полностью поддерживает его стремления. Говорит… говорит, что хоть один… ох, прости…       – Что хоть один человеком вырастет, – безрадостно закончил за нее Миша, а перед глазами встал образ брата, и этот образ грыз изнутри. Гоша никогда не отличался общительностью, но тут другое, словно уход в скорлупу, куда никому пропуска нет. Даже Мише. Особенно Мише. И это казалось такой неправильной дикостью! – Я… я попробую поговорить с ним…       – Ох дорогой… не знаю, хорошая ли это идея. Но ты… да, попытайся… я так волнуюсь за него.       – Я тоже, мама, — признался Миша, чувствуя жжение слез на глазах. Он не знал, как помочь Гоше, как преодолеть пропасть, образовавшуюся между ними после операции, после того, как он выбрал Олега. Казалось, разъединено не только тело, а части их душ тоже разорвались на куски. – Я постараюсь.       Звук тихого звона мягко вывел их из тяжелой задумчивости, когда Олег вернулся с подносом с тремя дымящимися чашками. Комнату наполнил аромат черного чая и специй, успокаивающее тепло на фоне холода забот.       – Спасибо, Олег, — сказала мама, неловко, но благодарно улыбнувшись ему. – Не стой там, посиди с нами.       – С радостью, Елена Владимировна.       Пока они пили чай, разговор перешел на более легкие темы — музыкальную школу, в которую надеялся поступить Миша, кафе, где они с Олегом работали. Сегодня мама осталась дольше обычного, но до конца дня Миша не мог избавиться от мыслей о брате.

***

      В тишине ночной квартиры, когда они вдвоем лежали на разложенном диване, а в ногах свернулся рыжий кот, Миша чувствовал касание Олега. Осторожно, по участку живота там, где задралась майка, и выше, к груди. Миша провел кончиками пальцев по его костяшкам и повернул голову, сталкиваясь с его взглядом. Прикосновение, немного более смелое, чем обычно, оказалось волнующим до мурашек.       – Ты сегодня совсем тихий. Снова ходил к нему? К Гоше?       – Да…       – И?       – Ничего.       – Однажды он не выдержит твоих визитов и сдастся, – улыбнулся Олег, аккуратно положив ладонь туда, где еще более беспокойно забилось Мишино сердце. – А ты когда сдашься?       – В каком смысле?       – В том, что в темноте не нужно стесняться, – тише, дрогнувшим голосом произнес Олег и оперся о локоть, немного нависая над Мишей.       Он опустил лицо ниже, и еще ниже, пока их губы не встретились в долгом поцелуе. Завтра начнутся новогодние каникулы – спешить некуда, и можно целоваться всю ночь до позднего зимнего рассвета. А мама уже приходила, она не увидит слишком красных губ и розовых следов от случайных засосов на коже. Но Миша непроизвольно держал свою ладонь на шраме, пряча, скрывая, как нечто слишком личное и неправильное.       Горячие губы Олега прошлись по его подбородку, задержавшись под ним, когда Миша с рваным выдохом запрокинул голову, поцелуями прошлись по шее и ниже к ключицам. Миша одной рукой притянул его ближе, зарывшись пальцами в светлые волосы, чувствуя, как тело охватывает знакомый стыдный жар.       – Позволишь? – пробормотал Олег, задирая его майку выше и почти невесомо проходясь касанием по шраму. – Только если тоже этого хочешь.       – Хочу… боюсь… знаю, ты тоже. Но я тебе верю, – прошептал Миша, убирая свою руку с длинного следа на груди и заглушая любой возможный ответ Олега нетерпеливым поцелуем.

***

      Дыхание Миши смешивалось с пронизывающей прохладой зимнего петербургского воздуха, образуя мимолетные облака, которые исчезали так же быстро, как и появлялись. Он неподвижно стоял в засыпанном снегом дворе, его взгляд был прикован к окну четвертого этажа родного дома. Клубок эмоций сдавил грудь, шрам, спрятанный под слоями одежды, снова ныл, как яркое напоминание о холоде между ним и Гошей – когда-то неразлучными, а теперь – разными мирами.       Он колебался перед домофоном, холодная металлическая поверхность которого казалась таким же непреодолимым барьером, как и тишина между братьями. С каждой новой за прошедший месяц попыткой достучаться до Гоши надежда угасала, оставляя за собой ледяную хватку страха. Но завтра канун Нового года, время, когда невозможное стремилось доказать, что оно возможно. А Миша обещал себе, что будет пытаться снова и снова.       – Давай же, — пробормотал он себе под нос, смахнув с волос пушистые снежинки. – Вдруг именно сегодня получится? – собрав все силы, Миша задержал дыхание, и набрал номер квартиры.       Стандартный сигнал домофона, означавший тишину и ожидание.       – Да? Кто это? – Голос Гоши, хотя звучал тихо и ровно, заставил Мишу вздрогнуть, будто на улице в миг стало холоднее.       – Гоша, это я, — начал Миша, и его собственный голос дрожал, как последние листья, прилипшие к голым веткам. — Я… я просто хочу поговорить.       Наступила пауза; тишина натянулась, грозя сорваться коротким писком брошенного домофона. Как на прошлой неделе и на позапрошлой, и еще раньше.         – О чем говорить, Миша? – Ответ Гоши звучал сдержанно, но сам факт того, что он вообще ответил, а не сбросил сразу, внушал наивную надежду.       – Я… я так рад тебя слышать! Обо всём поговорить! Я скучаю по тебе… очень скучаю, Гош! – Слова Миши вырвались наружу, каскадом несдержанных эмоций.       Молчание Гоши вернулось, тяжелое и гнетущее. Миша ждал, не сводя глаз с окна наверху.       Стали зажигаться фонари, ведь зимой темнеет рано. А вокруг засветились множество огней – в окнах, на балконах, на фонарях – символы Нового Года, праздника, в который веришь, как в волшебную сказку.       Миша вспомнил об их детских играх, о том, как они придумывали себе несуществующие миры, в которых были героями, как даже выдумали свой язык, и никто больше его не понимал. Вспомнил, как они рисовали свои карты и шли искать клад в казавшейся тогда огромной квартире. Какая карта нужна теперь, чтобы найти путь к тому, кто не хочет быть найденным, но так отчаянно необходим?       – А помнишь… когда нас ловили те монстры в маминой кладовке, нужно было пароль назвать, и давалась минута на то, чтобы убежать? Пароль – час до темноты.       Миша слабо улыбнулся воспоминанию и прислонился лбом к холодной металлической двери, слушая тишину в ответ. А затем домофон запиликал тоненьким голоском.       В секунду время замедлилось, мир затаил дыхание, а затем Миша резко выдохнул. Он сжал в замерзших пальцах ручку двери, и краем глаза заметил движение в окне на четвертом этаже. Занавес немного отодвинулся, и за ним мелькнуло лицо Гоши.       Их взгляды встретились, словно в немом разговоре. Впервые за два месяца молчания Гоша посмотрел в его сторону, а не просто ушел, не оборачиваясь.       Не медля ни секундой больше, Миша распахнул дверь и, минуя лифт, побежал наверх. Дверь на четвертом этаже оказалась лишь слегка приоткрыта. Он почти зажмурился прежде, чем открыть ее, но бояться – не время, не место.       Гоша стоял в глубине прихожей, словно не решался подойти ближе. Стоял он не совсем твердо, но все же на своих ногах. Не снимая ботинок и зимней куртки, Миша в пару шагов преодолел расстояние между ними сам, но остановился за метр от брата.       – Привет… не волнуйся, отца нет, – пробормотал Гоша.       Миша открыл рот, чтобы ответить, что волнуется не об этом, что пришел только ради него, но воздуха оказалось слишком много. Настолько, что кружится голова, что можно задохнуться, и он рванул вперед, заключая брата в объятья.       – Прости меня… прости, что уехал! Прости, что… – он запнулся, чувствуя неумелое, почти робкое объятие в ответ.       – И ты меня… прости за злость, за то, что рассказал родителям… я не знал, как быть без тебя. А оно плохо, Миш. Оно больнее, чем любые шрамы. Я, кажется, совсем запутался…       – Тогда давай распутываться вместе?       Миша улыбнулся, немного отстраняясь и впервые за прошедшие пару месяцев так близко видя родные глаза. Растерянные, смущенные, виноватые, до конца не принимающие, но теплые. И от взгляда в них казалось, что в этот Новый год чуду всё-таки найдётся место.