Урод.

Солнечный свет, жидкий и полупрозрачный, словно стыдясь проникать в это царство запустения, робко пробивался сквозь грязные окна. Он скользил по столешнице, не золотой и жизнерадостный, а бледно-желтый, выцветший, как старая фотография. Эти тончайшие, позолоченные нити эфемерной паутины ползли по моим костяшкам, лежавшим на бездушной пластиковой поверхности стола. Кожа на руках была бледной, почти мертвенной, испещренной синеватыми прожилками. Я невольно разжал кулак, подставив ладонь под этот призрачный поток, позволив ему обнять меня. В его эфемерном тепле не было жизни, но была сладкая, терпкая иллюзия, память о другом, настоящем солнце, которое упорно забывало дорогу к этому заброшенному уголку мира, к этой незаметной кляксе на карте. — Привет, можно я сяду с тобой? — передо мной внезапно вырос силуэт, возникший из ниоткуда. Он безжалостно перерезал эти хрупкие лучи, отбрасывая на меня тень. Баттерс стоял, неуклюже балансируя с переполненным подносом, на котором аляповато красовалась школьная паста и желе. Его светлые брови были чуть приподняты в вопросительной дуге, а взгляд осторожно-ожидающим. В этой шумной, душной столовой, где воздух был густ и тяжек от запаха подгоревшего сыра, дешевого дезодоранта и едкого дыхания подросткового отчаяния, он казался инопланетянином. Пришельцем. Он не просто был другим, он светился изнутри тихим, неугасимым светом, и это слепое, наивное сияние неимоверно раздражало, резало глаза, привыкшие к полумраку. Его обходили стороной, будто Баттерс был слишком ярким, замыливающим взгляд фонарем на заброшенной улице. Может, виной тому была его неуместная, почти болезненная открытость, а может, причина таилась в чем-то другом, сокрытом от моих глаз. Я и сам предпочитал держаться подальше от таких, как он, но судьба, жестокая насмешница, редко предоставляет выбор. Тем более таким, как я.и — Падай, — небрежно бросил я, отводя взгляд в сторону и делая вид, что с особым интересом осматриваю столовую. Как бы то ни было, он единственный кто решается поговорить со мной как с обычным человеком, а не как с… — Ты сегодня более хмурый чем обычно, случилось что? — его голос, звонкий и неуместно жизнерадостный, ворвался в мое сознание, как нож в масло, прерывая тягучий поток моих гнетущих мыслей. Он аккуратно, с какой-то трогательной бережностью поставил поднос, бегло протер кончики пальцев о бумажную салфетку, придвинул стул с тихим, заунывным скрипом и устроился напротив, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда. Его глаза, цвета зимнего неба, сканировали мое лицо, выискивая причину лежавшей на нем тени. От такого обнаженного, ничем не прикрытого внимания становилось не по себе. — Да нет, с чего бы, задумался просто, — отрезал я, и собственная неаккуратность, просочившаяся в голос, выдавала раздражение, копившееся где-то глубоко внутри. — О чём? — он наклонился вперёд, положив локти на стол, подбородок на сложенные ладони. Парень явно не собирался отступать, в его позе читалась упрямая, детская решимость. Обычно наше «общение» было немым ритуалом, странным танго двух одиночеств: я мрачная, окаменевшая статуя, он тихий, но непоколебимый наблюдатель. Я всегда уходил первым, растворяясь в привычном, уютном сумраке школьных коридоров, он же торопливо следовал по своим неведомым, беззаботным делам. Ничего больше. Так было удобно. Так было безопасно. — Да ни о чём на самом деле, не обращай внимания, — я попытался растянуть губы в подобии улыбки, в социальной уступке, но мышцы лица взбунтовались. Уголки рта лишь дрогнули, скривившись в нелепую, уродливую гримасу. Сухая, потрескавшаяся кожа губ натянулась, посылая в мозг острый, жгучий сигнал боли. Я тут же сжал их в тонкую, белую нить, пряча дискомфорт. — А ты не голоден? — его взгляд скользнул вниз, к одинокой банке дешёвой газировки, стоящей передо мной. Конденсат стекал по холодному алюминию тонкими, прозрачными струйками, похожими на беззвучные слезы. Баттерс слегка нахмурился, и искренняя, неподдельная тревога смягчила его чересчур внимательный взгляд. Чужие пальцы забарабанили по краю стола нервной, сбивчивой дробью. Где-то поодаль с грохотом упал поднос, и он вздрогнул, резко, по-черепашьи втянув голову в плечи, а после выдохнул и выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Не голоден, — бросил я уже откровенно грубо, снова находя спасение в узоре на грязном полу. Парень напротив тихо шмыгнул носом, прикусив нижнюю губу так сильно, что она побелела, лишившись крови. О чём он думал в этот момент? Его можно было прочитать, как открытую книгу. По глазам, которые метались от моих исхудалых рук к лицу, к окну и обратно, ни на чём не задерживаясь дольше пяти секунд; по тому, как его пальцы нервно перебирали и скручивали край салфетки, превращая ее в жалкий бумажный комок, было очевидно: Баттерс набирался смелости для чего-то очень важного. Казалось, что в столовой повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом разговоров и стуком подносов. И вот, среди этого привычного шума, раздался вопрос, прозвучавший как выстрел: — Ты свободен сегодня в шесть? Я замер. Всё внутри мгновенно оборвалось и сжалось в тугой, пульсирующий ком тревоги. Взгляд сам собой приковался к Баттерсу, предательски выдав мой испуг. Его глаза, прозрачные и холодные, как горный лёд в ясный зимний день, смотрели прямо в мои, не мигая, с пугающей прямотой. Внутри всё перевернулось. Узнал? Кто-то проболтался? Это ловушка? — Смотря с какой целью интересуешься, — спросил я настороженно, почти сипло, ощущая, как липкая, предательская влага выступила на ладонях. Даже эта короткая фраза прозвучала как низкое рычание загнанного зверя. Баттерс слегка отпрянул от моего тона, его нижняя губа дрогнула, и он снова, уже по привычке, прикусил ее, оставив новый белый след. Пальцы его всё ещё нервно перебирали край смятой ими же салфетки, пытаясь сгладить неровности. — В моём районе открылся новый магазин с дисками… — буркнул он, и его голос, обычно ровный и безмятежный, задребезжал расстроенной струной. — А одному ходить не хочется… Эти слова прозвучали на удивление честно, по-детски прямо, как если бы он набрал в грудь воздуха и вытолкнул их наружу, боясь, что иначе передумает. И в тот же миг щёки и уши Баттерса мгновенно вспыхнули густым, алым румянцем, сжигая всю его напускную, так тяжело давшуюся смелость. Он судорожно потянулся к воротнику своей безупречно чистой рубашки, поправив то, что и так лежало идеально. А по моей спине, от самого основания черепа и вниз, вдоль позвонков, побежал противной рябью по старым трещинам в рёбрах холодок страха, напоминая о прошлых «дружеских» предложениях. В груди шевельнулось знакомое, тяжелое предчувствие. Я знал этот сценарий наизусть. Пять долларов, и я на час становлюсь «дружелюбным компаньоном». Неужели и он теперь один из тех шакалов? Стесняется напрямую заказать «услугу», притворяясь невинной овечкой? А если… — А, ну, я не против, — выпалил я, и в моем собственном голосе прозвучало неприкрытое, глупое изумление. Сама мысль, что Баттерс обратился именно ко мне с такой... обыденной, человеческой просьбой, казалась абсурдной, нереальной. Но что-то в его глазах, в этой дрожи, в этом стыдливом румянце кричало об искренности. Скорее всего, он просто... одинок. Или это хитрый ход? Сначала «свидание», потом... Глупый, нервный смешок едва не сорвался с губ, но я вовремя спохватился и сжал их в тонкую полоску. — Замечательно! Клёво! Встретимся в шесть у школы, а я побежал на занятия! — Он схватил рюкзак и ринулся к выходу, почти бегом, пытаясь убежать от собственного смущения, спрятать пылающее лицо. За секунду до того, как исчезнуть за испачканными похабными рисунками дверьми, он бросил взгляд на свой нетронутый поднос и крикнул через плечо, уже почти из коридора: — А это тебе кстати. Я несколько раз моргнул, медленно, как будто просыпаясь. Четные попытки убедить себя, что это не галлюцинация на фоне усталости и голода. Все что оставалось, это только смотреть, как его светлая макушка мелькает в толпе и скрывается за дверьми. Тёплый пар от пасты на его подносе поднимался тонкой зовущей струйкой, наполняя воздух призраком заботы. — Чудик, — пробормотал я хрипло, и это слово прозвучало почти нежно. Пододвигая к себе поднос, я ощутил, как запах еды ударил в нос, вызывая внезапное, болезненное сжатие в пустом желудке. Кончики пальцев всё ещё покалывало от холодка тревоги, но теперь к нему примешивалось что-то новое, странное, тёплое и непонятное, то, чего я боялся больше Картмана.

***

Тучи плыли по небу не просто серой массой, а стаей мрачных, ненасытных воронов, которые нагло, с каркающим торжеством, заклевали солнце. Тот самый тусклый, выцветший огонёк, что я так трепетно, по-детски бессмысленно, лелеял в глубине души, как последнюю зажжённую спичку в непроглядной, темной чаще. Их свинцовая, пульсирующая тяжесть нависла над городом, придавив его плотной крышкой склепа, и из этой унылой пелены просачивалась в сам воздух липкая, промозглая влажность. Она пропитывала кожу до самых костей, впивалась в поры, пробиралась сквозь тонкую ткань грязно-оранжевой куртки и цеплялась за голую шею цепкими, холодными щупальцами, вызывая тошнотворную, непрекращающуюся мелкую дрожь, что сотрясала всё измождённое тело изнутри. Я вынырнул из-за угла школы, со слепой стороны, где стена была особенно обшарпана, испещрена граффити с признаниями в вечной любви и заляпана неопознанными подтёками, похожими на следы чьей-то рвоты. Губы ещё хранили смутное, солоновато-горькое воспоминание о привкусе чужой кожи, а в горле стоял тяжёлый, едкий ком, спрессованный из горечи и унижения. «Последний раз», — прошипело в мозгу стальным шипом, холодным и твёрдым. Надо же было отдать долг. Я резко, с ожесточением сплюнул на пожухлую, почти бесцветную листву, устилавшую асфальт унылым, мокрым саваном. Она шуршала под подошвами поношенных кед, сливаясь с хлюпающей, вязкой грязью. У школьной стоянки, огороженной частоколом из подержанных, словно вечно недовольных своим существованием машин, кучковались одноклассники и кто-то с параллели. Их голоса, визгливые, искусственные, сквозившие фальшивым, натянутым возбуждением, сливались в одну бессмысленную, оглушающую какофонию. Они что-то бурно обсуждали, тыча пальцами в затянутое одеялом небо, закидывая головы назад в громком, неестественном смехе, будто пытаясь перекричать саму сгущающуюся тоску этого дня. Я скользнул по ним беглым, опасливым взглядом, словно крыса, шмыгающая вдоль плинтуса. Многих из них я против своей воли знал слишком хорошо. Или, скорее, знал слишком многое о гнилой, смрадной изнанке их фасадного, лакированного благополучия. Кто-то из парней, здоровенный, с тупым, как у быка, лицом, бросил в мою сторону взгляд, полный такого неприкрытого отвращения, как если бы я был куском разлагающейся плоти под его ногами. Другие присвистнули, швырнув вслед сквозь стиснутые в оскале зубы плевки: — Смотрите-ка, кто пожаловал! Шлюха на прогулку вышла? Или клиент на дом тебя вызвал? — Голос хулигана, густой и склизкий, сорвался на визгливую, раздражающую ноту. Я вжал голову в плечи, ощущая, как затылок пылает под прицелом их взглядов. Я поглубже надвинул капюшон куртки, прячась в его затхлой, уютной тени, что пропахла пылью, потом и чужим, едким, дешёвым одеколоном. В тот миг мне страстно хотелось провалиться сквозь эти самые трещины в асфальте, раствориться в холодном, колючем воздухе, стать крошечным кусочком сахара, бесследно исчезающим в мутной, остывающей жиже чая. И в этой гуще, в мельтешении незнакомых лиц, на секунду вспыхнула рыжая макушка. Показалось, будто слишком внимательные глаза, круглые и всевидящие, как у совы, прилипли ко мне сквозь всю эту толпу. Но я резко, почти болезненно отвернулся, отмахнувшись от этой назойливой детали, как от надоедливой, жужжащей мухи. Мне было не до этого. И без того хватало забот. Забор, окружавший школу, с облезлой, пузырящейся краской, обнажившей ржавые, язвительные переплетения, напоминавшие кольчугу мёртвого рыцаря, такую бесполезную, жалкую, медленно тлеющую под бесконечными дождями. От всего этого места, от каждого кирпича, от каждой щербинки в асфальте веяло безысходностью, густой и тяжёлой, как угарный смог, пропитывающий лёгкие. В голове сами собой всплывали картинки с недорогих, глянцевых открыток: кричаще-лазурное море, ослепительно белый, несуществующий песок, солнце, раскалённое докрасна, ненастоящее, похожее на пластиковую игрушку. Как же я ненавидел этот фальшивый и даже пошлый блеск. Как измученно, до боли в висках, устал от невозможности всего этого, от вечной, зияющей бреши между жгучим желанием и убогой, серой реальностью. Машины у меня не было, да и не предвиделось. Это означало, что до «дома», вернее, до той самой хибары с дырявой, стонущей на ветру крышей, что мне приходилось по привычке называть «домом», я, как всегда, буду тащиться пешком. Хотя бы немного проветрюсь, смою с себя этот липкий, солёный привкус чужих прикосновений. К тому же, смогу обдумать это нелепое, выпавшее как будто из другой вселенной предложение Баттерса насчёт прогулки до нового магазина с дисками. Чёрт бы побрал его насквозь прошивающую доверчивость и щенячий восторг. Мысль о ловушке вновь кольнула острой иглой прямо под ребро. Выманят в подворотню, набросятся толпой, будут бить молча, с тупым усердием… Я резко остановился, вцепившись пальцами в край кармана так, что тонкая ткань натянулась и затрещала по швам, грозя разорваться. Порылся внутри, нашарив знакомую, угловатую, успокаивающую форму. Обломок старой маминой зажигалки, единственное подобие «оружия», глупое и бесполезное, но хоть что-то, что можно было до боли сжать в кулаке, ощутив подобие контроля. Однако Стотч… Его наивное, незамутнённое лицо, эти широко распахнутые, голубые, как незабудки, глаза… Не похож. Но сомнения впивались своими острыми клыками в сознание, грызя его изнутри. Сердце заколотилось быстрее, застучало где-то в горле, болезненно и гулко отбивая ритм паники, при одном лишь воспоминании животной жестокости Картмана, о фиолетовых синяках на плече, о его сладковато-горьком привкусе на губах. Я невольно, с остервенением потёр их тыльной стороной ладони, стараясь стереть это въевшееся ощущение, но оно было частью меня. Было чем-то необходимым, чтобы чувствовать стабильность. Холод, настойчивый и беспощадный, пробирался за шиворот моей куртки, потершейся на сгибах. Она была до неприличия тонкой, совсем не по погоде, но выбора, как всегда, не было. Облезлая, когда-то ворсистая «шерсть» на капюшоне раздражала щёки и оголённую кожу шеи, вызывая противные мурашки и чтобы прекратить эти мучения, я опустил его. Пронизывающий ветер, словно насмехаясь, скользил по затылку, игриво взъерошивая мои немытые светлые волосы. Затылок… Самое уязвимое, самое чистое место. Единственное, куда никогда не дотрагивались чужие требовательные руки. Я нервно, резко одёрнул воротник куртки повыше, стараясь прикрыть шею, ощущая, как холод цепляется за позвонки. Я судорожно, с усилием выдохнул, и пар тут же превратился в белесое, тощее облачко и растворился в сыром воздухе. Снова поведусь? Снова на это жалкое подобие «свидания», которое неизбежно закончится новыми синяками на теле и в душе или ещё чем-то похуже? Последний раз. Правда, вот же, клянусь. Баттерс… Выглядит безобидным. Как тот самый глупый, доверчивый щенок. Проверю и всё. Решив подавить подкатывающую панику, я сделал несколько глубоких, дрожащих, с присвистом вдохов, унимая дрожь в коленях. Потом, сжав кулаки так, что короткие ногти впились во влажные ладони, оставив на них красные полумесяцы, я двинулся вперед, подставляя лицо колючему и хлёсткому ветру. Вдоль пыльной, разбитой в некоторых местах, дороги редко проезжали автомобили. Ржавые, уставшие ведра или подержанные, чахлые грузовики. Объяснение было простым, как удар обухом по голове: чем беднее район, тем меньше в нём признаков жизни, тем реже встречаются машины – символы хоть какого-то движения вперёд. Они просто растворялись в общей серости, как и любая, даже самая крошечная надежда на что-то светлое. Хибара с дырой в крыше, похожая на покосившийся, прогнивший гроб была моим «домом». Скрипучие, гнилые доски крыльца недовольно заворчали и жалобно прогнулись под моим весом, пока я по ним взбирался. Всё крыльцо было щедро засыпано пожухлыми, мокрыми осенними листьями, пахнущими тлением, и пеплом от дешёвых сигарет. Мать в последнее время балуется ими всё чаще, закуривая одну за другой. Я машинально, с немым отвращением пнул ногой бесформенную кучу листьев, почему-то стараясь не наступить на валявшийся окурок. От одного только вида измятой, пропитанной желчью красно-белой пачки меня передёрнуло. Мерзость. Не хочется закончить как мои предки. Жизнь на помойке с почти двумя спиногрызами в придачу и то, потому что денег на презервативы не хватило в своё время. Ну и отстой. Я громко сплюнул на землю, избавляясь от этой гнилой мысли вместе со слюной. Моя жизнь будет другой. Я это знаю. Я никогда не стану таким как мать. Толкнув тяжелую, покосившуюся дверь, я ввалился в «дом». Теплее не стало, но хотя бы ветер перестал рвать кожу. Запах ударил в нос очень сильно. Въевшийся табачный дым, что-то кислое, протухшее. Я резко поморщился, прижав рукав куртки к носу и рту. Голова закружилась, в животе заурчало от тошноты. Стал дышать ртом, мелкими глотками. На удивление было тихо. Ни грохота бутылок, ни ругани родителей по причине того, что они испортили друг другу жизнь. Это подозрительное спокойствие начало вызывать волнение. Вдруг что-то произошло? В голову начали лезть ужасные мысли. Я замер посреди прихожей, затаив дыхание, прислушиваясь к этой гнетущей, зловещей тишине, нарушаемой лишь неровным тиканьем сломанных часов. Я прошёл первым делом на кухню. Для моей семьи это не место, где мы все собираемся поесть и поговорить за столом о том, как у кого прошёл день, а место, где можно найти банку холодного пива и лежащего пьяного в стельку отца на полу. В который раз. На цыпочках прокрался на кухню, стараясь не издавать ни звука. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках. Каждый шаг разбивался о стены громоподобным эхом в этой мёртвой тишине. Ладонь, сжимавшая зажигалку в кармане, стала влажной. Тут было пусто. Я с облегчением выдохнул, но тут же насторожился. Где же они? Сверлящее чувство под черепом нарастало. Решил проверить гостиную. Там же пылился главный «артефакт» этого «дома»: древний телевизор с размазанным экраном. Он ловил лишь два канала: федеральные новости, где улыбающиеся люди говорили о непонятном благополучии, и бесконечные спортивные трансляции самых скучных видов спорта на свете. Отец не был фанатом гольфа, но поскольку его показывали чаще всего, он пристрастился к нему. В голове тут же всплыла картинка: он катит свои шары к симпатичной продавщице в спортивном магазине, пока моя младшая сестра Карен пыталась стащить клюшку и… Грандиозный провал. Двое суток в «обезьяннике». Лучшие два дня за последние годы. Машинально потёр переносицу, пытаясь стереть воспоминание из детства. Я тихонько проскользнул в гостиную, готовый ко всему. Пальцы так крепко сжимали обломок зажигалки в кармане, что осколки впивались в ладонь. Зловещее безмолвие висело густым, липким пологом. Тут тоже никого не оказалось. Куда все подевались? Словно испарились, оставив меня один на один с чувством плавающей тревоги. Я нервно сглотнул, ощущая ком в горле и предчувствуя, что за этой тишиной скрывается что-то недоброе. Взгляд, скользящий по захламленным углам, вдруг зацепился за смятую бумажку на журнальном столике перед диваном. Сердце ёкнуло, упав куда-то в пустоту под рёбрами. Медленно протянул руку и поднял её. Небрежный, колючий почерк с острыми буквами не оставил сомнений. «Отец снова попал в отделение полиции. – Мама». Презрительный, короткий смешок, больше похожий на хрип, вырвался наружу. Я скомкал клочок бумаги в плотный шарик, ощущая, как в кончиках пальцев концентрируется злость и раздражение. С силой швырнул его за диван, словно избавляясь от чего-то грязного и мерзкого. Вполне в его духе. Вечный пьяный сценарий. Либо ввязался в драку в замызганном баре, не поделив рюмку с каким-то забулдыгой, либо снова пытался стащить из магазина банку дешёвого пива или пачку сигарет. Ничего нового. Цикл, замкнутый в порочный круг. Переживать за этого отброса не хотелось, да и смысла не было. Лишний раз трепать свои нервы? Нет уж. Если его закроют, то никому хуже не станет. Даже наоборот, какая-то тёмная, стыдная часть меня этого искренне желала. Встряхнув головой, я попытался отогнать мрачные мысли. Теперь же я мог с чистой совестью сосредоточиться на предстоящей прогулке. Уйдя в ванную комнату, я с глухим щелчком намертво запер за собой дверь. Этот маленький ритуал давал призрачное ощущение контроля. Подошёл к мутному, покрытому разводами зеркалу. И тут странное, непривычное волнение сковало грудь тугой стальной пружиной. Сердце застучало глухо и часто, как у девчонки перед первым свиданием. Можно ли считать приглашение Баттерса чем-то хорошим? Шепот разума был настойчив: за хорошее нужно платить. Всегда. Но что он захочет взамен? Эта мысль впилась в сознание, не давая покоя. Кеннет Маккормик, парень, отражавшийся в зеркале, был далёк от глянцевых идеалов. Мои волосы, скорее грязно-пшеничного оттенка, небрежно топорщились, напоминая взъерошенную шерсть дикого волчонка, не то что шелковистые пряди Баттерса. Я тяжело вздохнул, устало прикрыв глаза. Горячая ванна… мысль об этом, как ласковое прикосновение, вызвала мимолетную дрожь, пробежавшую по позвоночнику. — Ну и отстой, — прошептал я беззвучно, лишь губы дрогнули в убогом полумраке комнаты, подхваченные эхом капающего крана. Фиолетовые тени глубоко залегли под глазами. Неизменная плата за бессонные ночи, наполненные чужими криками и оглушительным грохотом. Нос с лёгкой горбинкой казался кривым и уродливым в этом искажающем стекле. Впалые щёки, резко очерченные скулы, светлая щетина, усеивающая клоками подбородок – всё кричало о запущенности, о жизни, проживаемой на износ. Я не парень с обложки. Не тот, от кого девчонки визжат в приступе восторга. Я открыл кран. Ледяная вода, обжигая холодом, с шумом хлынула в раковину. Единственная «роскошь», которую долги еще не отняли, в отличие от горячего душа. Ополоснув лицо, я машинально потёр кожу, отчаянно пытаясь стереть ненавистные веснушки, эти рыжевато-коричневые крапинки на переносице и щеках. Они были клеймом, выжигающим на мне печать уродства. Но тщетно. От трения они лишь багровели, проступая еще ярче. Веснушки, как мелкие созвездия, упрямо отказывались покидать свой небосвод, напоминая о несовершенстве. Сбросив потрёпанный свитер, нитки которого в нескольких местах вылезли, я принялся за мытьё тела, водя по нему влажной, грубой тряпкой – мочалки здесь не водились. Вода сводила кожу и мышцы, заставляя тело содрогаться крупной дрожью. Я морщился, стискивая зубы, останавливаясь, чтобы перевести дух, согреть окоченевшие пальцы. Потом снова начинал водить тряпкой по худощавому телу. Ребра выпирали, как обручи на бочке. Ключицы острыми дугами выступали над впадинами грудной клетки. Под тонкой, почти полупрозрачной кожей, похожей на старый пергамент, чётко проступала синеватая сеть вен. Шрамы. Синяки свежие и желтеющие. Неровная, уродливая карта побоев, не то отцовских, не то уличных, не то и вовсе случайных. Волна острого отвращения к себе подкатила к горлу. Но какое это имело значение? Для тех похотливых придурков, готовых платить за минуту псевдоласки, я был лишь тёплым телом под ними. Дышащей куклой. Им было плевать на синяки или на душу, спрятанную где-то глубоко внутри этого избитого сосуда. Я швырнул мокрую тряпку в раковину, глядя на своё отражение с немым вызовом. Ну и пусть. Лишь бы платили. Хотелось бы верить, что Баттерс не один из них… хотя бы чаевые оставит или не вырвет клок волос как некоторые. — Диски, — произнёс я вслух, пробуя это слово на вкус. Оно казалось хрупким, странно приятным на фоне моих обычных мыслей. В уголках губ тоже мелькнула робкая улыбка, когда я вспомнил, как Баттерс смущённо задавал тот вопрос в школьной столовой. Внутри вдруг разлилось тепло. Возможно, этот раз не будет настолько отвратительным, как обычно. Я невольно потянулся к затылку, слегка сдвинув брови к переносице, пытаясь согнать эти опасные, сладкие иллюзии. После водных процедур, ну, если быть точнее, ледяного обтирания грубой тряпкой, от которого кожа покрылась мурашками и гудели зубы, я натянул влажную от сырости одежду. Мокрой ладонью резко провёл по непокорным прядям волос, пытаясь прижать их к черепу, но они тут же взъерошились снова. Бросив эту затею, отвел взгляд. Пора идти. Громко, с надрывом шмыгнув носом, в котором еще щипало от холода, я вытолкнул себя за порог «дома». А он, будто старый пес, недовольный ранним пробуждением, вновь заворчал скрипом гнилых половиц, но тут же, смирившись, замолк. Погода не просто не улучшилась. Тучи только плотнее сгустились, стали тяжёлыми, свинцово-чёрными, налитыми до краев обещанием ливня. Я глянул вверх и вздохнул, уже физически ощущая, как сырость пропитает меня до костей задолго до возвращения «домой». Машин на улицах будто поубавилось, или просто мой взгляд скользил мимо них, поглощённый навязчивым образом тех светло-голубых, невероятно ясных глаз. Они смотрели на меня утром без тени отвращения или насмешки, а совсем наоборот. Смотрели так тепло, с тихим, искренним сочувствием, как будто видели что-то скрытое, недоступное другим. Так на меня не смотрел никто и никогда. Дурацкий Баттерс. Если это ловушка, тонкая паутина для простака, или изощрённая издёвка, то он вложил в образ невинного мальчишки просто титанические усилия. Эта чистота во взгляде, эта открытость... Они казались слишком настоящими, чтобы сомневаться. Подойдя к школьным воротам, я на мгновение замер, окидывая двор быстрым, натренированным взглядом. Никаких признаков Картмана или его гиен. Словно камень свалился с души. Плечи сами собой расправились, лёгкие вдохнули полной грудью прохладный, влажный воздух. Начал расхаживать вдоль ограды, из стороны в сторону, чувствуя под ногами хруст гравия. Мысли вертелись вокруг одного вопроса: зачем я пришёл? Может, тайно надеялся, что он вдруг предложит какую-нибудь несложную работу и щедро заплатит наличными? Или… или в глубине души теплилась другая, более странная надежда. Я смогу найти друга? Я резко поджал губы в тонкую белую полоску, ощущая, как это незнакомое, почти крамольное слово «друг» закрутилось вихрем в голове. Раньше мне не приходилось об этом всерьёз размышлять. А как, интересно, должны вести себя друзья? Что они делают? О чём говорят? Помотал головой, будто отгоняя назойливую муху. Нет, об этом лучше не думать. Не строить воздушных замков. Иначе начну придумывать себе всякое, а потом, как всегда, буду корчиться от боли, когда мои глупые ожидания разобьются о реальность. Снова разочаруюсь в себе. — Ты пришёл! Голос прозвучал неожиданно близко, звонко, прорезая сырую тишину. Если бы я до этого никогда не слышал Баттерса, то поклялся бы, что это была девчонка. Такой высокий, зычный, с лёгкой, почти музыкальной дрожью от возбуждения. Я обернулся. Стотч стоял буквально в двух шагах от меня, его лицо сияло широкой, беззаботной улыбкой, освещая мрачный вечер. Светло-голубые глаза, такие же ясные и глубокие, как утром, искрились неподдельной радостью. Светлые волосы были мягко уложены, чёлка аккуратно падала на лоб. В его позе лёгкая сутулость, чуть сведённые внутрь плечи, быстрые, порывистые движения рук. Было что-то трогательно, совсем не мальчишеское. Он переминался с ноги на ногу, как будто не мог сдержать внутреннего нетерпения. — Ещё бы, — буркнул я, нарочито глухо и безучастно, стараясь спрятать внезапный всплеск чего-то похожего на… облегчение? Но моего спутника явно не смутил тон. На фоне его звонкого фальцета, мой собственный, хриплый и чуть надтреснутый голос вдруг показался мне необычайно грубым, мужественным. Это неожиданное сравнение слегка приободрило. — Кстати, у тебя дома есть дивидишник? — Не дожидаясь ответа, он стремительно шагнул ко мне, его рука с неожиданной силой и уверенностью вцепилась мне выше локтя. Его пальцы были тёплыми даже через ткань куртки. Лёгким движением он развернул меня и повёл за собой, задавая стремительный темп. Мне пришлось засеменить, чтобы не отстать. Пусть он был ниже ростом, его шаги были удивительно широкими и пружинистыми, полными энергии. Он вёл меня в направлении, которое было мне совершенно незнакомо, и в его порыве, в том, как он держал мою руку не как парень парня, а с какой-то бесхитростной, почти девичьей непосредственностью, чувствовалась странная смесь наивности и решимости. — Нет, только телик, — отозвался я, мой голос прозвучал приглушённо. Я не сводил глаз с Баттерса, заворожённо наблюдая, как эмоции играют на его лице быстрыми тенями. Его брови взметнулись вверх от разочарования, затем губы сложились в лёгкую дугу задумчивости. Он явно был чём-то глубоко взволнован. — Ну тогда... — Он слегка замялся, потупив взгляд, и на его фарфоровых щеках лёгкой пудрой проступил нежный румянец. — Мы можем прийти ко мне, посмотрим «Бетмена». — Он произнёс это почти шёпотом, подняв на меня свои огромные глаза с вопросительной надеждой. Я удивлённо вскинул брови, ощутив лёгкий толчок недоумения под рёбрами. Такое неожиданное, почти интимное предложение порядком озадачило. Отказываться? Глупо. Тем более я готов был хвататься за любую соломинку, за любую отсрочку возвращения в холодные стены «дома». Даже за эту, призрачную и странную. — Ладно, я не против, — согласился я после мгновенной паузы, сделав едва заметный кивок. Если Баттерс и потребует моих услуг позже, он единственный, кому я... может, даже сделаю скидку. Забавно, конечно, что под таким предлогом. Очаровательно и как-то по-детски. Всяко лучше школьного туалета или грязной стены за спортзалом. — Здорово, мы отлично проведём время вместе! — Этот невысокий мальчишка буквально расцвёл, его лицо озарилось лучезарной улыбкой до ушей, обнажив ровные белые зубы. И тут что-то острое вонзилось мне между рёбер. От неожиданности я резко, почти с хрипом, выдохнул носом, непроизвольно сжав кулаки. Словно кто-то ударил под дых. Надеюсь, эта гримаса боли осталась незамеченной в его сияющем энтузиазме. — Да, однозначно, — пробормотал я почти беззвучно, больше для себя, глядя куда-то мимо его светлой головы. Непонятное, коварное доверие начинало пускать корни где-то в глубине. Но здравый смысл бил тревогу глухим набатом внутри: Нельзя! Опасно! Нужно железной рукой держать чувства взаперти, под семью замками. Тогда точно не будет больно. Боль? Странно... Может, я просто хочу хоть что-то почувствовать? Даже если это боль? Хоть намёк на то, что я жив? Мрачность неосвещённых переулков, продрогших стен и серого неба казалась менее гнетущей рядом с этой блондинистой макушкой. Он шёл, безудержно болтая, жестикулируя тонкими руками с изящными запястьями. Его голос лился непрерывным потоком. Он и правда поразительно напоминал миловидную, очень говорливую девчонку, застрявшую в теле мальчика. — ...И вот после этого я больше никогда не танцевал чечётку, — закончил он очередную историю, о которой я слышал лишь обрывки сквозь шум собственных мыслей. — Чечётка? — Переспросил я механически, не отрывая взгляда от его профиля. Не из интереса, нет. Скорее, чтобы дать ему повод продолжить этот сладкий, бессмысленный лепет, а мне украдкой, без тени угрызений, изучать Стотча. Впивался взглядом в мягкие, почти женственные очертания его лица: округлый подбородок, плавную линию скул, маленький аккуратный нос. Его густые ресницы, не чёрные, а теплого каштанового оттенка, отбрасывали лёгкие тени на щёки. Я мысленно отмечал родинки: крошечную точку под левым глазом, чуть побольше на правой скуле и две почти рядом на подбородке. Привычка. Во время «работы» я всегда изучаю лица клиентов. Подмечаю морщинки, шрамы, форму бровей, родимые пятна. Раньше на случай фоторобота, потом это стало навязчивым ритуалом. Парень неожиданно поймал мой пристальный взгляд. Лёгкая краска снова залила его щёки, но он... к моему удивлению, не отвернулся. Наоборот, он стал чаще, почти настойчиво, пытаться встретиться со мной глазами, словно ища в моих ответ. Правда, не знаю, что он там мог разглядеть кроме усталой пустоты, пары грязных луж зрачков да веснушек, беспорядочно рассыпанных по моему носу и щекам. Вдруг Баттерс резко остановился, заставив меня чуть не налететь на него. Я огляделся. Мы уже стояли перед небольшим, неприметным магазинчиком, затерявшимся между жилыми домами. Краска на стенах облупилась, обнажив серый, больной бетон. Крыша, покосившаяся и поросшая мхом, выглядела древнее времени, будто пережила не только мамонтов, но и динозавров. Я медленно повернул голову к своему спутнику, удивлённо вскинув брови. Глаза Баттерса в этот момент вспыхнули таким ослепительным, почти фанатичным восторгом, что, казалось, могли бы воспламенить мою поношенную куртку. В них горел искренний, детский огонёк обожания, направленный на это убогое зрелище. — Это он? — Тихо спросил я, пытаясь вытащить его из экстатического транса, в который он погрузился, созерцая ветхий магазин. Тот энергично кивнул, его рука снова схватила меня выше локтя с удивительной для его хрупкости силой. — Да, точно он! — бросил Баттерс на ходу, уже таща меня к покосившейся двери, как будто я мог усомниться после его кивка, полного священного трепета. Интересно, часто ли ему приходится так все разжевывать? Или я просто... особенный случай в его вселенной? Внутри магазинчика воздух был густым и противоречивым. Резкий, едкий запах дешёвого средства для мытья полов, с оттенком хлора и искусственной лимонной свежести, смешивался со стойким шлейфом бензина, будто кто-то недавно заправлял мотор прямо у кассы. Ряды светло-серых, пыльных металлических стеллажей уходили вглубь, уставленные коробочками дисков абсолютно всех цветов. Коллекция была хаотичной и напоминала музей. Мои пальцы непроизвольно сжались, возникло почти физическое желание протянуть руку, ощутить шершавость материала, вес пластика, рассмотреть каждую обложку, каждую мелкую деталь графики. Я подавил этот странный порыв, с усилием опустив руки по швам, и остался стоять рядом с Баттерсом, который погрузился в мир пластмассовых сокровищ. Он застыл перед стеллажом, его глаза, огромные и светлые, бегали по полкам с благоговейным восторгом. Он тихо ахал, вздыхал, его губы беззвучно шевелились, читая названия. Его пальцы трепетно вибрировали в воздухе в сантиметре от коробочек, боясь коснуться. Отчего-то внутри вспыхнуло острое, почти болезненное желание его сфотографировать. Сфотографировать то, как он выглядел сейчас. Весь светящийся изнутри чистой, детской страстью к этим круглым кускам поликарбоната, специфично пахнущим химией. Завораживающе. Я никогда не видел, чтобы кто-то так искренне, так самозабвенно любил нечто столь... обыденное. Стоило мне на секунду отвести взгляд, чтобы осмотреться и светлая макушка Баттерса исчезла. Лёгкая паника сжала горло. Я забеспокоился, начал бродить между стеллажей, вглядываясь в проходы, ища знакомый силуэт. Забрёл в дальний угол., в «отдел для женщин за сорок», как гласила кривая бумажка под потолком над полками. Обложки пестрели приторными розовыми тонами и изображениями неестественно накачанных мужчин с маслянистым загаром и зубастыми улыбками. От этой слащавой пошлости и фальшивой чувственности подступила тошнота. Чёртово болото из слезливых мелодрам и дешёвой похоти. Спустя пару напряжённых минут я наконец высмотрел его. Он стоял у другого стеллажа, совершенно спокойный, уставившись на одну коробочку, будто и не пропадал. Казалось, он не видел и не слышал меня, но... его поза, лёгкий наклон головы. Он явно чувствовал моё присутствие рядом. Однозначно. — Прикольный, — прошептал он на выдохе, не отрывая взгляда от диска. Я подошёл ближе: «Звёздные войны: Эпизод 3 - Месть ситхов». Кинул беглый взгляд на ценник и присвистнул сквозь зубы. Трёхзначная цифра ударила по сознанию, грубо возвращая в реальность, где мечты разбиваются о беспощадность капитализма. Но я запомнил место. Зачем? Не знаю. Просто чтобы хоть что-то яркое, кроме его глаз, отпечаталось в памяти об этом странном дне. Я тихо вздохнул. Сам не понимал, что со мной. Два слова связать не мог. А ведь в моей «профессии» болтовня ключевой инструмент. Сегодня все навыки словно испарились. Наконец, после ещё получаса блужданий и непрерывного потока восторженной болтовни Баттерса о режиссёрах, актёрах и спецэффектах, он сделал выбор. Купил два диска: один про Бэтмена и... мультфильм про сбежавших из зоопарка животных. Я бы сказал, что не люблю мультики, но правда в том, что я их просто не смотрел. Сюжет, описанный на обороте коробки мелкими буквами, показался неожиданно забавным, полным абсурдного юмора. Я машинально улыбнулся уголком губ, мельком прочитав его. Дорога к дому Баттерса стёрлась в серой пелене. Я не видел асфальта под ногами, не считал машины, не замечал домов. Мой спутник нёсся потоком сознания: зачитывал вслух описания с коробок, цитировал рецензии, строил теории о сюжете «Бэтмена». Я шёл рядом, молча, изредка кивая. Вникать в суть не получалось, да и не хотелось. Я просто слушал его голос, такой высокий, чуть взволнованный и ловил себя на мысли, что не хочу, чтобы он замолкал. Этот звук был... успокаивающим. На нос упала холодная капля. Потом ещё одна. Зашипели по асфальту первые редкие пятна. — Дождь, — сказал я самое логичное и единственное слово за последний час. Баттерс вздрогнул, как от выстрела, и с неподдельным, почти животным ужасом уставился в свинцовое небо. Он резко ускорил шаг, вжав голову в плечи, словно пытаясь стать меньше. Я удивлённо похлопал ресницами. — Боишься промокнуть? — спросил я, только сейчас осознав, что на нём лишь тонкая кофта поверх рубашки. Безрассудный или кандидат на пневмонию. Он резко, испуганно замотал головой и выдавил затравленную улыбку. И снова этот острый укол под рёбрами, тупая, сжимающая боль. Я тяжело вздохнул. Холодный ветер уже шквалом хлестал по лицу, смешиваясь с первыми каплями. — А, нет, просто... вдруг гром будет, — пробормотал блондин, крепче прижимая к груди драгоценные коробочки. Я взглянул на низкие, тяжёлые тучи, чуть сдвинув брови. Неужели он банально боится грозы? Действие опередило мысль. Я сдёрнул свою потрепанную куртку, о состоянии которой сейчас не волновался, и накинул её ему на голову и плечи, как плащ-палатку. Крепко схватив его тонкую, почти хрупкую руку выше запястья, я рванул вперёд, увлекая его за собой. Он сначала ахнул от неожиданности, широко раскрыв глаза, но потом уголки его губ дрогнули в едва уловимой, смущённой улыбке, и он засеменил рядом, стараясь не отставать от моего широкого шага. Баттерс уже бежал, смотря на меня украдкой. Щёки его пылали румянцем, может от лихорадочного бега, от холодного ветра или от чего-то ещё, я не знал. Дождь обрушился с неистовой силой. Холодные струи били по лицу, капли с громким шлепком разбивались об асфальт, превращаясь в мутные лужи. Фонари по обеим сторонам мёртво молчали, их стекла были грязными и непроницаемыми. Единственным светом в этой внезапно наступившей, промозглой темноте казался он сам. Этот лучезарный, мокрый парнишка рядом, чья рука доверчиво лежала в моей. «Нельзя, чтобы солнце потухло», – упрямо стучало в висках. Вдалеке, за пеленой косого дождя, проступили очертания дома. Аккуратный, приземистый, с подкрашенными ставнями цвета морской волны и идеально подстриженным газоном, на котором не валялось ни единого опавшего листа. Живой плакат благополучного среднего класса. Когда Баттерс открыл дверь, то изнутри повеяло... теплом. Не только физическим, от работающих батарей, но и атмосферным. Свет от ламп под тканевыми абажурами лился мягко, и эта тишина... Она висела осязаемо, почти как у меня, но без того гнетущего, прогорклого привкуса запустения и ожидания скандала. Здесь она была чистой, выстиранной. Я нагнулся, с трудом стаскивая промокшие насквозь кеды, стараясь не капнуть на безупречно чистый, пахнущий цитрусами паркетный пол. Краем глаз заметил на себе взгляд Баттерса, который скользнул по моим ногам и так же быстро метнулся в сторону, к аккуратно сложенным газетам на тумбочке. Смотрит, как на диковинного зверя, и тут же отводит глаза. Стесняется? Или боится? — А твои родители... они...? — выдохнул я, с усилием разгибая спину. Вода с волос стекала за воротник свитера, вызывая знакомое, противное ощущение ледяной ползучести. — Не знаю, отец на работе, мама... — он запнулся, потупив взгляд в пол, пальцы нервно переплелись перед собой, — занята? — Ладно, как скажешь, — кивнул я, делая вид, что принял этот уклончивый ответ за правду. Но его сгорбленные плечи, скрещенные руки говорили о многом. Любопытство повело меня дальше по коридору. Стены были увешаны фотографиями. Семейные портреты, Баттерс в разном возрасте: на велосипеде, за ужином на день благодарения, в костюме на каком-то другом празднике... Но что-то било в глаза, резало своей нелепостью. Многие фото были изорваны и неряшливо склеены скотчем. Кто-то методично, с почти маниакальной тщательностью, вырезал его с фотографий. Жутковато. Я машинально протянул руку, кончиками пальцев едва коснувшись холодного стекла одной из рамок рядом с рваным краем, где когда-то, наверное, стоял его отец. Ощущение было странное, как если бы касался шрама. — Ты наверно замёрз... и это из-за меня, — прозвучал его высокий, чуть дрожащий голос почти у меня за спиной. Я резко обернулся. Баттерс стоял, почти не промокший. В его чистых, ухоженных руках он держал мою куртку. Теперь она висела тяжёлым, мокрым, грязно-оранжевым тряпьём. Пятна неизвестного происхождения, потёртости на локтях, торчащие нитки, всё это кричало о чужеродности, о вопиющем несоответствии этого предмета чистой, вылизанной до блеска обстановке его дома. Словно дохлая, облезлая лиса, пойманная в сети и притащенная в гостиную. Я с трудом сдержал гримасу отвращения. И к вещи, и к себе самому, и к той грязи, что я принёс сюда. Я отрицательно помотал головой, как мокрая собака, чувствуя, как капли с волос разлетаются в стороны, продолжая свой путь с шеи к спине. Привычный, изматывающий дискомфорт. — И всё же, лучше принять горячую ванну, Кенни, — Баттерс упрямо поджал губы, сдвинув светлые брови в строгую складку. Его глаза, обычно такие открытые, смотрели непреклонно, но при этом опять скользнули по моему мокрому свитеру и тут же переключились на что-то в другой стороне. Спорить было бессмысленно, я понял это по его позе. Он стоял чуть впереди, слегка наклонив голову, руки сжаты в кулаки у боков, будто готовый преградить путь. — Раз ты настаиваешь, — пожал я плечами и развёл руками в стороны в немом жесте пустоты, — но у меня нет сменной одежды. — Было бы странно, если бы она была. Моя мокрая куртка уже лежала комом на резном комоде у входа, жалким, мрачным пятном на этой кричащей чистоте. — Можешь взять мою! — выпалил Баттерс, и его лицо мгновенно вспыхнуло ярким румянцем, словно он осознал дерзость, почти интимность такого предложения. Он потупил взгляд, нервно теребя край своей аккуратной рубашки. — Ну... Ладно, — неохотно согласился я, сделав глубокий вдох этого стерильного воздуха. В этом точно был подвох, только какой, пока загадка. Но альтернатива в виде сырой одежды и озноба была хуже. Блондин тут же расцвёл. Широкая, искренняя, почти детская улыбка озарила его лицо, а голубые глаза заблестели, как промытые дождем незабудки. Он осторожно, почти с благоговением, протянул руку и взял меня за запястье. — Пойдём! — И он потащил за собой по коридору, где его шаги внезапно стали лёгкими, почти прыгающими от неожиданной радости. Я шёл следом, ощущая странное сочетание неловкости и чего-то ещё. Ванная комната встретила нас плотной волной тепла. Светлая, почти белая плитка, сверкающие хромированные краны и ручки, воздух, насыщенный нежным, сладковатым ароматом шампуня с оттенком ванили. Я невольно расслабил напряженные плечи, позволив этому всему проникнуть под кожу. — Располагайся, — торопливо бросил Баттерс, уже отступая к двери, его взгляд скользнул по ванне и тут же убежал в угол. — А я сейчас принесу вещи, — Он развернулся так резко, что чуть не споткнулся о невысокий порог, едва удержав равновесие, хлопнув ладонью о дверной косяк. Его светлые волосы взметнулись от неловкого движения. Я не сдержал тихого, хрипловатого смешка, наблюдая эту забавную, трогательную суету. Уголки моих губ сами потянулись вверх. Гости явно редки в этом безупречном доме. Он так старается. Искренне. Мило до щемящей боли где-то под рёбрами. Тепло и запах ванили были чужими, но притягательными, как обещание чего-то давно забытого, утраченного. Дверь за Баттерсом тихо притворилась с мягким щелчком, оставив меня наедине с гулкой тишиной, сероватой плиткой и собственными догадками, которые тут же навалились с новой силой. Мысль о том, что может случиться дальше, пронеслась вихрем, острая и неприятно знакомая. Зачем он пригласил? Зачем дает свою одежду? Зачем эта... навязчивая, почти материнская забота? Старая, въевшаяся в кости, как ржавчина, логика подсказывала единственный ответ: всё имеет цену. Всегда. И его наивная доброта, его сияющие, то и дело ловящие меня взглядом глаза, всего лишь другая форма расплаты. Более изощрённая, прикрытая улыбкой, но с той же сутью. А он? Баттерс? Что ему нужно? Тот же Картман, только в упаковке невинности и с хорошими манерами? Или... или он просто стесняется? Стесняется попросить прямо то, что обычно берут силой или за центы? Ведь он видел, какой я. Весь город видел. Я снял свитер, оставив его лежать у своих ног. Рука сама потянулась к поясу влажных, холодных джинс. Пальцы дрогнули, зацепившись за металлическую пуговицу. Если это плата... Голос разума, хриплый и циничный, как скрип несмазанной двери, заглушал робкий шёпот чего-то нового, тёплого и пугающего своей неопределенностью. Так привычнее. Так понятнее. Отдашь тело и сохранишь иллюзию... чего? Дружбы? Глупость несусветная. Но если так он захочет «оплатить» этот вечер, этот фильм, эту роскошь горячей ванны... почему бы и нет? Хуже школьного туалета или вонючей подворотни точно не будет. И, возможно, тут даже... аккуратнее. Пока хозяин отсутствовал, я окинул оценивающим взглядом полочки. Ряды пёстрых баночек и флакончиков резали глаз кричащими наклейками. Все стояло с пугающей математической точностью, бутылочки с шампунем и гелем для душа выстроились по росту, как солдаты на параде, этикетками строго наружу. Надписи на них вопили приторными обещаниями сияющей кожи, блеска волос и неотразимости. В памяти вдруг всплыли те самые пошлые обложки дисков в магазине. Одинокие женщины и их «идеальные мужчины» с накачанными телами и дежурными улыбками. От внезапного приступа отвращения к этому фальшивому миру я высунул язык, словно пробуя на вкус эту липкую сладость лжи. Её привкус, едкий и навязчивый, оставался на кончике языка, пока лёгкие, быстрые шаги в коридоре не вернули меня в реальность ванной комнаты. Услышав приближение, я резко обернулся к двери, поймав себя на остром чувстве незаконного вторжения в чужое, слишком личное. Словно вор, застигнутый на месте преступления, чья добыча это чужое нижнее бельё. — Надеюсь, они подойдут... — затараторил Баттерс, врываясь в комнату с аккуратной стопкой вещей в руках. Он не смотрел мне в глаза, его взгляд блуждал где-то между моими плечами и кафелем, но на миг задержался на обнаженном торсе, прежде чем метнулся в сторону. — Ты ведь высокий, в отличие от меня... — Он снова густо покраснел, избегая прямого взора, и нервно поправил невидимую складочку на верхней футболке стопки. Его пальцы слегка дрожали. Опять этот румянец. Словно девчонка. — Всё в порядке, — сказал я нарочито мягко, намеренно сглаживая привычную хрипотцу в голосе, и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Спасибо тебе большое, Баттерс. — Я слегка наклонил голову, ловя его ускользающий взгляд, пытаясь установить зрительный контакт. Баттерс похлопал длинными, светлыми ресницами, неуверенно закивал, словно не веря в искренность благодарности. Протянул стопку. Чёрная футболка и тёмно-серые спортивные штаны. Я взял одежду, намеренно задержав свои пальцы на его руках дольше необходимого, позволив кончикам скользнуть по ним при передаче. У парня напротив залились румянцем не только щёки, но и кончики ушей. Спустя пару долгих мгновений, руку он убрал. Подумалось, что он очень... нежный. Будет тяжело, если... Но, возможно, даже приятно? Обойдется без привычной грубости, без боли. Я не спешил прикрыться одеждой, оставаясь в расстёгнутых джинсах и без верха, давая ему время рассмотреть, если захочет. Я ведь просто товар, кусок мяса. — Хорошо, — проговорил он глухо, наконец-то бросив на меня быстрый, скользящий взгляд и тут же отводя его,, делая шаг назад к двери. — Я буду в гостиной... скажи, как выйдешь, ладно? — Он уже повернулся, чтобы уйти, его спина выглядела напряжённой, плечи подняты к ушам. Что-то щёлкнуло внутри. Цинизм, любопытство, а может, та самая новая, опасная теплота. Не разобрать. Я двинулся за ним, шаг был плавным, почти бесшумным. Инстинктивно, почти не думая, протянул руку и легонько, но достаточно крепко, взял его за запястье. Он замер и медленно обернулся. Его глаза, огромные и растерянные, округлились от чистого, неподдельного удивления. В них читался вопрос и какая-то детская тревога, но не отвращение. — А ты не будешь со мной? — спросил я нарочито спокойно, глядя прямо в его смущённое лицо, чувствуя под пальцами учащённый пульс на его тонком запястье. Большим пальцем я слегка провёл вверх по его коже. — Примем ванну? Вместе веселее. И ты говорил, чтобы я не простудился. Сам-то не замерз? — Я чуть наклонился ближе, понизив голос до интимного шепота. — Вода горячая... приятная... — А-а... — Звук, похожий на писк, застрял у него в горле. Если бы к его лицу поднести спелый помидор, отличить от него было бы невозможно. Алое зарево залило бледную кожу щёк, шеи, ушей ещё сильнее, достигнув невиданного накала. Мне даже показалось, что от него исходит ощутимый жар. Он замотал головой с такой силой, что светлые пряди хлестнули его по пылающим щекам. — Что ты! Я... я не промок ведь! Я сухой! Я... я потом! Может быть! — Он старательно уставился в угол под потолком, отводя глаза, словно там был написан ответ на мой вопрос. Его рука дрожала в моей, но он не пытался вырваться. Дрожь была мелкой, частой, как у пойманного зверька, но не испуганного, а взволнованного. — Хорошо, — я мягко, но не сразу, отпустил его запястье, позволив своей ладони медленно скользнуть уже вниз, к кисти, едва коснувшись пальцев, прежде чем убрать руку. — Но не стесняйся, если передумаешь. Дверь не заперта. Он неловко, почти комично кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и буквально выпорхнул из ванной, притворив за собой дверь с тихим, но решительным щёлчком. Слышно было, как он прислонился к ней спиной снаружи и тяжело дышал пару секунд, прежде чем его шаги затихли в коридоре. Оставшись один, я вздохнул и принялся раздеваться. Стыд, острый и жгучий, накатил тошнотой при виде собственного тела в большом, чистом зеркале напротив. Эта грязь, эти отметины казались уже частью меня, неотъемлемой и позорной. Надеюсь, мне не придётся... марать его. Горячая вода, хлынувшая из крана, обожгла кожу приятным, почти болезненным щипком. Мурашки побежали по замёрзшему телу. Чувство домашнего уюта, столь чуждое и давно забытое, стало разливаться по венам тёплой волной, медленно смывая внутренний холод, сковывающий душу годами. Что может быть блаженнее горячей ванны после не просто тяжелого дня, а после тяжелой жизни? Я погрузился глубже, закрыв глаза, позволив воде сомкнуться над головой на мгновение. Кожа под водой размягчилась, порозовела. Облака пара клубились над поверхностью, просачивались сквозь пальцы, нежно щекоча ладони влажным теплом, когда я поднял руки. Я смывал с себя всё, что только могло сойти. Въевшийся запах дождя, уличной пыли, липкий холод. К чужим, пахнущим ванилью банным принадлежностям мылу в мыльнице, гелю в прозрачной бутылке с завинчивающейся крышкой я не притронулся. Они казались слишком личными, слишком... его. После того, как помылся, я выбрался из ванны. Стоял, вытирая волосы чистым и пушистым полотенцем цвета слоновой кости, перед всё тем же большим зеркалом, теперь затянутым пеленой пара. В затуманенном отражении проступал уже другой парень. Не такой серый, не такой измождённый. Даже взгляд, обычно колючий и настороженный, казался менее острым, чуть размытым, чуть... более спокойным. Может самообман? Я тяжело вздохнул. Взгляд скользнул на аккуратную стопку его одежды, лежащую на стиральной машинке, а затем на плотно закрытую дверь ванной. За ней ждал он. Его дом. Его странные, тревожные взгляды и эта необъяснимая близость. Ночь, вне всякого сомнения, только начиналась и обещала быть долгой. И запоминающейся. Как первый, обжигающий глоток воздуха после долгого, мучительного удушья.