Урод.

Мой взгляд вдруг застрял, зацепившись за стопку. В мерном свете потолочного плафона, ласковом и медовом, покоилась на крышке стиральной машины идеально сложенная одежда. Свет обволакивал ее, проникая в каждую безупречную складку, заставляя ткань мягко светиться изнутри, словно это был не просто набор вещей, а нечто священное, неприкосновенное, выверенное до миллиметра. Я застыл, и пальцы сами собой сжались в тугие кулаки у бедер. Ногти впиваясь в ладони. А потом взгляд сорвался вниз, упав на мокрую, грязную кучу тряпья, бесформенно расползшуюся у моих босых ног. Горячая, густая волна стыда подкатила к горлу, ударила в виски. Вот он, материальный итог моей жизни - этот вялый комок изношенной ткани, пропахший потом, пылью и тухлой безнадежностью. Что-то глубоко грустное и унизительно острое сжало глотку. По спине, от копчика до первого шейного позвонка, пробежал леденящий озноб, заставив всё тело вздрогнуть мелкой, предательской дрожью. Я хрипло, почти беззвучно выдохнул и потер затылок, чувствуя, как непослушные вихры снова встают дыбом под прикосновением. Почти на автомате, с показным безразличием, я легонько ткнул носком в сырую, холодную на ощупь груду. Она с противным хлюпающим звуком съехала, уползла в угол, оставив на полу мутный влажный след, похожий на слизь гигантской улитки. И снова я поднял глаза к стопке. Мои пальцы, чуть дрогнув на весу, потянулись к самой верхней вещи, к футболке Баттерса. Кончики пальцев коснулись ткани. Это была чистота. Мягкость отглаженного хлопка, пропахшего не просто свежестью, а чем-то домашним, уютным, сладковатым ароматом порошка и тепла сушилки. Я взял футболку в руки. Она казалась невесомой. Тепло моих ладоней на этом идеальном полотне вдруг показалось кощунством, осквернением. Надеть ее… Это действие представилось мне вдруг актом немыслимой интимности, куда более значимым, чем любой поспешный секс в смрадном школьном туалете. Оно требовало какого-то внутреннего ритуала, чистоты, которой у меня не было от слова «совсем». Я замер, сжимая в руках мягкую ткань. Беспомощно я опустил глаза, пытаясь разглядеть себя в тусклом, искаженном водой отражении на плитке пола. Жалкая картинка плыла в мутных разводах: холщовая бледность кожи, резко проступающие ребра, и повсюду синяки. Целая галерея боли. Свежие, фиолетово-лиловые, будто впитавшие в себя цвет грозового неба, и старые, желто-зеленые, как гниющие листья, словно я и правда разлагался изнутри. Я тяжело, со свистом выдохнул, затушив этим звуком подступающую тошноту. Кончиками пальцев коснулся одного из самых темных пятен на ребре, чернильного, почти черного. Провел по нему, пытаясь стереть, содрать эту кляксу. Но краска была впитана намертво. Пока я размышлял, параллельно одевался, но как только дело дошло до футболки, я споткнулся на неприятной мысли. Как такое тело, полное увечий, кто-то вообще мог покупать? И тут же, из самой глубины, накатила волна зависти. Острая, белая, режущая как лезвие. Зависти к тем, чья кожа была гладкой, бархатистой, чистой. Достойной любви и прикосновений, а не грубых ударов и грязных сделок. — Баттерс! — Голос сорвался с губ громче, резче, чем я планировал, почти криком, эхом отозвавшись в кафельной коробке. За дверью мгновенно послышались торопливые, лёгкие шаги, как если бы кто-то сорвался с места, споткнулся и побежал. Я машинально провёл ладонью по взъерошенным волосам, пытаясь пригладить непокорные пряди, потрогал резинку чистых спортивных штанов, висящих на бёдрах, проверяя, не спадают ли. — Д-да? — Знакомый, чуть девичий звон донёсся из-за двери, взволнованный, приглушённый деревянной преградой. Мне пришлось наклониться, напрячь слух. — Зайди на секунду, — выпалил я, и мгновенно ощутил, как предательский жар прокатился по щекам, заливает шею, налипает на уши, превращая их в пылающие угли. Жутко. До тошноты, до холодного пота. Что это? Откуда? Я резко, почти болезненно, помотал головой, пытаясь сбить это дикое напряжение, это чувство, что я ломаюсь изнутри. Тихий, сдавленный звук вырвался из горла. Смешок над собственной слабостью? Или стон? Товар не должен смущаться. Товар функционален, предсказуем, лишён этих дурацких вспышек стыда. Такого не было никогда. Это было… неправильно. Опасный сбой в отлаженной системе выживания. Ручка двери медленно, с видимой и осязаемой неуверенностью повернулась. Лёгкий пар, ещё висевший в воздухе комнаты, заклубился у моих тощих, бледных лодыжек, цепляясь за них холодными влажными пальцами. Дверь приоткрылась, ровно настолько, чтобы в щели показалось его лицо. — Слушай, — начал я быстро, торопливо, слова спотыкались друг о друга, боясь, что он сейчас захлопнет эту самую дверь, — могу куда-то забросить своё тряпье? Если нет места, то… оставлю тут как есть или… — Голос застрял в горле комом нелепой паники. Я наконец увидел его. По-настоящему увидел. Баттерс стоял в проёме, щёки его пылали густым, пунцовым румянцем, заливавшим даже мочки ушей. Но его глаза… Светло-голубые, огромные, как горные озёра в ясный, холодный день. В них застыла немыслимая смесь. Ледяная, заворожённая неподвижность и глубокая, почти испуганная внимательность. Они не просто смотрели, они вгрызались, впивались в меня взглядом, но не по-хамски, не по-грязному, как я привык, а с какой-то трепетной, почти болезненной осторожностью. Словно я был хрупким фарфором, а не Кенни Маккормиком – поношенным, вечно мокрым и грязным инструментом для удовлетворения чужих потребностей. Будучи одетым в его чистую одежду, я вдруг стал для него… привлекательным? Глупости. Но в этом взгляде, в этой пламенеющей коже, в самой его позе, чуть склонённой вперёд, неустойчивой, готовой то ли шагнуть вперёд, то ли отпрянуть было что-то… иное. Не клиентское. Не потребительское. Что-то, заставившее моё сердце резко, болезненно ёкнуть и забиться чаще, гулко отдаваясь в висках, как молоток по гниющей трубе. Может… может я ему просто не безразличен? Или… или даже… Мысль застряла на самом краю сознания, не решаясь оформиться, обрести слова, но висела в запотевшем воздухе комнаты, как электрический разряд, смешиваясь с паром и моей дурацкой, преступной неловкостью. Я замер, прикованный к месту, не в силах отвести взгляд от его сияющих, испуганно-внимательных озёр. Товар не должен так реагировать. Товар не чувствует этого липкого тепла в груди. Я машинально потёр подбородок, ощущая под пальцами лёгкую, колючую щетину. Признак чего-то живого, неотшлифованного, не соответствующего образу идеального продукта. С каждой секундой догадка, нелепая и опасная, казалась всё логичнее, как пазл, складывающийся в неудобную, смущающую картину, которую я отчаянно не хотел видеть. Первое и, наверное, единственное железное правило: не влюбляться в клиентов. Очевидная глупость уровня «не дыши ядовитым газом», но хоть какая-то ржавая ограда от самого себя, от этой вечной дыры внутри, которая с жадностью и предательской надеждой ухватилась за это тепло. — Я… я закину в стирку? — тихо, почти шёпотом, спросил Баттерс, его голос дрогнул на последнем слоге, предательски выдав волнение, которое он, казалось, тоже пытался скрыть. Я, молча, резко кивнул, отводя взгляд в сторону, в безопасную пустоту кафельной плитки. Одним быстрым, почти грубым движением, стремясь вернуть себе контроль, натянул его футболку через голову. Мягкая ткань скользнула по коже. Она пахла свежестью, чем-то неуловимо его и чистым хлопком. Странно, но при нём, под его этим гипнотизирующим, разоблачающим взглядом, это действие вдруг потеряло прежнюю невыносимую неловкость. Одевание перестало быть актом прикрытия наготы используемой вещи. Оно стало… почти естественным. Как будто я имел на это право. Пугающая мысль. Блондин закопошился у груды моих грязных, пропахших потом и улицей тряпок, присев на корточки. Он аккуратно, с какой-то нелепой, трогательной бережностью подбирал их, как если бы собирал осколки дорогой вазы, стараясь не уронить. Я стоял, прислонившись к холодной раковине, и наблюдал за его спиной, за плавными, осторожными движениями рук. Казалось, он боялся повредить саму ауру вокруг моей одежды. Безмятежное спокойствие, ненадолго воцарившееся в маленькой ванной, казалось осязаемым. Приятная тишина, нарушаемая лишь шорохом ткани, наполнила лёгкие, согревая изнутри, как глоток крепкого, обжигающего кофе после долгой холодной ночи. Ещё один предательский момент комфорта. Кинув последний, почти дерзкий взгляд в зеркало, я отметил, что мое отражение в этой футболке выглядело чужим, неузнаваемым, но… менее жалким. Чуть более цельным. До рези в глазах обманчивая, опасная картинка. Я резко развернулся, будто бы отрываясь от нее с силой. Прохладный, застоявшийся воздух дома мгновенно обнял меня, пробравшись сквозь тонкую ткань рукавов. Мурашки побежали по коже. Футболка была черной, насыщенной, глубокой, как болото, поглощающее свет в полночь. Не припомнил, чтобы Баттерс носил что-то темнее своего привычного, наивного небесно-голубого. Замечал ли я вообще раньше, что он носит? До этого дня нет. Он был частью пейзажа, потенциальным источником денег, еды, минутного тепла. Теперь же каждая складка на его одежде, каждый оттенок казались важными, достойными расшифровки. Как будто пелена спала с глаз, и я впервые увидел цвет в этом сером, выцветшем мире. Опасное, предательское прозрение. — Ты как раз вовремя закончил кстати, я сделал нам закуски! Его голос – тёплый и искрящийся неподдельной, почти детской радостью – заставил меня вздрогнуть. Он уже стоял в дверном проёме, улыбаясь во весь рот, щёки пылали маком. Когда он успел меня обогнать? Или я просто слишком долго стоял, теряясь в ощущениях? В его глазах сияла такая надежда, такое чистое, незамутненное счастье, что мне невольно захотелось найти его источник. Неужели бутерброды с плавленым сыром могли так осветить человека изнутри? Какая наивная глупость. И какое… чертовски трогательное, хрупкое чудо. Как же просто, оказывается, сделать Леопольда Стотча счастливым. И как же страшно и стыдно это осознавать, когда в твоих карманах только холодная мелочь и грязь под ногтями. — Правда? — сорвалось у меня, и я тут же попытался заглушить этот хрипловатый надлом в голосе, эту предательскую трещину, которая всегда всё выдавала. — А я как раз проголодался. Голод был единственным оправданием, которое мой мозг, привыкший к обмену, смог выцепить из всполоха чего-то теплого и липкого под грудной костью. Баттерс лишь шире расплылся в улыбке, его щёки вспыхнули новым, смущённым румянцем. Он энергично махнул рукой, маня за собой. — Идём, — сказал он и повёл меня по коридору к лестнице. Дом с двумя этажами. Для меня, чья жизнь умещалась в одну промозглую комнату с вечным сквозняком, выдувающим последнее тепло, это было уже фантастикой. Чужой, упорядоченный мир, куда я вторгся, как вирус. И тут же, на краю восприятия, шевельнулось что-то. Словно чей-то взгляд скользнул по затылку. Невидимый, но ощутимый, как паутина на лице. Я машинально оглянулся через плечо. Пустой, полутемный коридор. Тишина. Паранойя, Кенни, просто паранойя, — прошипел внутренний голос. Но когда я снова повернулся, чтобы идти за Баттерсом, где-то наверху, за стеной, мягко, но отчётливо скрипнула половица. Как будто кто-то только что отступил на шаг. Шаги? Нет. Дом старый, он дышит, — попытался я убедить себя, но спина напряглась сама собой. Поднимаясь по ступенькам, я скользил взглядом по стенам, увешанным рядами пустых, пыльных рамок. Там, где должны были быть улыбающиеся семейные фото, теперь зияли вырванными зубами пустоты. Торчали уголки изодранных снимков, клочья бумаги, шрамы на теле этого слишком тихого дома. История боли, в которую я впивался глазами, лишь чтобы отвлечься от ощущения, что за мной следят. Прямо передо мной, на уровне глаз, тонкие прядки его светлых волос подпрыгивали в такт шагам. И снова этот запах. Свежий отголосок недавнего душа, смешанный с чем-то неуловимо его, чистым. Не духи, не одеколон. Что-то… природное. Запредельно свободное от химии и дешёвого мыла. Я пригнулся, делая вид, что поправляю слишком длинный рукав, и украдкой поднес нос к воротнику. Глубокий вдох. Да, он. Запах впитался в ткань. Хотелось поймать его, удержать в лёгких, запомнить, даже зная, что это последняя, самая непростительная слабость. И снова тот звук. Не скрип, а скорее шорох, будто ткань обтерлась о косяк где-то в конце коридора на втором этаже. Я замер на ступеньке, сердце на мгновение ушло в пятки. Баттерс, ничего не замечая, продолжал подниматься. — Моя бетпещера! — с гордостью, выдыхая слово, презентовал он, распахивая дверь. Комната обрушилась на меня чистотой. Стены цвета редкого ясного неба. Плакаты с неуклюжими пандами. Всё стояло на своих местах с почти военной точностью: книги под линейку, карандаши остро заточены. Не комната, а витрина. И в этой стерильной тишине чувство наблюдения нарастало, сжимая виски. Как будто сам воздух в ней был настороженным, выжидающим. — Кстати… — голос Баттерса сорвался, застряв. Он нервно теребил воротник рубашки, глядя на простыню, на пылинки в луче лампы, куда угодно, только не на меня. — Тебе же нравится «Бэтмен»? А то я предложил посмотреть и… не спросил. Глупо. — Последнее слово повисло в воздухе, хрупкое и беззащитное. А где-то за стеной, в глубине дома, снова мягко, но недвусмысленно, будто наступая на пятку, скрипнула половица. Я же, в свою очередь, стоял на пороге и бессовестно разглядывал его «бетпещеру». Настороженность поднималась во мне медленно, неотвратимо, как холодный туман над лесным озером в предрассветный час, заполняя каждую щель в сознании. Это была не комната. Здесь не валялись смятые футболки, не стоял на столе стакан с засохшим на дне коричневым осадком. Здесь пахло… ничем. Абсолютной, вымороженной стерильностью, разбавленной лишь призрачным шлейфом свежевыстиранного белья. Тишина стояла не природная, а натянутая, гулкая, давящая на барабанные перепонки. Словно он здесь не жил, не дышал, не метался во сне, а лишь наведывался на дежурство, как педантичный смотритель музея восковых фигур. Странная, острая мысль впилась в сознание, ледяная и точная, как скальпель: Он… вампир? Мысль абсурдная, от которой по коже пробежали мурашки, но одновременно чертовски щекочущая нервы. И как-то до жути правдоподобная в этой неестественной чистоте, в этой бледности, в этих глазах, слишком ярких для такого тусклого мира. Уголки моих губ дрогнули в едва уловимой, скептической усмешке, спрятанной в тени от падающего света. Я стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и мой взгляд неотрывно следовал за каждым его движением. Внутри клубилось странное, сладковато-едкое напряжение. Предвкушение, от которого под ложечкой засосало, а в горле стояла комом тошнота. Его лицо… чёрт возьми, оно было как у ангела, сошедшего с потускневшей церковной фрески. Нежное, почти прозрачное на свету, обрамлённое взъерошенными, медовыми прядями, которые он сейчас нервно поправлял, но вот глаза... Это то, что не давало покоя, что застревало в мозгу занозой. В их обычно ясной, открытой синеве горел какой-то сбивающий с толку, нездоровый огонёк. Не тепло домашнего очага, а одинокая, голубая искра, упавшая в сухую траву как тихий, ясный предвестник пожара. Я сглотнул с усилием, чувствуя, как пересохло в горле. — Ага, — выдавил я наконец, стараясь выгладить голос до состояния тупого, почти сонного безразличия. — Не знаю. Ни разу не видел фильмов с ним. Только… обрывки картинок из комиксов. Я замолчал, ощущая, как непроизвольно сжимаются кулаки у бедер, ногти впиваются в загрубевшие ладони. О том, что попадались эти обрывки из рваных журналов в мусорных баках, из чужих, мимоходом оброненных разговоров, вспоминать, а уж тем более рассказывать, я точно не собирался. — О... Боже, тогда ты просто обязан познакомиться с ним, он ну просто суперкрутой! — воодущевился Баттерс. Его голос звенел неестественно высоко, с какой-то натянутой, почти истеричной яркостью. Я вежливо растянул губы в подобие улыбки, отработанной маске учтивости, за которой можно было скрыть всё. Никак нельзя было выдавать свою… заинтересованность. Ни в мужике в обтягивающих лосинах, ни в этом целом странном спектакле. Мы что, правда будем смотреть фильм? Вот так запросто? Весь этот расклад начал казаться мне не просто странным, а кривым, как отражение в разбитом зеркале. Он не был обязан впускать меня в свою ванную, пропахшую интимностью быта. Не обязан был делиться своей одеждой. Не обязан был сейчас сиять, как новогодняя гирлянда, из-за возможности поделиться мультяшным героем. Я не был тем, кто заслуживает такое щедрое, липкое от искренности доверие. Я не заслуживал ничего. Вообще. И где-то в тёмных, сырых подвалах сознания зашевелилось что-то гадкое, привычное, заскреблось тупыми когтями. Оно выискивало подвох в каждом его слове, в каждой этой невинной, слишком светящейся улыбке. Паранойя, моя старая кормилица и надзирательница, поднимала голову, обнюхивая воздух. И в этот момент, как будто в ответ на её пробуждение, где-то прямо за стеной, не наверху, не внизу, а за этой самой стеной его комнаты раздался звук. Не скрип, а мягкий, но отчётливый шаркающий шаг. Будто кто-то в тяжёлых, мягких тапочках медленно, нарочито медленно, прошёл по коридору и замер. Воздух в комнате, казалось, застыл, перестав вибрировать от восторженного голоса Баттерса. Моё плечо, прислонённое к косяку, почувствовало лёгкую, едва уловимую вибрацию в стене. Или это снова билось мое сердце, застучавшее в панической дробью в виски? Я не повернул голову. Не посмотрел на дверь. Я лишь застыл, уставившись в его сияющее лицо, и ощутил, как холодный пот, острый и липкий, проступил у меня вдоль позвоночника под чужой, чёрной футболкой. — Почему? — слово вырвалось резко, грубо, не обтёсанное, а отколовшееся, как щепка. — Почему ты меня пригласил? — Прямо в лоб, без прицела. Глаза, выжидающие и острые, впились в него. — Ты же мой друг, — прозвучало тем же высоким, чуть дрожащим от искренности голосом. — Все друзья так делают. — Он небрежно, с какой-то воздушной грацией, пожал узкими плечами, будто сбрасывая невидимую пыльцу сомнений, и повернулся к столу. Его тонкие, почти изящные пальцы, слишком чистые для мальчишеских рук, ловко вскрыли коробку с диском. Пластик хрустнул под нажимом. Сухой, хрупкий звук, похожий на ломающуюся косточку. Я вгрызался взглядом в его спину, в этот чужой, но вдруг ставший до боли знакомым затылок, где светлые волосы вились беспокойными завитками. А внутри… внутри нарастало нечто ледяное, тяжёлое. Полное оглушающего недоумения оцепенение сковывало мысли, делая их вязкими и бессвязными, как патока. Друзья? Слово отскакивало от стенок черепа, пустое, бессмысленное, лишённое корней в моей реальности. Когда мы успели? На каком основании? Баттерс с его детским фальцетом, с готовыми, будто выученными наизусть фразами, точно выдернутыми из старых, заезженных ситкомов... Он, наверное, понимал в дружбе не больше, чем я в запутанных дебрях квантовой механики, ну, то есть ничего, кроме смутных, красивых картинок. Вся эта ситуация напоминала плохо поставленный, сюрреалистичный спектакль. Я стоял на сцене, тупо глядя в зрительный зал собственного замешательства, не зная ни роли, ни сюжета, ни даже того, кто в этом зале аплодирует. Я и зритель, и участник поневоле, затянутый в действо, где режиссёр явно был сумасшедшим или просто пьян. — Ну, раз так… — вырвалось у меня хриплым, сорванным шепотом, почти стоном. Фраза повисла в неподвижном воздухе его комнаты. Признание бессилия, которое я не мог озвучить до конца. Синий, призрачный отсвет от монитора скользнул по рукаву его рубашки, превращая обычный, скромный хлопок в мерцающий, жидкий перламутр, в кожу какого-то фантастического существа. Этот холодный, ненастоящий свет выхватил из полумрака кончики его светлых, вечно непокорных вихров, создавая вокруг его головы нечто вроде эфемерного, дрожащего нимба. И в этом призрачном сиянии он казался… ненастоящим. Как бумажная кукла, аккуратно вырезанная ножницами из пожелтевшего глянцевого журнала. Яркая, детализированная, но плоская, лишённая объёма, веса и человеческого тепла. Мои глаза зацепились за его профиль и начали жадно, с почти болезненной, хищной интенсивностью, впитывать детали. Они скользили по линии щеки, неестественно гладкой, фарфоровой, без единой видимой поры, без тени начинающейся щетины. По тонкой, почти хрупкой шее, где под прозрачной, голубоватой кожей отчётливо, как мелкая дрожь, пульсировала синеватая жилка. По острому, изящному изгибу ключицы, угадывающемуся под тонкой тканью футболки линии, слишком красивой и хрупкой для всего, что меня окружало. Я ловил каждое микродвижение, каждую тень: как его пальцы, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, перебирали клавиши с какой-то почти нелепой, трогательной старательностью. Как он чуть наклонял голову набок, и губы, влажные и розовые, беззвучно шевелились, бормоча названия файлов или папок себе под нос. Как задрожали длинные, слишком густые и длинные для парня ресницы, отбрасывающие на щёки синеватые веерки, когда он прищурился, вглядываясь в мелкий, пляшущий шрифт на экране. Как проступила крошечная, едва заметная ямочка на щеке, когда он нервно, почти девически, прикусил нижнюю губу, делая выбор. Я почти рухнул на край его кровати, и тело встретило не просто мягкость, а пружинящую, обволакивающую негу, как падение в пуховое облако. Чистые, накрахмаленные до хруста простыни, ледяные и гладкие. И они пахли им. Рука, будто сама собой, неосознанно, вопреки всем внутренним запретам, прижалась ладонью к ткани простыни рядом с бедром, впитывая этот запах, этот чужой, но вдруг ставший единственной точкой опоры след. Щелчки мыши. Сухой, механический стук клавиш под его пальцами. Звуки, которые обычно впивались в мозг, как занозы, вызывая щекочущую нервы настороженность или привычное, скучное раздражение. Но здесь, в этой странной, стерильной комнате, напоенной запахом Баттерса и окутанной гипнотическим, мерцающим синим сиянием экрана, они не резали слух. Они… вплетались. Вплетались в общую, приглушенную, почти гипнотическую ткань этого момента с его ровным, почти неслышным дыханием, с моим собственным дыханием, которое я сознательно замедлял, сжимая грудную клетку, пытаясь не спугнуть, не разбить хрупкое, дрожащее стеклышко происходящего. В том, что я сидел на его кровати, в его футболке, кожей чувствовал его запах, дышал его воздухом, была какая-то головокружительная, опасная интимность. Мышцы спины, обычно сведённые в тугой, болезненный узел, начали ныть и понемногу, предательски, расслабляться. Против воли. Против всех законов выживания. Каждый нерв, всегда звенящий, как натянутая до предела струна, терял фокус, смазывался, сдавался под натиском этого сладкого, липкого и чертовски тревожного спокойствия. Это было страшнее любой погони, любой драки в тёмном переулке. Это обезоруживало. Лишало привычных, отточенных когтей и панциря из колючего цинизма. И в этой новой, зияющей беззащитности, в этом немыслимом доверии к чужому, слишком чистому пространству, таилась новая, неизведанная и пугающая до тошноты глубина.

***

Одни картинки сменяли другие на экране. Яркие, гротескные вспышки насилия и пафоса. Я пытался впиться взглядом в мельтешение пикселей, отслеживать абсурдный сюжет о человеке в костюме летучей мыши, но ворох тревожных мыслей, острых и цепких, как рыболовные крючки, не давал мне погрузиться в эту искусственную реальность. Расслабиться? Это слово казалось чужим, почти ругательным. Бледные, изможденные отголоски рассудка бились в конвульсиях где-то на подкорках моего воспалённого, изъеденного подозрительностью сознания. Ненавижу фильмы. Там все такое ненастоящее, фальшивое до зубной боли. Эмоции, драки, спасения. Мне и в жизни – в этом сером, пропахшем выхлопами и отчаянием городишке – хватает подобного дерьма с лихвой. Баттерс же сидел рядом, подтянув колени к груди, обхватив их тонкими руками. Он смотрел на экран с неподдельным, почти детским интересом, его губы были слегка приоткрыты, а глаза, отражающие блики монитора, светились искренним восхищением. Он смотрел на то, как очередной накачанный супергерой в латексе спасал очередной стилизованный под готический кошмар город от очередного суперзлодея, чьи психологические травмы из детства обернулись маниакальным желанием взорвать мир. Я невольно сравнивал нас. Он – чистый, хрупкий, с этой наивной верой в добро и справедливость, светящийся изнутри какой-то неистребимой надеждой. Он бы точно стал супергероем. Ну, а я… Я был тёмной изнанкой. Грязью на подошве его белоснежных кроссовок. Уличной тенью, не имеющей права на лучшую роль, чем статист в чужой драме. Там, в комиксах, моя судьба – пара кадров в луже крови на асфальте. Ожидание подвоха, этого невидимого, но неотвратимого удара в спину, постепенно сводило с ума. Каждую клетку моего тела сводило от напряжения. Мне мерещилось движение в периферии зрения: вот он, кажется, небрежно положит руку на мое бедро, тепло его ладони просочится сквозь ткань его же одежды на мне. Вот он чуть подастся ближе, закинет руку на моё плечо в жесте ложной близости. Мне казалось, что мгновение и он подвинется вплотную, его дыхание коснётся моей шеи, он начнет шептать что-то сладкое и ядовитое, его пальцы сожмут мою руку с неожиданной силой. Но… ничего. Абсолютно ничего из этого не происходило. Он просто смотрел фильм, изредка комментируя шёпотом особо эффектные моменты. И от этой нормальности становилось только страшнее. Я кожей, буквально каждым нервным окончанием, чувствовал фантомное дыхание на затылке, призрачные прикосновения. Страх, холодный и липкий, копошился где-то глубоко в груди, настойчиво выгрызая себе путь наружу, к горлу, сжимая его тисками. Я время от времени поворачивал голову на него, нарушая неписаные правила личного пространства, и смотрел. Смотрел непростительно долго, в упор, сканируя каждую чёрточку его лица в мерцающем свете экрана. Ждал. Чего я ждал? Разоблачения? Признания в каком-то извращённом плане? Или… или чего-то еще более нелепого? Один глупый, навязчивый вопрос следовал за другим, впиваясь в мозг: зачем я здесь? Что ему от меня нужно? Почему он так смотрит? Что скрывается за этой улыбкой? — Баттерс… — Прозвище сорвалось с губ тихо, неуверенно, почти против моей воли, пробиваясь сквозь ком в горле. — Да? — Он оторвался от экрана, повернув ко мне лицо. Его голос прозвучал так же шёпотом, но без тени напряжения, просто чтобы не перебивать нелепые события по ту сторону монитора. В его глазах ещё светились отблески экшена. — Ты правда позвал меня просто фильм посмотреть? — Я изменил положение тела, будто невзначай, сместившись на пару сантиметров по пружинящему матрасу. Теперь моё плечо, широкое, костистое, касалось его плеча, такого узкого, хрупкого. Контраст был разительным. Тепло от точки соприкосновения казалось обжигающим. — Да, — ответил он просто, но тут же его брови слегка сдвинулись, на лбу наметилась беззлобная морщинка недоумения. — Ты так часто спрашиваешь это… — Он чуть наклонил голову, как щенок, пытающийся понять незнакомую команду. — Это первый раз, ну, — начал я, запинаясь, голос предательски дрогнул. Мои пальцы, лежащие на колене, переместились выше и начали беспокойно перебирать складки ткани чужой футболки, совершая нервные, мелкие движения. Вот отстой. Не припомню, чтобы вообще такое со мной происходило. Эта слабость, это дрожание внутри. Нужно взять себя в руки. Сейчас же вжать смущение обратно в глотку. Всё моё существование, каждая уставшая молекула тела, вопреки логике и инстинкту самосохранения, жаждала раствориться в этом неожиданном, тёплом потоке… чего? Принятия? Псевдодружбы? Это вызывало невыносимую панику, чистый, животный страх. Загнанный в тупик уличный кот, ощетинившийся и шипящий, которого кто-то пытается осторожно погладить, взять на руки, унести в тепло и сытость. Донельзя нелепая, унизительная ситуация. — Но не последний же, — Его слова прозвучали легко, почти воздушно. И тогда она появилась. Улыбка. Ласковая, широкая, искренняя, невозможная. Она коснулась его губ, осветила всё лицо, добралась до уголков глаз, заставив их слегка прищуриться.

Моё солнце.

Мысль пронеслась мгновенно, нелепо и страшно. Неясное, новое чувство, что-то вроде растопленного воска, мягко, неумолимо растекалось по трещинам в моих ребрах, заполняя пустоты, которые я считал вечными. Стало щекотно под ложечкой. И как бы я ни старался сжать челюсти, напрячь каждую мышцу, этой странной слабости добровольно сопротивляться было… невозможно. — Баттерс… — Я снова начал, и вопрос, роковой и глупый, соскочил с языка раньше, чем я успел его обдумать, задушить в зародыше. — Скажи… ты считаешь меня своим другом? — Прозвучало это так же наивно, по-детски доверчиво, будто его задал не я, а он. Шелест его размеренного дыхания, ровный, чуть слышный ритм вдоха-выдоха, уже не просто доносился до слуха, а проникал под кожу, вибрируя где-то в костях. Он сливался блаженной мелодией с тиканьем старых часов где-то в доме, становился необходимой тишиной, что просачивалась из-под плотно закрытой двери его комнаты. Мир за стенами этого стерильного пространства перестал существовать. Он повернулся ко мне полностью. Свет от монитора теперь освещал его лицо, с одной стороны, создавая причудливые тени, но не мог стать ярче искры в его глазах. — Да, — сказал он твердо, без тени сомнения. — Пусть мы и немного знаем друг о друге… — он сделал небольшую паузу, словно признавая этот факт, но тут же его лицо снова озарилось той же солнечной улыбкой. — ...но я уверен, что это ненадолго! — его зрачки засияли отблесками, как у ребёнка, внезапно увидевшего шоколадный фонтанчик посреди комнаты, забитой самыми дорогими, желанными игрушками. В них была неомраченная вера в будущее, в наше будущее. И эта вера обжигала сильнее любого подозрения. За окном давно стемнело, превратив стекло в чёрное зеркало, отражающее лишь призрачные очертания комнаты и нас двоих. Дождь, начавшийся ещё ранним вечером, не переставал. Только глядя в темноту, можно было ощутить тот самый запах. Смесь мокрой травы, совсем немного разогретого за день асфальта, остывающего под ливнем, и сырой земли. И услышать методичный, гипнотизирующий стук капель о жестяной карниз под окном, размеренный, как метроном. Лёгкий, молочный туман по ту сторону стекла клубился, обволакивая фонари, рассеиваясь призрачными шлейфами по спящим улицам городка, игриво путая тени и очертания, сбивая с пути редких, незадачливых прохожих, спешащих укрыться от промозглой сырости. Я вздохнул. Грузно, громко. Выпуская воздух, который, казалось, копился в лёгких целую вечность. И сделал это. Опустил голову, тяжёлую от мыслей и внезапной, навалившейся усталости, на его колени. Прижался щекой к мягкой ткани его штанов, ощущая под ней упругость мышцы и кость. Да, неправильно. Да, опрометчиво. Безумно. Но это было просто необходимо, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Как солнце после бесконечной ночи. Необходимо и неизбежно. Мысли, эти назойливые, ядовитые осы, постепенно стихали, заглушённые близостью. Но они ещё суетились где-то на задворках сознания, отчаянно жестикулируя руками, умоляя, требуя обратить на себя внимание. Осторожно! Ловушка! Он тебя использует! Хотелось отмахнуться от них, послать куда подальше, в бездну забвения, и полностью отдаться этому моменту, этим осторожным ладоням доброго и необъяснимо ласкового парня. Я не считал Баттерса другом. Нет, это слово было слишком мелким, слишком обыденным. Он был для меня чем-то непонятным, новым. Он был... спасителем. И во всём моём израненном естестве жило предчувствие, смутное и трепетное, что именно он, этот хрупкий блондин с ангельским лицом и женским фальцетом, вытащит меня из липкого, вонючего болота, в котором я погряз по уши. И самое невероятное это то, что он сделал это за один чёртов день. Один день, перевернувший всю мою паршивую вселенную. Был ли во всем этом смысл? Нет конечно. Вся моя жалкая, исковерканная жизнь была бессмысленна, как крик в вакууме. Я умирал каждый день по сотни раз, если не по тысяче, теряя куски себя в каждой подворотне, в каждой унизительной попытке выжить. Моя раздробленная душа, битым, мелким стеклом была раскидана по самым тёмным, самым мерзким закоулкам этого дотошного, равнодушного городка. Станет ли Баттерс моим смыслом? Моей мотивацией подняться, отряхнуться и бороться? Если да... то он и вправду самый настоящий супергерой. Только без дурацкого плаща и нелепых, обтягивающих лосин Я глуповато улыбнулся себе под нос, представив его в таком наряде – Баттерса в латексе, пытающегося выглядеть грозно. Картина была до абсурда смешной. Фильм на экране уже не казался таким бесконечно скучным и нелепым. Нарочито пафосные, вымученные фразочки мужика в хэллоуинском костюме летучей мыши не раздражали, а даже казались забавными в своей неуклюжести. Тёмные, мрачные краски ненастоящего, готического города на экране не шли ни в какое сравнение с бурлящей, вечно меняющейся палитрой моих собственных чувств. Страх, надежда, недоверие и эта новая, пугающая нежность к незнакомому мне человеку. Супергерои существуют лишь потому, что существуют суперзлодеи. Вечный дуализм. Но если бы он, этот Бэтмен, и правда был таким хорошим, почему он не помогает сиротам в приютах? Или старикам, которым не хватает денег на лекарства? Его псевдогероическое понятие «добра» сосредоточено только на борьбе с таким же зеркальным отражением зла, таким же бессмысленным в глобальном масштабе. Не будет плохих парней, то не будет и нужды в хороших. А я плохой парень? Смотря с кем сравнивать. Если с моим постоянным и первым клиентом, то да, я почти святой. А если сравнивать с Баттерсом, с его чистотой, его наивной верой в добро... то я конченный ублюдок, плывущий по течению собственного хаоса без морального компаса, без чётких ценностей. Что-то мягкое и воздушное коснулось моих спутанных волос на затылке. Легко, почти невесомо. Электрический разряд, острый и сладкий, прошёл по позвоночнику вниз и обратно, заставив кожу покрыться мурашками. Я вздрогнул всем телом, инстинктивно напрягшись, но... не отодвинулся. Не смог. Ему можно. Ему можно абсолютно всё. И если он даже завтра воспользуется мной, предаст, выбросит, как ненужную вещь, то я буду рад. Рад, что у меня был этот день. Эта передышка в бесконечном, изматывающем забеге. Этот глоток нормальной, человеческой жизни, тепла и простой близости. Бесконечная, почти болезненная благодарность к нему распирала грудь за саму возможность это почувствовать. — Баттерс… — мой голос сорвался хриплым шёпотом, грубо прокатившись в гипнотическом безмолвии комнаты, где царил лишь приглушёный гул голливудской перестрелки с экрана. Я почувствовал, как напряглись мышцы его ног под моей щекой. — Давай сбежим отсюда? Хозяин комнаты замер. Свет от монитора скользил по его застывшему профилю, подчёркивая скулы, длинные ресницы, отбрасывающие веер теней на щеку. Он был так поглощён мельканием теней на экране, этим ярким, гротескным балетом насилия и спасения, что реальность отступила, растворилась в пикселях. Теперь же, застигнутый в расплох моим вопросом, он возвращался медленно, с трудом, как ныряльщик, всплывающий с опасной глубины. Я видел, как его зрачки, расширенные темнотой и экранным мерцанием, сужаются, фокусируясь уже не на силуэте Бэтмена, а на мне. На моей голове, лежащей у него на коленях, на тяжести моего тела, давящей на его бёдра, на моём горячем дыхании, пробивающемся сквозь тонкую ткань его пижамных штанов и обжигающем кожу. — Давай, — выдохнул он наконец, и это слово прозвучало не как согласие, а как естественное, почти незаметное продолжение дыхания. — А куда? — его голос был тихим, чуть хрипловатым от долгого молчания, но в нём не было ни капли сомнения или иронии. И всё это время его правая рука не прекращала своего движения. Тонкие пальцы, удивительно мягкие и прохладные скользили по моим вискам, погружались в спутанные пряди у лба, медленно расчёсывая их. Касания были не просто поглаживаниями, это было почти благоговейное исследование. Кончики его пальцев нащупывали линию роста волос, нежно обводили ухо, едва касаясь мочки, вызывая мурашки, прежде чем снова погружались в тёплую тень волос на затылке. Его руки пахли чистотой, но не резким мылом, а чем-то неуловимым, ароматом, который я пока не мог разобрать. — Не знаю… — Мой голос прозвучал густым, ватным, выдавленным из глубины нахлынувшей усталости. — Но как можно дальше отсюда… — Фразы таяли на губах. Усталость была не просто тяжестью. Она была живой, многотонной тварью, придавившей меня к его коленям, растворившей кости, превратившей мышцы в тающий податливый пластилин. Веки налились свинцом. Он не ответил сразу. Его пальцы замерли на мгновение у моего виска, будто прислушиваясь к бешеному стуку крови под тонкой кожей. Потом движение возобновилось, но изменило характер. Теперь он не просто гладил, он перебирал. Почти с музыкальной ритмичностью, его подушечки скользили по отдельным прядям, аккуратно разделяя их, ощупывая. Каждое прикосновение начиналось у самых корней на затылке, лёгкое, снимающее напряжение нажатие, затем плавно скользило вниз по длине волос, до самых посечённых кончиков у шеи, где пальцы задерживались на долю секунды, прежде чем начать этот успокаивающий путь заново. Это было похоже на ленивые, размеренные волны, накатывающие на песчаный берег. Спокойные. Нерасторопные. Непреложные. И каждый раз, когда цикл начинался снова, от корней к кончикам, моё сердце сжималось коротким, почти болезненно-сладким спазмом, отдававшимся тёплой волной в груди и едва заметным дрожанием в моих собственных кончиках пальцев. — Может… на Гавайи? — предложил он после паузы, наполненной только шелестом его пальцев в моих волосах и стуком капель за окном. Голос его звучал мечтательно, отрешённо. — Там тепло… всегда солнце. И никого вокруг. Только Тихий океан… и мы, — на слове «мы» его пальцы слегка сжали прядь у моего виска, не больно, а скорее инстинктивно, подчеркивая это. — Я только за… — я зевнул, широко, не сдерживаясь, чувствуя, как сводит челюсти, а на глаза наворачиваются предательские слёзы усталости. — Осталось лишь накопить на билеты… — но слова уже теряли смысл, распадались на звуки. И я устроился. Совсем как кот, нашедший единственное солнечное пятно в холодной комнате. Я вжался щекой в ткань штанов на его бедре, чувствуя под ней твердую мышцу. Одна рука бессильно свисала, пальцы почти касались пола, другая лежала на его колене. Его прикосновения текли по мне, как жидкое золото, путешествуя от макушки по плечам, спине, растворяя последние островки напряжения. Становилось спокойно. Не просто тихо, а глубинно, вселенски спокойно. Я не боролся. Позволил себе провалиться. Сознание отступало, как вода во время отлива, оставляя лишь ощущения: ритмичное движение пальцев в волосах, тепло его тела под щекой, его аромат, смешивающийся с запахом чистых простыней, глухой стук дождя за окном – колыбельная реального мира. Темнота за веками сгущалась, становилась бархатной, мягкой. И там, в этой бездонной яме, куда обычно падали лишь страхи, одиночество и ледяное отчаяние… расцвело хрупкое, незнакомое чувство. Счастье. Оно не кричало, не плясало. Оно просто было. Я утонул в нём. Последнее, что я ощутил перед полным погружением, это лёгкое, едва уловимое движение его пальцев, заплетающих мою прядь в миниатюрную, невесомую косичку у виска, как делают детям перед сном. И его тихий вздох, но не усталости, а странного, глубокого удовлетворения.