Урод.

— Проклятье, — выдохнул я сквозь зубы, и это слово, обжигающе-горькое, повисло в сыром воздухе, но ветер тотчас разорвал его в клочья. Ледяной порыв вцепился в меня, взлохматил соломенные пряди, пробрался под воротник, и по позвоночнику рассыпался частым бисером мурашек. Эти незримые поцелуи непогоды я ощущал так же остро, как тяжелый, липнущий к затылку взгляд Картмана, который, я знал, следил за мной откуда-то из темноты. Я чувствовал его каждой жалкой клеткой своего тела. Но даже этот взгляд, полный привычного презрения и контроля, сейчас казался чем-то понятным. Родным. Безопасным. Где-то на заднем плане бесконечно моросил дождь, не ливень, а та мерзкая, нудная изморось, что подбирается незаметной лаской. Туман выползал из переулков голодным зверем, лизал стены коробок с крышами и стелился по асфальту, утопив город в молочной мути. Я брел по району, где жили те, у кого деньги водятся сами собой. Здесь тени от их домов-исполинов ложились длинными, уродливыми полосами. Они настигали меня, накрывали с головой и казалось, что скалятся, тычут костлявыми пальцами, шепчут что-то насмешливое и злое. Каждый безупречно подстриженный газон, каждый садовый гном с выкрашенными в ядовитые цвета колпаком, были мне безмолвным укором, приговором, вынесенным за сам факт существования. И только сейчас, когда ноги сами привели к знакомому повороту, я по-настоящему понял, куда меня несет. К дому Баттерса. Сердце не ёкнуло. Оно провалилось. Куда-то вниз, в кишечник, оставив в груди зияющую, холодную дыру. А через секунду эта дыра начала заполняться чем-то другим. Чем-то горячим, вязким, неправильным. А зачем я сюда иду? Мысль была зыбкой, ускользала, стоило попытаться ухватить ее за хвост. Ни плана. Ни слов. Только пульсирующая где-то под ребрами тревога, которая гнала меня вперед, пиная под колени. Хотелось увидеть его еще раз. Просто взглянуть одним глазком. Просто убедиться. Просто убедить себя. Но в чем? Я не понимал, что происходит. Собственный разум, который всегда был моим единственным убежищем, территорией, где я мог спрятаться от всего дерьма этого мира, вдруг стал врагом. Он подкидывал картинки, которых я не просил. Он заставлял сердце биться быстрее при одном лишь воспоминании о волосах с медовым отливом. Он играл со мной злую шутку, подсовывая вместо привычной тошнотворной пустоты что-то согревающее и тягучее, что разливалось под ложечкой и заставляло дыхание участиться. Внутри бушевал то, что переворачивало внутренности, впивалось когтями в солнечное сплетение. Оно рвало на части и сшивало заново, но неправильно, швом наружу, чтобы каждое движение причиняло боль. Секунду назад было щекотно и пусто, а через мгновенье накатывал такой дремучий ужас, что хотелось лечь прямо здесь, на асфальт, свернуться калачиком, обхватить голову руками и провалиться сквозь землю. Туда, где тихо. Где нет мыслей. Где нет Баттерса. Но перед глазами, раз за разом, как заезженная пластинка с застрявшей иглой, возникало его лицо. Голубые глаза такие чистые, будто кто-то вымыл небо и забыл вытереть насухо. Они смотрели на меня отовсюду. Из каждой лужи, из каждого закоулка, из самой тьмы. И я сходил с ума. Дрожащий, высокий и настолько ломкий голос, который его можно разбить одним резким словом, без остановки звучал в голове. Я почти чувствовал прикосновение его теплых пальцев на своем затылке, то, как они перебирали мои спутанные волосы, заплетая дурацкую косичку. А запах… солоноватый, свежий, как бриз. Я никогда не ощущал его, но почему-то знал, как он пахнет. Хотел ненавидеть его за это. Пытался. Но ненависть не приходила. Она растворялась, стоило лишь представить, как Баттерс смущенно улыбается, отводя взгляд в сторону, как на его щеках расцветает тот самый нелепый, трогательный румянец. Ощущал то, что не мог наделить именем. Я сжал челюсти так, что хрустнуло в висках. Спасибо этому телу, что хотя бы оно умеет болеть правильно, не то, что эта душа. В кармане джинсов затрещал телефон. Я прикусил губу и, не глядя, сбросил вызов. Нет. Только не сейчас. Только не он. Если он заговорит сейчас своим маслянистым голосом, напомнит, кому я принадлежу, я не выдержу этого. Мир вокруг и без того рассыпался на миллионы осколков, и в каждом отражалось мое искажённое, неузнаваемое лицо. Чужое лицо. Лицо человека, который способен на нежность. Который хочет прижать кого-то к груди и защитить. Который… что?.. Крамольная мысль ударила током, заставив споткнуться на ровном месте. Нет. Только не это слово. Оно слишком тяжелое. Слишком опасное. С ним не играют. Его не примеряют на себя, как чужую одежду. Я потерял что-то бесконечно важное, но осознать до конца не мог. Боялся. Если допущу такие мысли, то придётся признать, что это «что-то» было. Что оно существовало. Что оно было моим. Хотя бы одну ночь. Хотя бы один миг. Хотя бы в моей больной, искалеченной голове. Мелодия звонка разорвала тишину снова. Настойчивая, пронзительная, бесконечно долгая. Я выдернул телефон, готовый швырнуть его, разбить вдребезги, растоптать. Но вместо этого лишь судорожно убавил громкость и сунул обратно в карман, к смятым, еще пахнущим руками Эрика деньгам. Впереди показался дом Стотчей. Двухэтажный, ухоженный, с аккуратной лужайкой, которая сейчас отчего-то превратилась в грязное месиво. Я поднял голову, чувствуя, как шея затекла от напряжения, и посмотрел на окно комнаты Баттерса. Там горел свет. Теплый, желтоватый, он казался маяком в этой промозглой тьме. И от этого света внутри что-то дрогнуло – не больно, а скорее тревожно, как перед прыжком в воду, когда не знаешь, мелко или глубоко. Прыгнешь и либо встанешь на дно, либо уйдёшь с головой, захлебнёшься, утонешь. Я прыгнул. Тяжело поднялся по ступенькам. Колени дрожали то ли от холода, то ли от того, что внутри творилось что-то неладное. Поднял руку и постучал. Сначала вежливо, костяшками так, как стучат, когда приходят в гости к другу. Тишина. Живая, дышащая мне в лицо. — Баттерс? — позвал я негромко. Ни звука. Только дождь шуршит по крыше и ветер гуляет в трубах. Я нахмурился, брови свело судорогой. Свет горит, а значит, он дома. Может не услышал? Я постучал снова, громче. Древесина глухо вздрогнула под ударами, но за дверью по-прежнему не раздавалось ни шагов, ни голосов. Никто не спешил открыть. Никто не ждал меня. — Баттерс! — позвал я, уже настойчивее. Сделал шаг назад. Но ноги не уносили меня прочь. Они приросли к доскам крыльца, к этому чужому, вылизанному благополучию, которое сейчас казалось оскалившейся маской. Он слышит. Я знал это. Чувствовал. Он стоял по ту сторону двери, прижавшись спиной к стене, зажмурившись, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя. Или стоял посреди прихожей, глядя на дверь пустыми, ничего не выражающими глазами, и ждал, когда я уйду. Он дома. Он там. А что, если это очередная ловушка? А вдруг он знал? Вдруг он с самого начала знал, кто я? Мысль была ясной и тут же, следом, как всегда, приползли другие. Липкие, черные, многолапые. Он не случайно пригласил меня в тот день в магазин с дисками? Не случайно позвал к себе? Не случайно… говорил все эти слова? Не случайно оказался именинником в тот вечер? В ушах зашумело. Кровь прилила к лицу, обжигая щёки. Это всё была игра? Что, если он там, с ними? С Картманом? Что, если они смеются надо мной? Паника поднялась из желудка горячей, едкой волной, обожгла пищевод, ударила в горло. Я судорожно сглотнул, но ком не проходил, он рос, разбухал, перекрывая кислород. Ведь он видел, кто я. Видел меня. В платье. С разбитым носом. В руках Эрика. Он знает, что я шлюха. Что я грязный, продажный. А он... он Баттерс. Из хорошей семьи. С чистой комнатой. С выглаженными рубашками. Зачем такому, как он, такой, как я? Ответ казался очевиднее, чем я мог представить. Чтобы развлечься. Чтобы потом было что рассказать, то как он пожалел дворового пса. Как приютил, обогрел, а потом... пнул. И смотрел, как тот скулит и лижет его ботинок. Для смеха. Для того, чтобы влиться в компанию нормальных людей. Я отшатнулся от двери. Сердце пропустило удар, казалось навсегда, а потом забилось с такой бешеной, хаотичной силой, что ребра вот-вот треснут, разлетятся осколками по мокрому крыльцу. В груди рвалось, клокотало, смешиваясь с тошнотой и потом, проступившим на лбу. — Нет, — прошептал я, и голос сорвался на хрип. — Нет, нет, нет... Колени подогнулись, и споткнувшись, съехал плечом по шершавой стойке. Внутри включилась какая-то мерзкая, садистская кинохроника. Картинки сменяли друг друга с калейдоскопической, безумной скоростью, выдирая из меня последние куски самообладания. Вот он смотрит на меня в столовой, а вот он уже там, у двери, за спиной Картмана. Все это изначально их план. Не было никакой флешки, не было никакой религиозной матери со своим праведным гневом. Целью того жестокого розыгрыша был вовсе не Баттерс, а я. Но он же говорил, что любит меня... По-настоящему... Это была шутка? А тот поцелуй… такой неумелый, такой осторожный… Я замер. Провёл дрожащей рукой по губам. Все просто часть плана? Сначала втереться в доверие. Сыграть такого же раненого, заставить поверить, что я не один. А потом пнуть. Посмотреть, как я корчусь. Как я буду умолять. Как я, шлюха и отброс, буду ползать перед ним на коленях и просить хоть каплю человеческого отношения. Смех вырвался из груди. Сиплый, рваный, истеричный. Я прижал ладонь ко рту, пытаясь заткнуть этот мерзкий, булькающий звук, но он лез наружу, прорываясь сквозь пальцы, смешиваясь с каким-то подвыванием не то животного, не то моим собственным, давно забытым детским плачем. — Глупо, — прохрипел я, смеясь и рыдая одновременно. — Как глупо… Как же это глупо, Кенни… Какой же ты идиот… Какой же жалкий, действительно повёлся… Ведь он сейчас даже не прятался. Свет горит. Наверное, они все там. Сидят в гостиной и ждут. Ждут, когда я постучусь. Чтобы открыть. Чтобы посмотреть мне в глаза. Чтобы спросить: «Ну что, котёнок, поверил?». А потом хохот. Их хохот. Громкий, несуразный, режущий слух. — Нет... — прошелестел я, но набор звуков утонул в горле, разбился о сведенные судорогой голосовые связки. Я медленно поднялся, цепляясь дрожащими, негнущимися пальцами за перила, соскальзывая, срывая ногти о древесину. Ноги были ватными, они подкашивались и не держали, но я стоял. Смотрел на дверь. На свет в окне. И внутри что-то оборвалось. Разбилось вдребезги. — Если ты там, если ты слышишь… скажи, что это не… что ты не… что ты не такой, как они. Тишина. — Баттерс, пожалуйста. — Мой голос дрогнул. — Я не выдержу. Если и ты… если и ты надо мной… я… Никто не ответил. — Ты издеваешься, — сказал я тихо, обращаясь к пустоте, к дождю, к этому проклятому окну, в котором, возможно, мелькала его тень. — Ты всё это время надо мной издевался, да? И меня накрыло. Не постепенно. Не волной. Это был обвал. Я перестал чувствовать опору. Мир накренился, стены дома Баттерса поплыли, как дешевый картонный задник в провинциальном театре. Я шагнул к двери. Шаг стал ударом. Я врезался в неё ногой. Несильно, скорее проверяя. Она даже не дрогнула. — Да открой ты уже! — крикнул я, и голос сорвался, стал надтреснутым. — Баттерс, открой, я знаю, ты там! Только ветер, шуршащий по карнизу и капли, разбивающиеся о подоконник с монотонным, бесконечным стуком. Только мое сердце, которое вдруг перестало быть сердцем. Оно превратилось в комок колючей проволоки, перекатывающийся в груди, рвущий легкие изнутри. — За что?! — я пнул дверь. Ботинок глухо ударил в дерево. Вибрация прошла через ступню, голень, ударила в позвоночник, почти выбила зубы. — За что, Баттерс?! Что я тебе сделал?! Пинал дверь с такой силой, что казалось, вот-вот вывихну колено. Но боль не приходила. Или приходила, но тонула в том, что происходило внутри. — Открой, твою мать! — орал я, уже не сдерживаясь, не боясь, что соседи вызовут полицию – кому какое дело до воя бездомной шавки? Голос терзал горло, обжигал, сдирал слизистую. — Ты слышишь? Открой! Хватит играть со мной! Хватит! — Пожалуйста… — вырвалось вдруг откуда-то из глубины — то самое слово, которое я поклялся никогда не произносить. Скулеж, а не просьба. Я замер на мгновение, обессиленный, раздавленный. Лоб прижался к холодной, влажной древесине, но она вдруг показалась мне теплой. Живой. — Пожалуйста, открой. Я… прошу. Я прошу тебя. Голос дрожал. Распадался на атомы. В нем не было ни гордости, ни злости, только голая, неприкрытая, жалкая надежда. — Если это шутка... если ты... — ком в горле стал невыносимым, я не мог дышать, я давился буквами, которые вставали поперек горла, давился этим ужасом, что разъедал меня изнутри. — Скажи мне... Удар. Снова. Уже не в дверь, а кулаком в косяк. Шершавая краска впилась в кожу, и резкая, отрезвляющая боль вспыхнула на сбитых костяшках. Алая, горячая, честная. Я посмотрел на кровь и почему-то стало легче. Хотя бы это было реально. Она не молчала, она была рядом. — Не надо меня жалеть! — закричал я, уже не в голос, а в истерику. — Не надо изображать из себя спасителя! Я не игрушка! Я не подопытный кролик для твоих гребанных экспериментов над убогими! Не играй со мной в Бога! Я отступил на шаг. Два. Три. Меня колотило так, что, казалось, я развалюсь на куски. Мелкая, предательская дрожь сотрясала всё тело. — Ты думал, это смешно? — спросил я, глядя на освещенное окно. Голос упал до свистящего шепота, но тут же снова взлетел в крик. Дикий, почти нечеловеческий. — Думал, посмотрю, как Кенни Маккормик, шлюха эта школьная, будет вестись на ласковые слова? На поцелуйчики? На «ты мой друг»? Я засмеялся. Громко. Безумно. Эхо от этого смеха ударилось о стены соседних домов и вернулось ко мне искаженным. — А я и вправду повёлся, — проорал я в небо, в дождь, в этот молочный, сырой туман, что душил меня. — Я, идиот, повёлся! Посмотри на меня! Я-то поверил, что меня можно просто так... просто так обнять! Просто так обращаться ко мне как к человеку! Что я кому-то нужен не за бабки, не за секс, а просто так! Слезы хлынули из глаз. Горячие, едкие, они смешивались с дождем, с соплями, с той соленой влагой, заливающей рот. Я не вытирал их. Я стоял, глядя на эту проклятую дверь, и ревел. Навзрыд. Как ребенок. Как тот маленький Кенни, которого заперли в темном чулане и забыли, оставив умирать от страха и холода, пока родители орали друг на друга за тонкой стенкой. Я никогда не вылезал из того чулана. Я не смог. — Прости, — прошептал я вдруг, и это слово вырвалось из самого дна, из того места, где даже ад не горит, потому что там всё уже выжжено дотла. — Прости, что я такой. Прости, что поверил. Прости, что я... что я вообще пришел. Что я посмел... посмел думать... Я не мог дышать. Воздух застревал в глотке, не доходя до легких. Я задыхался. Хватался за горло, царапая кожу ногтями, пытаясь разорвать невидимую удавку, которая сжималась всё туже, туже, туже... Медленно осел на мокрые ступеньки. Вода просочилась сквозь джинсы, коснулась кожи грубым прикосновением. — Скажи правду, — прошептал я в темноту, прижимаясь лбом к коленям. — Скажи, что я был прав. Что всё это было игрой. Что ты не… что ты не любишь меня. Что я для тебя… просто игрушка…Пожалуйста... Я сидел, раскачиваясь вперед-назад, обхватив себя руками, и тихо, бессильно выл. Внутри всё горело. Стыд, страх, унижение, надежда – всё смешалось в один клокочущий, отравленный ком. Я не знал, чего хочу. Услышать его голос? Увидеть его лицо? Или чтобы эта дверь так и осталась запертой навсегда, и я мог дальше верить в свою грязную, больную, но такую родную, привычную правду, в которой меня никто не может любить, потому что я этого не заслуживаю? Дождь лил, не переставая. Холод пробирался под кожу, выстужал кости, добирался до самого сердца. А я сидел на пороге его дома и ждал. Ждал, когда тишина за дверью станет невыносимой, когда надежда умрёт окончательно, и можно будет, наконец, уйти. Не оборачиваясь. Не веря больше никогда. Никому.

***

Я не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Год? Внутри всё спеклось в один сплошной, ноющий ком. Дождь давно перестал быть холодным, он стал частью меня, просочился в каждую трещину, в каждый шрам, заполнил пустоты, которые я так старательно выжигал внутри себя годами. Телефон в кармане замолчал. Давно. То ли сел, то ли я просто перестал его слышать. Какая разница? Картман может названивать сколько ему вздумается, мне всё равно. Сегодня я принадлежу только себе. Сегодня я имею право развалиться на части там, где меня никто не увидит. Я сидел, уронив руки между колен, и смотрел в одну точку – на щель под дверью, откуда пробивался тонкий, жалкий лучик света. Он был единственным доказательством того, что за этой деревянной преградой есть жизнь. Что он там. Что он не спит. Что он… Что он просто не хочет меня впускать. И от этого осознания становилось почему-то легче. Понятнее. Боль обретала форму, переставала быть тем аморфным, всепоглощающим ужасом, который разъедал меня изнутри. Теперь это была просто боль. Знакомая. Привычная. Та, с которой я умел жить. Я уткнулся лбом в колени и закрыл глаза. Темнота под веками была неспокойной, в ней роились обрывки воспоминаний. И среди бесконечного шума из голосов и неловких пауз, послышались шаги. Ритмичное чавканье подошв по мокрому асфальту, без той суетливой торопливости, с которой люди обычно бегут от дождя. Эти шаги не спешили. Они знали, куда идут. И в их уверенности было что-то почти утешительное. Уловил едва различимый, но до странности знакомый аромат. Травяной, чуть сладковатый, с горьковатым послевкусием. Пахло не дешевой дрянью из подворотен, а чем-то более легким, почти безобидным. Медленно, с усилием я поднял голову. Сначала увидел руку. Длинные, тонкие пальцы сжимали чёрную ручку зонта. Кожа бледная, почти прозрачная. Костяшки чуть розоватые от неприветливых порывов ветра. Никаких колец, никаких браслетов только старая, потёртая нитка на запястье. Обычная, каких тысячи на свете, но на ней она смотрелась почему-то… правильно. Потом я поднял взгляд выше. Тонкая шея. Резкая, красивая линия челюсти. Тёмные в своем оттенке волосы, мокрые, прилипшие ко лбу и вискам, но от этого только более живые, блестящие в сумраке. Губы чуть приоткрыты, на них застыло что-то невысказанное, может быть, слово, может быть, вздох. И над всем этим глаза. Зелёные. Яркие, почти светящиеся в этой серой, выцветшей мгле. В них отражался свет из окна Баттерса, и этот жёлтый огонёк плавал в изумрудной глубине, как одинокий фонарь в болотной трясине. Красиво. До одури, до тошнотворной, щемящей боли в груди красиво. Такая красота не для меня. Она для кого-то другого. Для того, кто умеет смотреть на неё без жгучего чувства собственной ничтожности. Но я смотрел. Потому что эти глаза смотрели на меня. Без жалости. Без брезгливости. Просто смотрели. И в этом было что-то невыносимо правильное, словно я наконец-то оказался в центре чьего-то внимания. Не как товар. Не как проблема. Как… человек. Он стоял надо мной, чуть наклонившись, и держал зонт так, чтобы я оказался под ним. Весь. От макушки до колен, поджатых к груди. Чёрный купол накрыл меня, и дождь перестал барабанить по спине. Тишина стала другой – глухой, уютной, почти домашней. А его плечо осталось под дождём. Ткань пальто намокла мгновенно, потемнела. Но он, кажется, даже не заметил. Не перехватил зонт. Просто стоял, смотрел на меня этими своими невозможными глазами и дышал. Ровно. Спокойно. Будто мокнуть под ноябрьским ливнем самое обычное дело. Я хотел сказать что-то. Спросить. Зачем. Почему. Но слова застряли на полпути, обреченные там и остаться. Только губы шевельнулись, выдохнув в пустоту бесформенный, немой вопрос. Он молчал несколько секунд. Зелёные глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по красным, опухшим векам, по разбитым костяшкам, по грязным джинсам. И в их глубине что-то дрогнуло. — Картман волнуется, — сказал он наконец. Голос тихий, чуть хрипловатый, но не от простуды, а от того, что он курил слишком много и слишком долго. — Сказал тебя найти и отвести домой. Домой. Смешное слово. У меня нет дома. Есть хибара с дырявой крышей, есть комната, где не так давно Баттерс говорил те самые слова, есть Карен. Но дома нет. И не было никогда. Я покачал головой. Точнее, попытался. Шея не слушалась, мышцы затекли, и движение вышло жалким, едва заметным. Голова чуть качнулась вправо и замерла. — Не хочу, — выдохнул я. Собственный голос показался чужим, плоским, пришедшим из соседней комнаты. — Не могу. Оставь меня здесь. Я ждал, что он уйдёт. Что поведёт плечами, вздохнёт с облегчением, что отделался, и растворится в городской мути, потому что кто в здравом уме станет связываться с тем, кто сам себя похоронил заживо на чужом пороге? Но он не ушёл. Зелёные глаза сузились, и в них мелькнуло что-то похожее на усталость. Не от меня. Другую. От всего. Он присел на корточки. Зонт накренился, дождь хлынул на его спину. Мы оказались на одном уровне. Теперь я видел его лицо целиком – бледное, с лёгкой небритостью, с тёмными кругами под глазами. Красивое. Усталое. Живое. — Он тебе не откроет, пошли. — Его голос звучал не как приказ и не как просьба. Просто констатация факта. Как будто он уже знал, что я встану. Как будто выбора у меня не было. И он был прав. Я молчал. Смотрел на его мокрое плечо, на капли, стекающие по чёрной ткани, на то, как они срываются с локтя и падают на асфальт, разбиваясь на мелкие, невидимые осколки. И не мог понять, почему меня это так задевает. Почему этот жест, такой маленький, такой дурацкий – подставить плечо под дождь, чтобы прикрыть другого, выворачивает меня наизнанку больше, чем всё, что случилось за последние часы. Он не обязан был мокнуть. Мог просто крикнуть из-под зонта, мол, «пошли, Эрик сказал тебя забрать», и я бы, наверное, послушался. Не потому, что хотел. А потому, что привык подчиняться. Но он зачем-то приблизился. Зачем-то смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. И когда он протянул руку, я не удивился. Длинные пальцы легли на мои. Тихо. Без напора. Просто обхватили чуть выше сбитых костяшек, там, где кожа особенно тонкая. Ладонь была тёплой. Неожиданно тёплой, сухой и такой настоящей в своем присутствии, что у меня перехватило дыхание. Я не мог пошевелиться. Смотрел, как его пальцы смыкаются вокруг моих, как большой палец ложится на запястье, нащупывая пульс. Чувствовал, как жар пульсирует в ответ на моё собственное, едва уловимое биение. И в этом не было ничего сексуального. Ничего такого, к чему я привык. Это было… проще. Человечнее. Я забыл, где я. Забыл, кто я. Забыл, что за этой дверью, возможно, смеются надо мной. Забыл, что за спиной ждёт Картман. Осталась только эта рука. И зелёные глаза, в которых, как мне показалось на секунду, мелькнуло что-то очень личное. Что-то, чего я не должен был видеть. — Вставай, нам пора домой,— сказал он тихо, и в голосе не было ни принуждения, ни мольбы. Просто звук, на который я мог откликнуться. Или не откликнуться. Выбор, которого у меня никогда не было, вдруг появился. Не помню, как поднялся. Ноги не слушались, колени дрожали, и я наверняка опёрся на него сильнее, чем следовало. Сильнее, чем позволяют правила между малознакомыми людьми. Я почти повис на его плече, на том самом, мокром, чувствуя, как холодная ткань прилипает к моей щеке, и как под ней движутся мышцы. Он не отстранился. Даже когда я, пошатнувшись, вцепился в его пальто, сминая ткань. Он только крепче сжал мою руку. Будто ничего не было в том, чтобы стоять под дождём, держать за руку парня, которого ты почти не знаешь, и ждать, когда он перестанет трястись. Я чувствовал его дыхание. Ровное, чуть слышное. Оно касалось моей макушки, и от этого прикосновения по позвоночнику пробегала странная, непривычная дрожь. Не страх. Не желание. Что-то, что делало меня… спокойнее. Мы стояли так несколько секунд. Или минут. Или часов. Я не знаю. Я не смотрел на дверь Баттерса. Не хотел знать, открылась она или нет. Не хотел видеть, стоит ли он там, за стеклом, и смотрит ли на нас. Мне было всё равно. Внутри была только пустота и усталость такая огромная, что она затмевала всё. — Пошли, — повторил он, и это слово уже не звучало как приговор. Оно было приглашением. Тихим, неуверенным, почти застенчивым. Будто сам не был до конца уверен, что я соглашусь. Я кивнул. Один раз. Коротко. И позволил ему увести меня. Мы пошли. Двое под одним зонтом, который почти не спасал от дождя. Я чувствовал как бьётся где-то глубоко сердце. Этот ритм был похож на шаги. На ветер. На что-то, что не зависит от меня, но почему-то держит меня на плаву. Зелёные глаза смотрели прямо перед собой. В них отражался тусклый свет фонарей, мокрый асфальт, наши тени, сплетённые в одну длинную, уродливую, но почему-то не одинокую фигуру. И мне показалось, что я вижу там что-то ещё. Отражение чего-то, чего не было в реальности. Или было, но я не умел этого замечать. В кармане снова завибрировал телефон. Коротко. Один раз. Наверное, сообщение. Кайл не обратил внимания. Или сделал вид. Я тоже. Я просто шёл, доверившись человеку с зонтом. Тому, кто не задавал лишних вопросов. Тому, кто не требовал платы. Тому, кто просто держал меня за руку и вёл сквозь ноябрьскую тьму туда, где, возможно, было не так холодно. Его голос звучал где-то рядом, но я по-прежнему не разбирал слов. Они были не нужны. Я смотрел на его профиль, на то, как мокрая прядь падает на лоб, на то, как его глаза на секунду закрываются, когда он моргает, сгоняя капли дождя. Я изучал морщинки в уголках этих глаз – тонкие, едва заметные, появившиеся задолго до того, как им стоило появляться. Я замечал, как зелёный цвет становится глубже, когда мы проходим мимо фонаря, и как он тускнеет, почти сереет, в промежутках между светом. Он говорил. О чём-то. Может быть, о школе. Может быть, о погоде. Может быть, о том, что всё будет хорошо. Я не слушал. Это было немного. Это было почти ничего. Но это было всё, что у меня осталось.