Урод.

В комнате стоял тот особенный, тягучий полумрак, который бывает только глубокой ночью, когда даже уличные фонари, кажется, устали светить. Лунный свет просачивался сквозь щель в потертой шторе, ложился бледной полосой на пол, цеплялся за край кровати и путался в складках скомканного одеяла. Я лежал на спине, чувствуя каждую пружину продавленного матраса. Он уступал под нашими телами, прогибаясь ровно настолько, чтобы мы скатились в центр, в эту общую вмятину. Пальцы сами собой, без участия мозга, блуждали по светлым волосам Баттерса. Они путались в прядях, расправляли их с какой-то новой, незнакомой мне нежностью, ощупывали теплую, удивительно гладкую кожу головы под ними. Я и не знал, что она может быть такой на ощупь, как шелк, нагретый солнцем. Он уткнулся лицом мне под ключицу, зарывшись носом в ворот расстегнутой рубашки. Холодный кончик носа прижимался к оголенной коже, искал тепло и, найдя, замирал. А потом его губы, мягкие, чуть влажные, бессознательно прижались к тому же месту. Он сопел тихо, почти по-детски, и время от времени его щека начинала елозить по моей груди, терлась с каким-то жадным, бессознательным усилием, словно он пытался втереть мой запах в себя, сделать его частью своего существа. Пальцы его руки, лежавшей у меня на боку, начали совершать крошечные, едва уловимые круговые движения, неуверенные, но настойчивые. Такой маленький. И невероятно спокойный в этом полумраке, как раненый птенец, нашедший, наконец, убежище в чьих-то ладонях. Казалось, само время загустело, застряло между этими обшарпанными стенами, а стрелки на старом будильнике замерли, перестав отсчитывать беспощадные секунды. — Давай сбежим отсюда. — Его голос, обычно такой девчачье-высокий, прозвучал приглушенно, сдавленно. Я вздрогнул, выныривая из этого оцепенения. Смысл фразы застрял в сознании, не желая доходить. Я был слишком поглощен ритмом чужого сердцебиения, которое, казалось, билось в унисон с моим, и этим невероятным теплом, разливающимся от его тела по всему моему. Прохладное дыхание скользило по груди плавными волнами, задевая застарелые рубцы, а его пальцы на боку внезапно ослабили хватку, скользнули чуть выше, к ребрам, и легонько, почти вопросительно, сжали складку ткани. — Баттерс, я... — Я замялся, горло сжал невидимый спазм. Что я мог ему сказать? Что бежать некуда? Что от себя не сбежишь? — Знаю, — перебил он, и голос его сорвался на хрип, надломленный, полный какой-то безнадежной, выматывающей усталости. — Просто... Давай полежим так. И ты... сделаешь вид. Сделаешь вид, что любишь меня. Хотя бы сейчас. Он вжался в меня еще сильнее, всем телом, пытаясь преодолеть те жалкие миллиметры воздуха, что еще могли нас разделять. Его рука, лежавшая на ребрах, вдруг скользнула вверх, под рубашку, и горячая ладонь легла между лопаток нежно, но с такой отчаянной потребностью в контакте, что я снова вздрогнул. Пальцы другой руки сжались на моем плече мертвой хваткой, как у ребенка, боящегося потеряться в толпе, а колено осторожно подсунулось между моих ног, ища еще большего соприкосновения, еще большей близости. Я смотрел в его светлый затылок, в эти мягкие вихры, и какой-то вопрос, совершенно неуместный, совершенно безумный для такого момента, вдруг выполз откуда-то из самой глубины. Тот, где не было места цинизму, где не работала никакая броня. — Баттерс, — мой голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Ты... ты правда веришь в Бога? Он замер. На секунду его пальцы на моем плече сжались сильнее, а потом расслабились. Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. В полумраке его глаза блестели как-то по-особенному, влажно и доверчиво. Он не удивился вопросу, только кивнул, будто ждал его. — Да, — прошептал он просто, без тени пафоса или религиозного фанатизма. Просто как факт. Как то, что небо голубое, а трава зеленая. — Верю. Я сглотнул. Слова застревали в горле, но я все же выдавил их, чувствуя, как что-то тяжелое и незнакомое переворачивается внутри с чавкающим звуком. Не отвращение. Не страх. Что-то другое, более коварное. Что-то, чему я не мог подобрать названия. — Тогда... — я запнулся, чувствуя себя полным идиотом. — Если тебе не сложно... Помолись за Карен. Ладно? Баттерс удивленно моргнул. А потом улыбнулся той самой своей улыбкой, от которой у меня сжалось сердце. — Хорошо, Кенни, — выдохнул он и снова уткнулся лицом мне в грудь. — Обязательно. Я поджал губы, ощущая, как его пальцы снова начинают выписывать круги у меня на спине. Я кивнул, хотя он вряд ли мог видеть это в темноте, и притянул его к себе крепче, почти придавив к груди. Он был теплым, живым комочком, и его кожа под моими пальцами казалась невероятно нежной, приятнее всего, что я касался за последние… годы? В ответ на мое движение он издал тихий, почти неслышный вздох. Звук глубокого облегчения и доверия. Голова его замерла, отяжелев на моей груди, словно он растворился в этом прикосновении. В призрачном свете луны я заметил, как его веки вздрагивают, как ресницы, светлые и густые, отбрасывают крошечные тени на щеки. На одной из них, там, где луч ложился отчетливее, проступал синяк. Значит флешка все таки дошла до родителей. Значит Эрик не блефовал. В груди вспыхнуло знакомое, жгучее пламя. Злость. Глухая, бессильная злость на себя, на Картмана, на весь этот гребанный мир. Но сильнее этого всепоглощающего чувства была только обида. Моя рука на его затылке непроизвольно сжалась, пальцы глубже погрузились в мягкие волосы. Он во сне нахмурился и инстинктивно прижался лбом к моей груди сильнее, подавшись всем телом вперед, ища защиты даже сейчас. Мысли загудели, как рой ос, становясь невыносимо громкими. Заклокотали, застучали в черепной коробке, угрожая разломать ее изнутри. Чтобы заткнуть этот хаос, я сжал веки и начал дышать глубоко, медленно, через нос, выдыхая ртом. Считал. Пытался сосредоточиться на ощущении его волос под пальцами, на тепле его ладони на спине, на легком давлении колена. Прошло ли пять минут или полчаса, я не знал. Веки налились свинцом, слипались. Очертания комнаты расплылись, потеряли четкость, погрузились в мягкую, серую муть. Я уткнулся носом в его светлые вихры. Аромат шампуня накрыл с головой, как согревающая и убаюкивающая волна. Но сквозь него пробивалось и что-то другое, едва уловимое, солоноватое. Этот запах застал меня врасплох, и теперь, в полудреме, хотелось понять, что именно он мне напоминает. Так пахнет свобода? Море? Приятная дрожь, внезапная и предательская, пробежала по позвоночнику снизу вверх. Море. Оно заполнило ноздри, вытесняя запах отчаяния и нерешенных вопросов. На миг стало тихо. На миг это странное, пугающее спокойствие показалось… настоящим. И в этой обманчивой тишине, на краю сна, страх перед тем, что это значило, перед тем, что он во мне пробуждал, отступил, уступив место просто… усталости. Его тело, полностью расслабившееся в объятиях сна, стало для меня единственным якорем в этом море смятения.

***

Металлическая трель будильника ввинчивалась в висок тупым сверлом. Каждый противный отзвук отдавался болью где-то за глазами, пульсируя в такт вялому сердцебиению. Эта проклятая коробка с шестеренками с неумолимой настойчивостью вколачивала в мои спутанные мысли: я все еще дышу. Этот вечно голодный мир снова требовал моего участия в очередном новом дне. Я застонал, шаря рукой по тумбочке, пока не нащупал холодный пластик и не вдавил кнопку до хруста. — Баттерс, — выдохнул я, насильно разлепляя тяжелые веки. Голос был чужим, хриплым, вибрирующим в затхлом воздухе комнаты. Имя повисло в пустоте, растворилось, не встретив живого отклика. Тишина. Там, где еще ночью раздавалось тихое сопение и едва различимый шелест простыни, теперь было пусто. Не было больше ни тепла его тела, ни приятного веса ладони на спине. Как будто кто-то вырвал кусок меня самого, а я даже не мог понять, какой именно. Непонимание скреблось острыми когтями где-то глубоко под черепом. Смешивалось с подкатывающей тошнотой и этой новой, странной тяжестью в груди. Я знал, что чувствую… что-то. Что-то острое и неприятное, скручивающее желудок и заставляющее сердце биться неровно. Но как назвать это? Как понять, откуда эта внезапная потеря равновесия, эта звенящая пустота в месте, где раньше было… что? Просто тепло? Болезнь? Что-то еще? Мозг, затуманенный и больной, отказывался работать, оставляя лишь смутное, тягостное ощущение утраты, смысл которой был скрыт за плотной завесой. Я зажмурился, пытаясь спрятать эти когти обратно в темноту, но они лишь глубже впивались, смешивая боль с абсолютной неясностью. Мой взгляд, мутный и неохотный, оторвался от отпечатка собственной ладони на пыльной тумбочке. Он пополз, скользя по поверхности, цепляясь за каждую складку, и вдруг замер. Не на смятых сигаретах, которые я украл у матери и которые я ненавижу, но храню. А на маленьком, правильном прямоугольнике бумаги. Безупречно белом, кричаще чистом пятне. Что-то коротко дернулось под ребрами. Не стук, а скорее спотыкание сердца. Моя рука медленно поползла к записке. Пальцы, предательски дрогнув, коснулись бумаги. Неожиданно обжигающей. Я развернул ее. Движение было неестественно плавным, как в кошмаре. Черные, четкие буквы сплелись в изящные линии: «Ушёл. Спасибо за ночь. Б.» Пять слов. Всего пять. Вежливых, банальных, как рекламный слоган. Но они вонзились с такой силой, что воздух вырвался из легких хриплым, беззвучным стоном. Эта фраза… она была как эпитафия на надгробной плите, поставленной на чем-то, о существовании чего я даже не подозревал. И вот тот самый холод настойчиво заныл. Он разлился по всей грудной клетке, стал зиять безвоздушной пропастью. Стало мокро на щеках. Что-то горячее, стыдное, ползучее скатилось по коже. Дыхание замерло в горле. Слезы? Откуда? Они просто скатывались, падая на мятую простынь и бумагу, прямо на эту проклятую, изящную букву «Б» оставляя темные, расплывающиеся пятна. Я смотрел на кляксы, на предательские капли, и мозг отказывался склеивать смысл. Но почему тогда болит здесь? Моя ладонь вцепилась в грудь, прямо над расширяющийся пустотой, ногти впились в кожу. И почему эти слова: «Спасибо за ночь», звучали как последний щелчок замка? Как звук уходящих шагов в пустом коридоре? Как будто чье-то теплое, едва уловимое присутствие, витавшее здесь еще несколько часов назад, высосало из комнаты весь воздух, оставив только записку и дикую, неконтролируемую дрожь, сотрясавшую меня изнутри, как в лихорадке. Я не рыдал навзрыд. Это было тихо, почти беззвучно. Просто тяжелые капли, вытекающие сами по себе, как из пробитого сосуда. И самое жуткое было не в слезах, а в абсолютной, парализующей растерянности. Почему? Что со мной не так? Что это за хрень, которая режет нутро, но не имеет ни имени, ни причины, которую я мог бы осознать? Похоже на потерю, но чего? Не Баттерса же… Это просто Баттерс. Просто ночь. Просто несчастный клочок бумаги. Но «просто» не объясняло свинцового кома в желудке, небытие, прилипшее к костям, и этих проклятых, чужих слез, которые текли и текли, пока я сидел на краю кровати. Я сжал записку в кулаке, бумага впилась в ладонь, как лезвие бритвы. И вдруг она стала непомерно тяжелой. Я швырнул ее на тумбочку. Рука дернулась к лицу, размазывая влагу по щекам, но новые тут же выступили на смену. Я яростно тер их тыльной стороной кулака, ощущая, как сминается кожа на скулах. Хватит. На хрен это все. Глоток воздуха, резкий, рваный, обжигающий горло. Надо двигаться. Надо делать что-то. Я не могу себе позволить чувства. Мышцы взвыли протестом, кости скрипели несмазанными шарнирами, когда я с нечеловеческим усилием оторвал себя от продавленной койки. Пол под босыми ступнями внезапно ожил, закачался и поплыл, подобно палубе судна, швыряемого в шторме. Каждый шаг отдавался прерванным звуком в пустоте черепной коробки, сотрясая мозг. Я побрел в сторону кухни. Не потому что хотел. Нет. Потому что Карен. Потому что надо. Проклятый, изматывающий ритуал выживания. Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы и замер на пороге кухни, пытаясь понять, что не так. Сначала до меня дошел запах. Пахло не привычной затхлостью и горелым жиром, а чем-то сладким. Химическим. Освежителем воздуха? Откуда у нас освежитель? Нет. Это чей-то одеколон. Знакомый. Удушающий. Гнилой. А потом увидел ее. Карен сидела так, чтобы доставать до середины столешницы, и сосредоточенно раскладывала печенье на тарелке. Настоящее печенье, в яркой пачке, какое мы не могли себе позволить. Рядом стоял пакет молока, еще холодный, запотевший. И коробка сока. Она подняла голову, услышав мои шаги, и лицо её озарилось такой счастливой, такой беззаботной улыбкой, что у меня сжалось сердце. — Кенни! Ты проснулся! Смотри, что у нас есть! — Она подпрыгнула на стуле, чуть не свалив пакет с молоком. — Я завтрак приготовила! — Карен, — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Откуда это? Она смутилась, опустила глаза и принялась тереть пальцем несуществующее пятно на столе. — Там... дядя приходил, — пробормотала она. — Утром. Сказал, что друг Кенни. Сказал, что вы с ним вместе работаете. Спросил, где ты, а я сказала, что ты спишь. А он сказал, не будить, и оставил это. — Она показала на продукты. — И деньги. Она протянула мне мятую купюру. Двадцатка. И добавила шепотом, с гордостью: — Я не открывала! Честно! Он сам сказал, что друг, и я вспомнила, ты говорил: чужим не открывать. А он не чужой, он твой друг. Я в щелочку посмотрела, а дяденька улыбался. Нутро ошпарило первобытным холодом. Друг. Улыбался. Работаем вместе. Вариантов было немного. Кто-то с деньгами и отвратительным чувством юмора, которое нравилось только ему одному. — Что за дядя, Карен? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как он выглядел? — Большой, — она развела руки в стороны, показывая габариты. — Улыбчивый. Глазки маленькие. Сказал, что потом зайдет еще и принесет мне игрушку, если я буду хорошей девочкой. Мир вокруг сжался до размера этой проклятой кухни. Я смотрел на счастливое лицо Карен, на её гордость за «настоящий завтрак», на продукты, которые она приняла как чудо, и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Теперь Эрик не просто использовал меня. Он вторгался в мою жизнь. Он подбирается к Карен все ближе. — Это хороший дядя? — спросила она, видя мое лицо. — Он же друг? Я присел перед ней на корточки, взял её за плечи. Маленькие, хрупкие. — Карен, — сказал я твердо, глядя ей в глаза. — Никогда. Слышишь, никогда больше не открывай дверь. Даже если там будут говорить, что они мои друзья. Даже если будут плакать и просить или улыбаться. Ты меня поняла? Она испуганно кивнула. Радость сползла с её лица. — Я что-то не так сделала? — прошептала она, а глаза застелили целлофановая пелена слез. Я прижал её к себе. — Ты всё сделала правильно, бусинка. Ты молодец. Просто... этот дядя плохой. Очень плохой. Я чувствовал, как колотится её сердце. Как колотится мое собственное. И в этой тишине, разрывающей меня на мелкие кусочки, зазвонил телефон. Я знал, что это значит. Я знал, кто будет на той стороне трубки. Поднес ее к уху. Мелодия звонка прилипла к мокрой коже виска. — Алло? — прохрипел я. Голос утонул в металлическом гудении. Тишина на другом конце была не воздушной, а густой, как смола. Не пустота связи, а напряженное, зловещее молчание. Словно кто-то прижал ухо к трубке и просто... слушал. Дышал. Медленно. Глубоко. Я слышал каждый влажный, булькающий вдох, каждый шумный, хрипящий выдох. И еще... едва уловимый, скребущий звук. Как будто затупленный ноготь медленно, с нажимом, проводит по шершавой, осыпающейся штукатурке. — Проснулся, Кеннет? — Знакомый голос, слащавый и напористый одновременно, прорезал тишину, звуча невыносимо громко. — Срочно примчи ко мне. Очень срочно. — Я… не уверен, что смогу сейчас, — начал я, чувствуя, как знакомый страх подкатывал снизу, обжигая кислотой пищевод, — И… Карен… — Меня не волнуют твои «но», котенок, — голос резко стал жестким. — Бегом сюда. За такой ранний вызов заплачу щедро. Очень щедро. — Щелчок в трубке был коротким, как выстрел. Прощальный гудок забил по нервам. Я опустил руку. Пальцы стиснули дешевый пластик телефона так, что тонкий корпус треснул с сухим, отчетливым хрустом. Выбора не было. Никогда не было. Для таких как я, это непростительная роскошь. Но почему именно сейчас? В такую рань? Это было слишком странно, слишком… подозрительно. Может он виноват в том, что Баттерс ушел, не попрощавшись? А сам ли он ушел? Я стоял и почувствовал, как земля буквально уходит из-под ног. Не метафорически. По-настоящему. Как будто стоишь на краю обрыва, и грунт начинает осыпаться. Страх перед этим сползанием в бездну был абсолютным, парализующим. И это чувствовалось… необратимым. Как будто последняя соломинка, последняя ветхая подпорка, державшая меня хоть как-то в вертикальном положении в этом хаосе, растворилась вместе с исчезновением Баттерса. И самое ужасное было в том, что я не мог понять, что это было. Знаю только, что без этого странного, мимолетного света, без этого теплого уголька, тлевшего в груди ночью... я рассыпаюсь. Камешек за камешком. И остановить это падение, это разрушение самого себя в ничто, я не мог.

***

Столешница впивалась в мою щеку, единственная точка опоры в этом качающемся мире. Каждый новый толчок Эрика становился грубее, резче, вбивая меня в твердую поверхность. Я впился зубами в собственное запястье, пытаясь заглушить волну тошноты, подкатывающей к горлу с неумолимой силой. Чем дольше это длилось, тем невыносимее становился спазм, сжимавший желудок в тугой, болезненный узел. Солоноватый привкус крови смешивался с предрвотной горечью на языке. — Ммм-х, — его стон, низкий и удовлетворенный, прозвучал прямо над ухом. И тут же его пальцы впились мне в поясницу. Я почувствовал, как острые ногти рвут кожу точно по старым, знакомым дорожкам, там, где уже давно зажили шрамы в форме жутковатых полумесяцев. Но это было лишь началом. Внезапно его рука вцепилась в мои спутанные волосы у самого затылка и рванула назад с нечеловеческой силой. От последнего позвонка до шеи пронесся электрический разряд, заставивший все тело неестественно выгнуться. Мое горло, обнаженное и беззащитное, не могло не привлечь его внимания. Он тут же набросился на него, его ладонь обхватила сбоку, пальцы сжались с такой жестокостью, что мир мгновенно сузился до точки. Воздух перехватило. Я попытался крикнуть, но из пережатой глотки вырвался лишь булькающий звук. Звезды заплясали перед глазами. — Понравилось трахаться с ним? — Его голос донесся словно из-под толстого слоя ваты, искаженный и далекий. Я бессвязно зашипел что-то, пытаясь вдохнуть хоть глоток. О ком он сейчас? — С ним лучше, чем со мной? Этот пидор лучше? — Пальцы сдавили еще сильнее. Мне послышался страшный, сухой треск где-то глубоко внутри, в хрящах горла. Я замотал головой. Отчаяние ли это было, отрицание или просто судорога? Сам не знал. Лишь слезы, горячие и соленые, текли по моим щекам, смешиваясь с потом. — Надеюсь, его ебанутая мамка провела инквизицию, — он сказал это сквозь стиснутые зубы, и я уловил дикую, безумную ярость в его дыхании, слышал, как слюна брызнула. Его бедра врезались в меня с новой, неконтролируемой силой, каждый толчок был как удар кувалды. Он пытался вбить в мое тело каждое произнесенное им проклятие. Кислорода не хватало катастрофически. Пальцы на руках онемели, стали чужими. Поле зрения сузилось до туннеля, края которого быстро заполняла черная, густая пелена. Слезы текли уже беззвучно, оставляя мокрые дорожки на столешнице. — Ты только моя игрушка... — Шепот прозвучал прямо в ушной раковине, горячий и липкий. Но я уже не слышал, что было дальше. Боль, страх, все растворилось. Остался только бездонный мрак, поглотивший меня целиком. Тишина. Пустота. Безжизненный холод, пронизывающий до костей. Резкий, оглушительный удар открытой ладонью по щеке вернул меня обратно в реальность. Боль взорвалась белым светом. Воздух хлынул в легкие с такой силой, что показалось как грудная клетка разрывается. Я задышал, судорожно, жадно, с хрипящим всхлипом, как выброшенная на берег рыба. Ноги подкосились, стали бесчувственными. Но Эрик держал меня мертвой хваткой, не давая упасть, не давая сбежать. Щека, куда пришелся удар, горела адским пламенем, будто по коже провели раскаленным железом. Толчки возобновились, глубже, неистовее. Я стиснул зубы до боли, впиваясь в нижнюю губу, чтобы не вырвался стон. Перед глазами поплыли картины вчерашней ночи... Баттерс... Его осторожные прикосновения... И новые слезы, горькие, предательские, покатились градом, падая крупными каплями. В глазах снова начало темнеть. От недавнего удушья ли, от этой чудовищной усталости, заполонившей каждую клеточку? Тело обмякло, перестало слушаться, стало чужим и тяжелым. Одно желание заполнило все существо, вытеснив боль и страх: просто умереть. Чтобы больше не чувствовать. Чтобы это никогда не повторялось. Снова и снова. Снова и снова... Сознание, воспаленное и изможденное, капитулировало. Оно больше не могло бороться. Только мрак. Только конец.

***

Реальность прорвалась сквозь вату беспамятства, и первое, что ударило в ноздри, это резкий, химически-чистый аромат стирального порошка. Я открыл глаза, утопая в синеве чужих простыней, неестественно ярких и холодных под тусклым светом, пробивавшим щели в шторах. Мои мышцы отказывались повиноваться. Стоило неимоверного усилия, чтобы оторвать спину от матраса, похожего на облако, и от двух навязчиво плоских подушек, будто вобравших в себя всю мою вялость. Я сел, но позвоночник предательски изогнулся дугой. Голова, налитая туманом, неудержимо поникла вперед, подбородок грубо уперся в грудину. Попытка выпрямиться обернулась короткой, но довольно ощутимой болью: затылок со всего маху стукнулся о низкое, до одури гладкое изголовье кровати. Дерево или пластик, неважно, оно было безжалостно твердым. Стеная про себя, я запустил пальцы в свои соломенные волосы. Те, не до конца высохшие, спутались и неприятно липли ко лбу. Кончики пальцев нащупали на затылке небольшую, пульсирующую точку, а именно эпицентр удара. Я инстинктивно поджал губы, когда легкое нажатие отозвалось резкой, знакомой болью. Отводя взгляд от этого внутреннего дискомфорта, я машинально повернул голову. И замер. В дальнем углу комнаты царила пугающая пустота и… абсолютная чернота. Не просто тень, а сгусток непроглядного мрака, словно вырезанный из самой ночи и вставленный в белую стену. Он притягивал взгляд, как магнит, гипнотизируя своей неестественной глубиной. Темнота эта казалась живой, она ширилась, пульсировала, впитывая в себя остатки моей случайной боли и тот первобытный страх, что всегда поднимался из глубин при мысли о Картмане и его играх. Страх терпкий, горьковатый, как нелепая смесь дешевого шоколада и крепкого виски. Смесь, которая почему-то разливала внутри призрачное тепло и лживое спокойствие. — Проснулся? — Голос. Этот низкий, бархатный баритон, который последнее время начинал сводить меня с ума по-настоящему. Если я услышу его еще раз сегодня, кажется, я возьму и вскрою себе вены прямо на этих пахнущих порошком синих простынях. Просто чтобы заставить его замолчать. — Угу, — вытолкнул я через пересохшее горло, стараясь, чтобы звук был достаточно громким. Лишь бы он не переспрашивал. Лишь бы не пришлось слышать его еще раз. Я сглотнул вязкую слюну, пропустил несколько коротких, прерывистых вдохов, языком провел по потрескавшимся губам. Непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сомкнул губы с усилием, прижимая их друг к другу. Одинаково бледные, бескровные, с едва заметными розовыми ссадинами от недавних «нежностей». — Котенок, там на тумбочке твои деньги, если что, — произнес он, и его голос звучал непривычно тихо, почти приглушенно. Спокойствие, окутавшее его слова, было таким же неестественным, как та чернота в углу. — И новая одежда. Дрожь, мелкая и противная, пробежала по рукам, когда я потянулся к аккуратной стопке купюр на прикроватной тумбе. Пальцы, не слушавшиеся, скользнули по гладкой бумаге. Я машинально начал пересчитывать, ощущая шорох денег под подушечками пальцев. И замер. Пересчитал еще раз, медленнее. Сердце екнуло. Не веря себе, я резко повернулся на скрипучем матрасе. Эрик Картман уже стоял в дверном проеме, могучим плечом опершись о косяк, наблюдая за мной с тем выражением, которое я никогда не мог расшифровать до конца. То ли скука, то ли презрение, то ли что-то еще более мерзкое. — Тут… — голос сорвался в хриплый шепот, горло саднило и горело огнем после его прикосновений, после всего. Я попытался сглотнуть, но ком не уходил. — Тут больше. В четыре раза. — Да? — Он бровью не повел, только слегка приподнял уголок пухлых губ. — Ну, ладно. Видимо, немного ошибся. Забирай все, мне лень их пересчитывать. — Он отвел взгляд в сторону, к окну, и поджал губы, будто раздумывая о чем-то несущественном. — Насчет Баттерса… — рискнул я спросить, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине. Голова Картмана повернулась ко мне с пугающей медлительностью. Глаза, узкие щелочки, уставились прямо в меня. — Не спрашивай меня о нем, — прозвучало тихо, но с такой железной интонацией, что я невольно съежился. — Все, что нужно было, я сделал вчера. Всё. — Прости, — прошептал я, опуская голову, чтобы скрыть лицо. Взгляд упал на крупные купюры в моей дрожащей руке. Сотня? Две? В сумме это целое состояние. Хватит на еду, на приличную одежду для Карен, на оплату счетов на пару месяцев вперед… На передышку. Ненадолго. — Можешь строить глазки сколько вздумается, — его голос вдруг вернул привычную ядовитую нотку, — но этот пидор пусть больше не попадается мне на глаза. Понятно? — Хорошо, — я попытался вложить в голос силу, убежденность, но получился лишь сдавленный, скрипучий звук. — Только… не трогай его, пожалуйста. Картман фыркнул, коротко и презрительно. — Мне и пальцем не нужно шевелить, — он протащил слова сквозь зубы, словно выплевывая что-то гадкое. — За меня всю грязную работу сделали его больная мамаша и папаша-аутист. — Он глубоко, с шумом втянул воздух, как бы набираясь терпения, и, тяжело оттолкнувшись от косяка, исчез в темноте коридора. — И да, Кеннет, только со мной ты в безопасности. Тот парик и платье были не просто так. Мне бы не хотелось, чтобы какие-то конченные религиозные фанатики начали за тобой охоту. Он усмехнулся, и его шаги стихли в глубине дома. Слова остались отзвуком где-то за моей спиной. Парик, платье. Фанатичка. Его безумная забота о моей «безопасности»? Но сейчас, когда голова гудела после обморока, а мысли были заняты только Баттерсом, смысл сказанного прошел где-то по касательной. Зацепился за краешек сознания и соскользнул, растворился. Одиночество навалилось мгновенно. Я сидел на краю чужой кровати, сжимая деньги в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Бумага жалобно захрустела, протестуя. Баттерс. Нужно найти его. Увидеть. Убедиться, что он… цел. Что Картман не перешел черту на этот раз. Одевался я быстро, механически, натягивая старые джинсы и футболку, игнорируя аккуратно сложенные на стуле новые вещи. Дорогая мебель в огромных комнатах особняка Картманов казалась сейчас не роскошью, а элементами гигантской ловушки. Я почти выдохнул, достигнув прихожей, но тень в дверном проеме заставила вздрогнуть. Он стоял там, у самой входной двери, массивный и непроницаемый, что-то сосредоточенно записывая в крошечный, смешной на фоне его тучных пальцев, кожаный ежедневник. — Не забудь, — он не поднял головы, продолжая выводить аккуратные буквы, — что ты не смеешь мне отказывать в вызове. — Голос был спокоен, но фраза висела в воздухе стальной гильотиной, напоминая о моей утренней слабости, о моей немоте. Моя рука инстинктивно рванулась к карману джинс, нащупывая холодный корпус телефона. — Угу, — бросил я коротко, односложно, всем телом рвясь к свободе. И, не дожидаясь ответа, резко жвинулся вперед, буквально протискиваясь мимо его громоздкой фигуры в узком пространстве между ним и дверным косяком. Плечо на миг коснулось его руки. Жесткий, неживой контакт. Я вывалился на крыльцо, навстречу свежему воздуху, который показался мне сладким, несмотря на все, что было только что и что неизбежно будет завтра. Главное найти Баттерса, а значит, придется идти прямо к его дому.