Обнаружил солнце

Казуха приходит к воротам тюрьмы на утро вторых суток. — Допуск? — спрашивает один из стражников равнодушно. Казуха щурится — холодное осеннее солнце отражается бликами от их шлемов. — Я хочу увидеться с одним из заключенных. — Внутрь разрешено входить лишь с допуском. — Вы можете сопровождать меня, если… — Требуется допуск, — твердо повторяет стражник, и, несмотря на скрытое лицо, Казуха чувствует исходящее от него усталое раздражение. — Без допуска никто не пройдет. Покиньте территорию. — Хорошо… Где его взять? Однако больше тот ничего не говорит, абсолютным образом игнорируя его присутствие, и, потоптавшись немного, Казуха уходит ни с чем. Я тебя запомнил, думает мстительно, пролетая мимо машущих метлами на лестнице слуг; уж разрешение от его высочества явно развяжет тебе язык. Однако и здесь его ждет разочарование. — Пока идет расследование, никому не разрешено посещать заключенного, кроме вышестоящих лиц и членов комиссии, — объясняет Скарамучча, вернувшись после заседания и столкнувшись у дверей с ожидающим его Казухой и ни слова не говоря против того, что тот заходит внутрь покоев следом. — Я пытаюсь повлиять на ситуацию, но без слова матери вопрос так и не будет разрешен. — Он сказал что-то не так на допросе? — спрашивает Казуха, внимательно оглядывая заваленный бумагами стол, сам не зная, что именно желает найти. Скарамучча небрежно разгребает несколько куч, затем берет лист, лежащий на самом краю, пробегает беглым взглядом, морщится и откладывает. Казуха, склонившись, замечает, что написана она изящным, но размашистым почерком, короткая и простая: твоей матери не нравится, она может принять меры. Приходи завтра, мне нужно знать больше, чтобы попытаться это исправить, пока не стало поздно. Он не знает, от кого это и о чем, но чувствует укол смутной тревоги. Упоминание Ее Величества в таком ключе вряд ли означает что-то хорошее. — Что ты рыщешь тут как охотничий пес? — ухмыляется Скарамучча и вытягивает лист с крупной печатью. — Нет, на допросе он вел себя исключительно прилежно и не сказал ничего интересного. Однако, чем более невинным себя пытается выставить подозреваемый, тем более подозрительной к нему становится моя мать. Он протягивает лист Казухе. На нем — копия протокола допроса: дата и время, место проведения, члены допросной комиссии — ни одно из имен не кажется знакомым. Писцом задокументировано каждое слово Такэру: его уверения в том, что он не крал, его клятвы всеми архонтами и собственной жизнью. Украденное найдено у вас, вы смеете отрицать факты? — хладнокровный вопрос, в ответ — россыпь торопливых слов: ничего не брал, весь день провел, работая, в комнату не заходил, а потом стража схватила и увела, ничего не объясняя. Чем руководствовались, обвиняя в преступлении другого человека? Видели ли вы собственнолично факт совершения им кражи или факт сокрытия улик? Это была просто предосторожность, отвечает тот, названный мною человек часто бывал в покоях, все это знали, и мог совершить это, чтобы исполнить свою мечту покинуть дворец. Рядом с этими словами — пометка красной краской. — Я не имею никаких конфликтов с Каэдехарой Казухой, — читает Казуха вслух, сжимая лист до побеления пальцев, — и всего лишь желал помочь расследованию. Он молча кладет лист обратно на стол, не глядя на Скарамуччу и чувствуя себя необъяснимо грязным. Впрочем, тот ничего не говорит тоже, и некоторое время они молчат, пока тишину не разбивает стук — слуги вносят обед. — У меня есть еще кое-что для тебя, — говорит Скарамучча и протягивает ему ножны из черной кожи, простые, без каких-либо украшений, а внутри — кинжал с простой, но изящно выполненной рукоятью, по какой лишь знающий человек сразу поймет, сколько сил было вложено в это оружие, увидит его элегантное суровое величие. — Я… — Казуха осторожно вынимает кинжал и долго разглядывает его лезвие, отражающее теплый свет ламп, не зная, что и сказать. Каков тайный мотив этого подарка? В конце концов он просто низко кланяется, выражая этим высшую степень почтения и благодарности. — Ваше высочество, я… — Выпрямись, — велит Скарамучча, отступая на пару шагов. Подняв голову, Казуха успевает заметить мелькнувшую на его лице неясную эмоцию, похожую на растерянность. — Это для безопасности. — Разве я могу пустить его в ход против кого-либо во дворце? — разумно возражает Казуха, представляя прекрасно, куда его отправят, если он ранит кого-то этим подарком. Одно дело — отбиваться кулаками или случайными предметами, совсем другое — использовать холодное оружие. Вы не думали об этом, хочется сказать ему при виде нахмуренных бровей наследника. Вряд ли когда-либо подобный разговор вообще происходил между слугой и его господином. — Я разрешаю тебе использовать его в случае прямой угрозы твоей жизни, — решает наконец тот. — И еще кое-что. — Ваше высочество, — бормочет Казуха, окончательно сбитый с толку внезапно свалившимися на него дарами, — я не… Однако Скарамучча не слушает его — он зовет Такэси, который тут же, словно ждал этого момента, появляется в дверях. — С этих пор Такэси будет охранять твои покои. Этой ночью ты мог не заметить его, но теперь он будет там постоянно, так что тебе стоит привыкнуть и обращаться с ним достойно. Он пользуется моим огромным доверием, учитывай это. — Я… Казуха обдумывает это снова и снова, пока шагает по коридору под тихий треск светильников: последнее происшествие явно заставило даже Скарамуччу отнестись к этому серьезнее — настолько серьезно, что он даже расстался со своим доверенным слугой, — но присутствие Такэси не даст выходить из комнаты по ночам, да и многие его дела, свидетелем которых тот станет, отныне наверняка будут тут же докладываться Скарамучче. По сути, понимает он, к нему приставили не только защиту, но и шпиона. Значит ли это, что его в чем-то подозревают? Двери открываются прежде, чем Скарамучча успевает что-либо сказать. — Ваше высочество, — несется вслед. Служанки бросают работу, склонившись, глядя в землю и не смея поднять глаз, пока он идет через просторные покои к котацу, за которым уже сидит, сложив руки на коленях, красивая женщина, как две капли воды похожая на его мать. — Тетя. — Приветствую дорогого племянника. Скарамучча садится напротив, разглядывая без стеснения — она с едва уловимой улыбкой делает то же самое. — Ты выглядишь бледной, — говорит он наконец тихо. — И глаза вновь тоскливые. Кто-то расстроил тебя? Хорошо ли тебе прислуживают? Ты достаточно ешь? — Я всем довольна. В целом мире беспокоюсь лишь за две души, и одну из них вижу перед собой целой и невредимой — чего мне еще желать? Тетя никогда не жалуется, никогда не плачет, ее голос всегда спокоен, а спина пряма, но глаза не покидает задумчивая тоска, а тело, пораженное старой хворью, тонкое как юное деревце — словно вот-вот ветер подхватит и развеет. Скарамучча хотел бы отдать ей часть своих жизненных сил, чтобы хоть раз увидеть здоровый румянец на ее лице, но все это — лишь пустые мечты. Больше всего в мире он любит двух женщин: свою тетю Эи и гудзи Яэ Мико. Даже Розалина, греющая его постель, знает, что эти два имени священны — их нельзя упоминать так просто в его присутствии. Мать… Мать в этот список не входит. Никогда не входила. — Ты писала, что хочешь встретиться. Я и без того пришел бы, ты знаешь. — Ты сжег записку? — спрашивает она серьезно. Скарамучча кивает. — Славно. До меня дошли новости о том, что ты отдал своего телохранителя одному из слуг — и я сразу скажу тебе, что это плохое решение. — Что-то происходит, тетя. Я… — Обо всех своих слугах ты так печешься? Скарамучча закрывает рот, так и не сказав ни слова из тех, что продумывал по пути. На столик перед ними выкладывают сладости и фрукты, ставят чашки с плавающими на поверхности вишневыми лепестками. Эи молчит, дожидаясь, пока служанки отойдут. — Вы свободны. Оставьте нас. Они не оборачиваются за стук дверей. Скарамучча придвигает к себе чашку, абсолютно игнорируя пирожные, и вздыхает. — Я говорю это не потому, что ты не можешь привязаться к нему, — объясняет она спокойно, отпив чаю, — а потому, что твои необдуманные действия ставят его под удар еще сильнее. И его, и тебя. — Меня? — Твоя защита — приоритет для всего дворца. Такэси был отправлен к тебе для этой задачи. — Но… — Сделай ты подобное ради женщины — твои враги постарались бы устранить ее в первую очередь, потому что увидели бы в ней твое слабое место. Но мужчина… — она качает головой, выглядя немного растерянной, — Может быть, это немного собьет их с толку. Но этот юноша теперь не узнает спокойной жизни. — Думаешь, мать обратит на него внимание? — Она уже обратила. Ее информаторы собирают данные о нем и его семье. Скарамучча опускает чашку, окончательно сбитый с толку. Зачем матери нужна информация о деревенщине с Рито? Ей нет смысла шантажировать или угрожать — одно ее слово может лишить его жизни в мгновение ока. — Зачем? — Она не отчитывается передо мной, — неожиданно холодно и едко отвечает Эи. В следующее мгновение ее тон вновь мягок, спокоен и отрешен: — Я не знаю. Но постараюсь узнать. Расскажи мне об этом человеке? Он медлит — внезапно слов становится слишком много и слишком мало. Что он может сказать? Этот человек вошел во дворец как один из множества, но только с ним душа успокаивается, а сердце, наоборот, странно беспокойно. С ним хочется говорить, его хочется слушать. Его рассказы пропитаны жизнью, и Скарамучча чувствует свободу, когда он делится моментами из жизни. Он дерется как простолюдин, но это раззадоривает, ведь никогда не знаешь, что за странное движение будет дальше — иногда кажется, будто он придумывает их прямо на ходу. Он быстро ест и медленно говорит, улыбается тихо и скромно, не показывая зубов, лукаво щурит глаза, словно довольный кот, но во взгляде — вечная настороженность, вечное ожидание непонятно чего. Его приятные слова разнятся с отблесками мыслей в глазах, и Скарамучче хочется знать, о чем он думает, чтобы понять его полностью. Прочитать как роман. — Тебе нравится компания этого юноши? — Эи слабо улыбается, покачивая чашу в ладонях. Она не смотрит на него — взгляд устремлен куда-то в пустоту, но Скарамучча знает, что она слышит и замечает каждую его эмоцию, каждое выражение лица. — Тебе одиноко, я понимаю. Если бы у меня был сын… Скарамучча тянется, чтобы накрыть ее ладонь. Иногда она говорит об этом — не с грустью, а странной задумчивостью, — но у нее никогда не было мужа, да и здоровье не позволит выносить ребенка, поэтому он старается каждый раз поскорее перевести тему, чтобы не причинять ей боли от бессмысленных сожалений. — Все в порядке, тетя. У меня есть друзья. Например… Аякс. Откровенно говоря, Аякс — его единственный друг, и это знают все во дворце. Как наследники своих семей, они могут понять друг друга, им интересно вместе, но по той же причине между ними никогда не было и не будет настоящего доверия. Скарамучча хранит тайны Иназумы, Аякс — тайны Снежной, и им всегда приходится следить за каждым своим словом. Недосказанного внутри Скарамуччи так много, что иногда ему кажется, будто кожа лопается в попытках все это вместить. Вещи, которые никто не должен знать, вещи, которые никто не поймет… Вещи, которые никому не интересны. Кроме, может быть… Как бы отреагировал Казуха, если бы услышал их? Он не продолжает эту мысль — прерывает ее на корню, отсекает мечом и отбрасывает в сторону. — Не позволяй ему лишнего, — тетя словно читает его мысли, переворачивает ладонь, задумчиво поглаживая его костяшки, словно он вновь ребенок на ее коленях. — Уже есть Розалина, возомнившая о себе слишком много — и это даже без ребенка. Еще одна такая личность нам не нужна. — Она тебе не нравится, да? — Она нравится твоей матери — этого достаточно, чтобы я испытывала головную боль каждый раз, когда она приходит, чтобы поладить со мной, и я вижу в ней повадки своей сестры. Скарамучча фыркает: — Я тоже заметил. — Вероятно, она учится у нее быть императрицей, но твоя мать — не лучший для того пример. Они невольно оглядываются, но комната пуста. Эи потирает виски, морщась, и Скарамучча тут же вскакивает. — Тебе нехорошо? Позвать лекаря? Или Мико? — Ничего страшного. Не нужно их тревожить. Мико и без того чрезмерно обо мне беспокоится. Две любимейшие женщины Скарамуччи прекрасно меж собой ладят, и это не может его не радовать — иногда ему кажется, на самой грани подозрения, что они ладят уж слишком хорошо, но он не позволяет себе думать об этом много — и уж тем более кому-либо говорить. Как жрица императорского храма, Мико принадлежит только императрице, и, если его подозрения не беспочвенны… Мать никогда не должна ни о чем узнать. Никогда. — Как мне поступить… с ним? — спрашивает он наконец вопрос, тревожащий с самого начала разговора. — Ты думаешь, мать может навредить ему? — Не отдавай ему то, что может принадлежать только тебе. Скажи вести себя тихо-тихо, не привлекать внимание. Отправь доверенного человека к спальне Розалины, скажи, что это для ее безопасности, но пускай приглядывает и сообщает тебе об ее действиях. О твоей матери я постараюсь позаботиться сама. Тетя помогала ему столько раз, что не сосчитать — словом или делом, — и Скарамучча каждое мгновение своей жизни чувствует вину за то, что не может помочь ей в ответ. Ты будешь жить как императрица, когда я сменю мать, сказал он ей однажды, нет, даже лучше императрицы, — но она лишь улыбнулась и покачала головой. Сказала: если доживу. Эта мысль не покидает его головы. Она в последний раз сжимает его ладонь — и сердце тоже сжимается от вида ее уставших глаз. — Ступай. Я позову тебя снова… чуть позже. — Береги себя, тетя. — Это ты береги себя, — доносится тихое вслед. Разбирательство по поводу Такэру длится почти неделю, и все это время Казуха изводит себя до того, что не может спокойно спать. Иногда Тома приносит новости, но чаще всего неутешительные — с осужденными за воровство в тюрьмах обращаются с нескрываемым презрением, Трикомиссия находит миллион других проблем для обсуждения, ожидая, пока свое слово скажет ее величество, а сама императрица воздерживается от выноса окончательного приговора. — Неужели я не могу хотя бы посмотреть на него? — спрашивает он Скарамуччу почти умоляюще в очередной их совместный вечер, прекращая растирать тушь. — Всего несколько слов, позвольте… — Ты опять о своем? Зачем тебе разговаривать с ним? — Он мой друг. Мы росли вместе. Я беспокоюсь. И я виноват — этого Казуха не говорит. — Его отправят обратно за решетку, вот и все, — уверенно говорит Скарамучча, разминая ладонь. Казуха поспешно придвигает тушечницу ближе. — Действительно? — Я подал оправдательный приговор, включающий в себя лишь прилюдную порку и последующее заточение. Мать слишком занята, чтобы разбираться в этом деле — полагаю, просто подтвердит мое решение, и на этом дело закроют. Продолжай работу и не думай об этом. Казуха облегченно вздыхает и вновь склоняется над бруском туши. Повлиял он на решение его высочества или же нет, но Такэру должен остаться жить, пусть даже и размышляя в тюрьме о своем предательстве долгие годы. — Ты умеешь считать? — спрашивает вдруг Скарамучча. Казуха удивленно вскидывает голову. — Немного, — осторожно говорит он. Отец научил его только тем числам, которые он мог бы встретить в жизни, и до сего момента этого было вполне достаточно. — Складывать и вычитать? — Неловко говорить о таком перед знаниями вашего высочества. — Я знаю, какие книги ты берешь в библиотеке. Казуха напрягается: он и правда интересовался в последнее время книгами, которые давались ему с трудом: арифметика, экономика, история — листал их, прячась за стеллажами, словно преступник, и с горечью осознавал, какая огромная пропасть лежит между его уровнем — и уровнем тех, кто впитывал эти знания с самого детства. Ему хочется знать больше, но начинать следует с малого, а детских книг в библиотеке отчего-то не водится. — Простите? — выходит почти вопросительно, ведь он не понимает, почему должен извиняться за это. Однако и Скарамучча не выглядит рассерженным. — Как много ты узнал из этих книг? — Немного. — Почему? — Они… боюсь, сложны для меня. Если бы я был сейчас в деревне, думает Казуха, я мог бы приходить к Тисато, и она терпеливо объясняла бы все. Но я больше не в деревне. И Тисато… кто знает, где будет Тисато, когда пройдет день ее свадьбы. Кому достанется поместье, ее дяде? Он осознает, что никогда не задумывался об этом. — Ваше Высочество, — они замолкают, когда слышат стук. — Прибыл господин Азар. — Впустите. Азар уже не удивляется, когда находит в комнате и Казуху, лишь смеряет его недовольным взглядом. — Ваше высочество, издан указ ее величества по поводу того судебного разбирательства. — Без собрания Трикомиссии? Азар коротко кашляет в бородку. — Собрание было. Сегодня после полудня. Скарамучча роняет кисть. Казуха замирает, обращаясь в слух. — Что? Почему мне не сообщили? — Мне тоже не сообщали, я узнал только сейчас. Прошу меня простить, я… — Что значит «ты узнал только сейчас»? — вкрадчиво прерывает его Скарамучча, выхватывая протянутый свиток, и от звенящего в его голосе гнева Казухе становится не по себе. Он старается вести себя как можно тише, чтобы не привлечь молнию, но изнывает от любопытства. — Где были твои информаторы? Я доверяю тебе такую роль, Азар, а ты говоришь, что тебе не сообщали о столь важном событии, как собрание Трикомиссии? Чем же ты занимался все это время? Где ты был? Со стуком колени Азара встречаются с полом — он низко кланяется, не поднимая головы, но Скарамучча не смотрит на него: пробегает взглядом по бумаге, расчерченной чернильными линиями, медленно сворачивает и смотрит на Казуху. Казуха тяжело, тревожно сглатывает. — Казнь завтра на рассвете, — роняет Скарамучча, и Казухе кажется, будто кто-то подкрался сзади и приложил его по затылку. — Приказано казнить единоразово всех воров и предателей, содержащихся в тюрьме на сегодняшний день. Азар, все еще не решаясь поднять голову, издает какой-то смазанный звук. Казуха откладывает тушечницу и прячет похолодевшие ладони в рукавах. — Это ошибка, — говорит он, — я клянусь, это ошибка! Ничего этого не случилось бы, думает и думает он по кругу, если бы я не сделал то, что сделал, если бы я сам, своими руками, не подставил его в ответ. Если бы я оставил эти вещи где-нибудь, выкинул из окна, что угодно, а потом просто поговорил с ним, смирив гнев — да, нашу прежнюю дружбу было бы не спасти, но он остался бы жив! Почему, почему, почему вновь все из-за меня… Сёта, Такэру, господин Хийраги — все из-за меня и моей несдержанности! Господина Масаоку он в этот список решает не добавлять — несмотря на кровь, навечно пропитавшую руки, его смерть не вызывает внутри ни капли печали. — Ваше высочество, — он повторяет за Азаром, от удивления даже поднявшим голову, кланяется, лбом касаясь пола, — ваше высочество, неужели ничего нельзя сделать? Он знает, что переступает черту — благосклонность наследника не бесконечна, но если для него он хоть немного, хоть чуть-чуть интереснее остальных слуг… Некоторое время в покоях царит тишина — Казуха слышит, как тяжело дышит Азар, в нос забивается мелкая пыль, пол пахнет теплым деревом, а Скарамучча молчит и, кажется, даже не двигается. — Встаньте оба, — говорит он наконец. — Живо. Азар с кряхтением поднимается первым. Казуха следует за ним — пряди волос, выпавшие из пучка, неряшливо падают на лицо, закрывая часть обзора. — Азар. — Ваше высочество? — Отменяю твое содержание — денег в этом месяце ты не получишь. Еще одна подобная ошибка — и я задумаюсь о том, нужен ли мне такой слуга. Свободен. Краем глаза Казуха замечает, как напряженные плечи Азара расслабляются. — Благодарю за доброту, ваше высочество. Я больше вас не подведу. — Надеюсь на то. Они молчат, ожидая, пока за ним закроются двери. Затем еще немного. Скарамучча вздыхает, опирается локтями о стол и придерживает ладонью лоб. Он опять выглядит уставшим, и что-то внутри Казухи — что-то, похожее на сочувствие — неприятно царапает изнутри грудину. — Ваше высочество? — зовет он тихо, когда молчание затягивается — так же, как тревога вокруг его шеи. Скарамучча моргает и резко выпрямляется, словно только осознав, что он не один. Будто Казуха — один из предметов, заполняющих его покои; предметов привычных и безопасных. — О чем ты?.. Ах, да. Приказы императрицы не пересматриваются. И уж тем более никто не станет делать это ради какого-то воришки. — Это ошибка, — повторяет Казуха вновь. Он готов рассказать правду, пусть даже это опустит его на дно тоже, но Скарамучче это неинтересно. — Он даже не член твоей семьи, почему ты никак не можешь успокоиться? Повторяю еще раз: приказы императрицы абсолютны. Смирись, иди к себе и не делай глупостей. — Позвольте мне хотя бы поговорить с ним напоследок. Прошу вас! — Ты начинаешь меня злить. — Простите. Я просто… Один-единственный разговор. В тюрьму не пускают без допуска. Скарамучча выхватывает чистый лист, размашисто пишет несколько строчек, ставит печать, от вида которой внутри Казухи что-то сжимается — в его движениях видно нескрываемое раздражение. — Бери и убирайся. Хватит с меня на сегодня вашей наглости. Казуху не нужно просить дважды — с поклоном он забирает бумагу и вылетает за дверь, пока тот не передумал, все еще немного ошеломленный тем, что эти отчаянные просьбы сошли ему с рук. В первую встречу Скарамучча показался ему тираном, которого не волнует никто и ничего, кроме себя самого — однако позже обнаружилось, что при желании к нему вполне возможно найти подход. Что он может быть… вполне неплох? Снаружи дворца землю бесстрастно захватывает осень: ветер гонит тяжелые серые тучи, играя с желтеющей листвой, и, несмотря на плотный запахнутый хаори, Казуха тут же замерзает. Высокие стены и деревья скрывают их от холода, идущего с окружившей Наруками воды, однако на Рито такой защиты не было — после середины октября там начиналась активная подготовка к зиме. Ежась, он покрепче закалывает волосы и спешит по ступеням вниз. У здания тюрьмы пусто и тихо; Казуха скользит тоскливым взглядом по серым каменным стенам, внутри которых сам прозябал аж дважды, и протягивает бумагу ближайшему стражнику. — У меня есть допуск. Тот несколько минут изучает его, после чего молча возвращает озадаченному Казухе. — Вы не сможете пройти. — Почему? У меня есть разрешение его величества, что не так? — Он умер, — в равнодушном голосе из-под шлема не ощущается ни капли сочувствия или печали. — Заключенный, к которому вы пришли. Его тело унесли примерно с час назад. Ветер подхватывает бумагу из ослабших рук, бросает об землю и гонит игриво вместе со взвившимися жухлыми листьями. — Как это случилось? — бормочет Казуха, едва слыша свой голос. — Казнь только завтра! — После оглашения приговора разбил себе голову о стену. — Что?.. К горлу подкатывает смех — истерический и болезненный, — но он лишь глубоко вдыхает холодный воздух, закашлявшись, и отступает, осознавая себя маленьким и жалким перед этими стенами. Умер, разбив голову о стену… Откуда это взялось в том трусливом человеке, которого он знал? — Понятно, — выдыхает, опустошенный этой новостью. — Понятно… Стражник, кажется, говорит что-то еще — в спину. Но Казуха больше не оборачивается. Через пару дней с утра дворец замирает — на мгновение — а затем принимается суетиться: перешептываться по углам, строить догадки, ахать и охать. — Что случилось? — спрашивает Казуха то у одного слуги, то у другого, однако никто не торопится давать ему какие-либо объяснения, кроме всеведущего Томы. — Говорят, его высочество болен, — говорит тот за обедом, и кусок риса выпадает из дрогнувших палочек Казухи, забывшего вдруг об одном только существовании такой возможности. — Ох… Что с ним? — Я не знаю, лекари ничего не говорят. Надеюсь, все не слишком серьезно. — Несколько дней назад он выглядел абсолютно здоровым, — вспоминает Казуха. Может быть, усталость и недосып наконец подточили молодой организм — но не чувствует внезапно от этой мысли никакого воодушевления. Он полагал, что ненавидит императорскую семью, однако от мысли о болезни Скарамуччи что-то внутри ворочается беспокойно, и это не менее тревожный звонок. Он находит Нанако за работой — она толчет травы в деревянной ступке и приветственно кивает, увидев его. Однако на вопросы об Скарамучче отвечать не спешит. — Я не могу разглашать детали, — говорит спокойно, не сбиваясь с ритма — пест ходит в руках с тихим стуком, превращая травы в кашеобразную субстанцию. — Ты не первый, кто спрашивает. Меня накажут, если я скажу хоть лишнее слово постороннему. Может быть, он уже немного привык к своему в некотором роде особенному положению, раз эти слова вызывают почти возмущение: — Я общаюсь с его высочеством чаще, чем некоторые во дворце видели его за всю свою жизнь, и даже так не могу ничего узнать? На мгновение ему кажется, что по губам Нанако скользит и тут же пропадает усмешка. — Верно, — легко говорит она, — я знаю эти слухи. — Слухи? — Ты понимаешь. То, из-за чего так злится на тебя госпожа Розалина. Многие тоже не в восторге — они желают видеть его высочество с императрицей и ребенком. Я даже слышала, что ты колдун, который умеет управлять людьми. Правда? Казуха не сдерживает смешка — настолько безумно звучат эти глупости. — Кажется, им очень скучно, раз выдумывают небылицы. Мы знакомы много лет, ты знаешь, что это неправда. — Конечно, знаю. Но где зависть — там же и ненависть. Никто не спасет тебя, если с его высочеством вдруг что-нибудь случится. — Мне есть о чем переживать прямо сейчас? Нанако вздыхает, кажется, утомленная его настойчивостью — или же позабавленная ею же. — Нет, — говорит, наконец, неохотно. — Ничего серьезного, просто переутомление и легкая простуда. Но я ни о чем тебе не рассказывала. Казуха стучит пальцем по губам, показывая, что будет молчать, благодарит ее и выходит, легкий от мысли, что все в порядке. Каким бы невыносимым не был иногда Скарамучча, без его поддержки справиться с дворцовыми змеями будет слишком сложной задачей. А ведь он еще должен найти возможность вернуться домой — и надежда здесь тоже была только на Скарамуччу. Он приходит к высоким дверям из темного дерева вечером этих же суток, но уходит ни с чем. Затем на следующий день. И еще. И еще — и только на четвертые сутки вместо того, чтобы отказать сразу же, один из стражников спрашивает человека за дверью, и Казуха вновь слышит такой знакомый уже голос, ослабленный болезнью и расстоянием. — Проходите, — двери перед ним раскрываются, и он вновь оказывается в богато обставленных покоях, однако теперь все иначе: кто-то прибрал бумаги на столе, расставив их стопками, горят все светильники, а рядом с кроватью стоит странное устройство, тихо пощелкивающее время от времени. Скарамучча, полулежа и опираясь на подушки, делает ленивый жест, подзывая ближе. — Ваше высочество, — кланяется Казуха, украдкой разглядывая его бледное лицо и залегшие под глазами тени. — Вам уже лучше? — Жить буду. У тебя какое-то дело? Я знаю, что ты приходил и до этого. Что опять произошло? Казуха невольно улыбается — только в себя пришел, а уже рвется решать какие-то дела, что не так с этим человеком? Откуда столько ответственности в его возрасте? — Ничего не произошло, я просто… — он мнется, не зная, какое слово подобрать. Волновался? Не слишком ли самоуверенно заявлять такое? Беспокоился о собственной безопасности в будущем? Это точно говорить не стоит. — Думал, может быть, вам захочется заснуть под музыку, как раньше. Или же вам нужна какая-либо помощь. — У меня есть Азар для «какой-либо помощи», ты что же, на его место метишь? — Я не смею, — напрягается Казуха. Скарамучча зевает и вновь взмахивает рукой: — Шучу, расслабься. Садись у стола. Может быть, мне и правда кое-что нужно. Последующие несколько часов Казуха сначала зачитывает ему отчеты и послания, скопившиеся за дни болезни, и даже пишет несколько ответов под диктовку, то и дело относя бумаги к постели на проверку, затем, когда Скарамучча решает, что устал, приносит ему доску для го. Они играют пробную партию, чтобы он вспомнил правила, и то, с каким терпением ему подсказывают верные ходы, пусть и не лишая себя возможности поддразнить, наполняет Казуху робко-неуверенным чувством благодарности. Когда начинается настоящая игра, Скарамучча поддается, и это видно — спустя пару партий Казуха даже начинает немного сердиться. — Не жалейте меня, — требует он, хмурясь. — Это нечестная игра. — Как хочешь. Разумеется, он проигрывает абсолютно разгромно — но этот проигрыш хотя бы не унизительный. Доска уносится обратно, и когда он возвращается к кровати, Скарамучча выглядит даже хуже, чем до этого, словно разговоры и веселье вытянули из него все оставшиеся силы. — Вам нехорошо? Позвать лекаря? — Нет, — шепчет тот, не открывая глаз. — Просто устал. Голова раскалывается. Расскажи мне что-нибудь. — Что рассказать? — Что хочешь. Казуха усаживается на пол, скрестив ноги, откидываясь спиной на деревянный каркас постели, и перебирает вслух легкие истории из детства, пока Скарамучча мерно дышит позади. — Твой почерк улучшился, — говорит тот вдруг. Казуха замолкает, придвигаясь ближе. — Правда? Он был настолько плох? — Грязный и небрежный. Теперь ты стараешься? Я и раньше старался, думает Казуха. — Да, — просто отвечает он. — Хорошо. В тишине громко щелкает неведомое устройство. — Что это такое? — любопытствует Казуха. — Ты о чем? — Эта… вещь рядом с вами. Скарамучча тихо вздыхает, шевелится — кровать чуть поскрипывает, когда он проминает матрас. — Подарок матери из Снежной. Он греет воздух. Есть и те, что греют воду — на них работают наши бани. — Ах да, про эти я слышал. Очень полезные механизмы. Их не продают? — За пределами Снежной — пока нет. — Почему? Они могли бы получить за них очень много моры! Голос Скарамуччи звучит слабо, но он все равно терпеливо отвечает на каждый вопрос, и вскоре Казухе становится нестерпимо стыдно. Он замолкает, пусть и есть еще так много всего непонятного, и некоторое время они вновь уютно молчат, пока тишину не рушит стук в дверь. — Госпожа Розалина пришла, ваше высочество. Говорит, вы разрешили ей выйти из покоев для этого. Скарамучча глубоко вдыхает, медленно открывает глаза и пристально смотрит на тут же напрягшегося Казуху. — Уходи. Не поддавайся на ее провокации, держи себя в руках. Казуха кивает, немного задетый этими словами — в конце концов, он никогда не был зачинщиком их противостояния. Он кланяется, прощаясь и привычно не получая ответа, и выходит наружу. Глаза Розалины расширяются, когда она видит его. Рядом с ней нет служанок — по обеим сторонам высокие фигуры стражников, и Казуха не понимает: это потому, что ее нужно защищать, или потому, что нужно защищать от нее? Разумеется, сам он выбрал бы второе. — Ты. — Госпожа, — он кланяется, всеми силами стараясь абстрагироваться от любых слов, которые она может сказать. Однако она тоже не бросается в оскорбления, как сделала бы раньше — лишь холодно спрашивает: — Ты теперь поселился в этой комнате? Еще помнишь, где твоя собственная? У нее красивые глаза, думает вдруг Казуха. Красивые — но такие ледяные. — Конечно. Я вернусь туда, с вашего позволения. Ее взгляд жжет спину, пока он не скрывается за поворотом — и переводит дух. — Подожди, — говорит Казуха к вечеру, когда Тома присаживается напротив, готовый ужинать. — Не торопись. — Конечно, — со вздохом тот протягивает миску, скептично наблюдая за тем, как он проверяет еду на отраву. — Ты же понимаешь, что это уже немного слишком? — Я не хочу умереть. — Ты не умрешь. А уж меня травить тем более смысла нет. Тома качает головой. — Прекрати, ты себя съешь этими мыслями. Тебя защищает охрана самого будущего императора, но до сих пор ожидаешь опасности за каждым углом? Казуха не собирается с ним спорить, это может затянуться надолго — опустив голову, он держит медальон на вытянутой цепочке, наблюдая за камнями. — Госпожа заперта, к ней никого не пускают. Она бы не смогла отдать приказ. — Думаешь, ее остановят запертые двери? Сегодня она пришла к его высочеству сама. Он опускает палочки с зажатым между ними кусочком мяса, когда желтый медленно меняется на красный. Соус пропитывает рис, мясо истекает соками, а у Казухи внутри — снежная буря. — Может, сломался? — предполагает Тома неуверенно, глянув на его побледневшее лицо. — Я могу попробовать… — Нет! Тебе что, умереть захотелось? — Кто бы осмелился снова пытаться отравить тебя так открыто? Да еще и меня заодно!.. Проверь свое мясо, может… — Что? Думаешь, убить пытались тебя, а не меня? Он насухо вытирает медальон, дожидается, пока камни вновь вернутся к своему цвету — и проверяет снова, на этот раз содержимое собственной миски. Разумеется, результат тот же самый. — Видишь, — говорит он Томе почти торжествующе, всеми силами сдерживая внутри ужас, — если бы не моя осторожность, мы оба сейчас лежали бы мертвыми. Тома переводит взгляд с еды на него, словно бы все еще не веря. — Но… Архонты, это какое-то безумие. Нужно сейчас же доложить его высочеству! Он пытается подняться, но Казуха хватает его за плечи, нависнув над столом, не давая уйти: — Нет, подожди, подожди! Не говори, ничего не говори! — Ты собираешься просто скрыть это? Ты что, с ума сошел? Казуха сжимает крепче, говорит торопливо, словно Тома может уйти, не дослушав, недопоняв: — Мы не знаем, кто виноват! Его высочество опять казнит множество людей, и я знаю, что в этом он руководствуется правилом «лучше убить сотню невинных, чем отпустить одного виновного», но, Тома… Эти люди, они же не виноваты! Я знаю их по именам, я работал с ними, я… Даже если кто-то из них предатель, остальные не должны страдать из-за него. И их семьи не должны терять детей, родителей или супругов просто потому что кто-то соблазнился на мору или бездна знает что еще… Послушай, ты не должен ничего говорить. Это приказ, это просьба, я умоляю тебя. — Тогда они сделают это снова, — тихо замечает Тома, напряженные плечи немного расслабляются под руками Казухи, но он все еще хмурится. — Пускай попробуют. Я больше не могу… Они умирают, и умирают, и умирают, и я не могу остановить это, я делаю только хуже… Он запускает пальцы в волосы, дергая без сожалений — на мгновение ему хочется причинить себе физическую боль, чтобы уменьшить боль душевную. Миска падает со стола, рассыпая рис. Тома отодвигает тарелки, перехватывает его руки: суетливые, нервные. — Перестань, ну… Перестань. Я ничего не скажу, обещаю. Попробую осторожно узнать, кто готовил и доставлял еду сегодня. Только успокойся, ладно? Сядь, выпей воды. Вода не отравлена, правда? — Да, — бормочет Казуха, едва слыша его за своими мыслями, порхающими в голове вспугнутыми птицами. — Нет. Я не знаю, я уже ни в чем не уверен. — Вода в порядке, выпей. Пей. Мы разберемся с этим. Остаток дня смазан: он не помнит, что делал, что говорил, внутри — тупой страх за свою жизнь, ворочающийся плотным комком где-то в области желудка, и даже уверения Томы, что все будет хорошо — лишь пустые утешающие слова. Попытки тихо разобраться в ситуации и найти виновных ожидаемо ни к чему не приводят, и Казуха вновь не спит большую часть ночи, поглаживая спрятанный под подушкой кинжал и прислушиваясь к шорохам за дверью и к шуму ветра за стенами дворца. Вот бы, думает он, тоже стать ветром — и улететь прочь. Домой. К тем, кто тебя любит, кто бережет тебя и никогда не причинит вреда. Все это, разумеется, лишь пустые мечты. Когда он падает, его принимает вода. Деревня горит — даже здесь, в глубине, он словно бы слышит крики людей, рядом с которыми вырос. Рушится дом Томо, заваливая их с матерью горящими деревянными отломками, взвивается к небу пожар из его собственного дома, пока он стоит перед ним, опустошенный, и зовет отца. Рыдают оставшиеся сиротами игравшие на улицах дети. Жар жжет лицо, воздух дрожит, пропитанный гарью, размывает картинку перед глазами — или это делают слезы? Он бежит, и огонь следует за ним, оставляя вместо леса алое зарево. Он прыгает с обрыва, словно в светлые летние дни, словно внизу ждут, смеясь, друзья — спускайся к нам, прыгай, — но не получает ничего, кроме боли, взорвавшей спину и грудь. Он опускается на дно, понимая, что всплывать незачем — И просыпается с криком. В легких больше нет дыма, но глаза такие же влажные, и он вытирает слезы ладонью, пока медленно дышит, пытаясь осознать, что это был лишь ужасный сон. Его дом цел. Он цел. Правда же? — Все в порядке? — вместе со стуком звучит обеспокоенный голос Такэси из коридора. — Я слышал крик. — Все хорошо. Просто… просто кошмар. — Вам что-нибудь нужно? Казуха молчит несколько мгновений, все еще не привыкший к возможности просто попросить так, словно он имеет на это право. — Нет. Нет, ничего. — Позовите, если передумаете, — более Такэси ничего не говорит, но Казуха знает — он там, сторожит его сон, и от этой мысли внезапно становится легче. Он поднимается с постели, бредет к столу, нервными движениями зажигает светильник, растирает тушь, пачкая пальцы — и начинает писать. — Почему умер Такэру? — спрашивает Минато, когда Казуха передает просьбу о встрече с его братом. — Ты же знаешь? Не было ни казни, ничего, и нам не говорят о таком. Его убили в тюрьме? — Нет, — на выдохе отвечает Казуха, чувствуя, как пульсирует в висках. — Нет, он умер сам. — Что вообще произошло? За что его приговорили? Он не отвечает. Скарамучча покидает постель лишь через пять дней — и за эти дни Казуха проводит в его покоях времени больше, чем в своих. Когда нет работы во дворце, он просит у дверей разрешения посетить его высочество, и ему никогда не отвечают отказом. Там, внутри самых защищенных стен, рядом с человеком, который требует к себе максимум внимания, не оставляя ничего грызущим мыслям, он чувствует себя в безопасности. Но иногда ему кажется, словно он забирает у наследника эту болезнь, постепенно, капля за каплей — все тяжелее становится выполнять обычную работу, пробуждение по утрам превращается в ад. Он списывает это на последствия тревоги, но к Нанако не идет — она и так потратила на него слишком много успокоительных снадобий. На пятый день Скарамучча, странно взбудораженный, встречает его посреди комнаты. Он все еще кажется Казухе довольно бледным, под глазами залегли тени, однако возвращается знакомый, привычный уже цепкий взгляд, уверенность в голосе и движения человека, привыкшего, что ему подчиняются — например, вот этот взмах ладонью, в котором Казуха безошибочно читает «подойди ближе». — Ваше высочество, — с некоторым облегчением приветствует он. Видеть Скарамуччу больным было… странно. Даже понимание, что он из той же плоти и крови, как и все здесь, не спасает от странной растерянности — а что будет, если он умрет? — Это заняло больше времени, чем планировалось, — признает Скарамучча неохотно, подходя к столу. — Но у меня кое-что есть для тебя. Скажем так… подарок за верность. Он кивает на деревянную коробку — простую, без узоров, аккуратно покрытую лаком. — Возьми. Подарков становится слишком много — Казуха чувствует усиливающуюся неловкость, когда проводит рукой по крышке. Что это означает? Может ли эта чужая щедрость позже подвести его к проблемам? — Я не сделал ничего, чтобы заслужить вашу милость, — осторожно говорит он. Хочется остановить это, но как быстро остановишь движущуюся на всей скорости повозку? — Открой, — приказывает Скарамучча безапелляционно, и Казуха с тихим вздохом подчиняется. На темной атласной ткани, в углублениях — чайный набор из глины, покрытой глазурью, узор, похожий на волны, окружающие его родной остров. Когда первое удивление тает, Казуха присматривается — и руки дрожат, когда он узнает. — Это… — она запинается, касается осторожно, едва дыша. — Это же… — Это с острова Рито. Куплен у местного… мастера посуды. Единственный мастер посуды на Рито — его отец, и Скарамучча это прекрасно знает. — Я… — Казуха закусывает губу, нежно гладит нарочито неровную поверхность чашки, закрывает крышку осторожно, неслышно, и прижимает коробку к себе — к сердцу. От восторга хочется кричать — нет, этот подарок он никогда никому не отдаст. Никогда. — Ваше Высочество… спасибо. — Как скоро передумал отказываться, — усмехается Скарамучча. Их взгляды встречаются на мгновение — затем тот поспешно уводит свой, и усмешка тает, сменяясь чем-то иным. Гораздо более мягким. Несколько бесконечных секунд покои окутывает мирная тишина. — Ваше высочество… Я нужен вам для чего-либо? — Ах, — звучит на выдохе — мгновенное осознание. — Да, кое-что… Я устал лежать. И мы давно не тренировались, ты наверняка уже все позабыл. Поэтому мы идем сражаться на мечах! В этот момент он выглядит до умиления воодушевленным — словно роскошные покои все эти дни были клеткой, и только сейчас он смог вырваться из нее. — Но… — Прямо сейчас. — Ваше здоровье только недавно пришло в норму, вам нужно поберечь себя ближайшее время! — Я чувствую себя прекрасно, — так упрямятся дети, но если к детям еще можно найти какой-то подход, то уговаривать Скарамуччу — задание почти бесполезное. Казуха уже успел проверить эту теорию множество раз — этот не исключение. С каждым днем снаружи дворца становится все холоднее, потому они идут в тренировочный зал комиссии Тэнрё– и это первый раз, когда Казуха ступает на террриторию одной из трех комиссий, потому все для него любопытно, все ново. Они проходят широкие залы и коридоры, пока вслед несется шелест одежд от бесконечных поклонов и голоса, встревоженные, облегченные, удивленные и радостные. Слухи разносятся быстро — весь дворец знает, что Скарамучча болел, и теперь новость о его благополучном возвращении в строй тоже распространяется со скоростью лесного пожара. Казуха ловит взгляды и на себе — они липкие и неприятные, от них хочется увернуться, отмыться, и он уже представляет, какие разговоры начнутся, как только их фигуры скроются за дверьми. Зал просторный и оборудован всем необходимым — все уходят после приветствия, оставляя их наедине по приказу Скарамуччи, — однако Казухе здесь странно тяжело дышать. Стены давят, не успокаивает разум шелест листвы и прохлада ветра; здесь только душная тишина и звуки, с какими сталкивается их оружие. Скарамучча молчит, не комментируя — лишь дергает бровью насмешливо, когда подсечкой роняет Казуху на пол. Казуха поднимается — тоже молча. Раньше ему нравились эти тренировки — они могли бы прогнать эту постоянную сонливость, придать бодрости и сил, однако он не уверен, что сможет продержаться долго, таким уставшим себя чувствует. Хочется одного — лечь и проспать много-много часов, но приходится двигаться, уворачиваться, контратаковать и думать-думать-думать, прокручивая в голове все известные тактики. Скарамучча вздыхает, когда Казуха получает очередной удар и тяжело опускается на колено: рыцарь, жаждущий благословения, обессиленный пленник, умоляющий о снисхождении. — Что с тобой сегодня? Вставай. Не могу, хочется сказать Казухе. Тело кажется неподъемным, все вокруг кружится, плывет, размываются очертания. Даже рука Скарамуччи, бледная, с тонкими длинными пальцами, превращается в его глазах в смазанное белое пятно. — Вставай, — звучит голос со всех сторон, бьет по черепу изнутри, затекает в глотку. Вставай, вставай. — Я… — шепчет Казуха, и протянутая ладонь вдруг исчезает из поля зрения. Стихают голоса — и остается только темнота. Он находит себя в собственных покоях, когда просыпается. Опутанный сонливой слабостью, долго смотрит в потолок, затем закрывает глаза; вместо постели — топкий болотный ил. Ему кажется, что тело не слушается, тяжелое и неповоротливое, и он с трудом поворачивает голову, чтобы наткнуться на темный пристальный взгляд. Ваше высочество, говорит он, но только в своих мыслях. Открывает рот; пересохшие губы шевелятся, но звук превращается в выдох. Скарамучча наклоняется ближе, хмурясь. — Что? Он растерян, пожалуй, даже испуган, и Казухе это кажется почти забавным. — Ваше высочество, — зовет старый лекарь. Его шаркающие шаги приближаются, следом за ними — живой перестук гёта Нанако. — Мы проверили еду и одежду. — Ну? — Все чисто, следов яда нет. — И что же тогда это было? Температура в норме, пульс частый, но ровный, никакого яда — однако он упал прямо на моих глазах! Господин Ямада мешкает, когда Скарамучча остро смотрит прямо на него — голос заискивающе дрожит: — Я… Я полагаю… Возможно… — Он уже давно проявляет тревожные признаки некоего расстройства, — приходит ему на помощь Нанако. Она звучит вежливо, но отстраненно — словно говорит о вещи. — Ваше высочество, проверка на яд — разумная предосторожность, но есть множество других вещей, способных подорвать здоровье. Они, — она легко, кончиками пальцев, стучит по собственному виску, и шпилька, держащая пучок, тихо звенит в такт, — здесь. В голове. — Что ты предлагаешь? — устало спрашивает Скарамучча. — Мне нужно решение. Я хочу, чтобы он вернулся в норму как можно скорее. — Много отдыха, немного настоек, мало волнений — и он будет в порядке. Почему, думает Казуха уныло, приподнимаясь и опираясь на стену, они продолжают говорить обо мне так, словно меня здесь нет? — Я понял, — роняет сухо Скарамучча, и по лицу совершенно неясно, доволен он или нет таким ответом. — Делайте все, что в ваших силах. Если с ним что-то случится… Он не договаривает, но этого и не нужно. Господин Ямада сглатывает — кадык на худой морщинистой шее двигается вверх-вниз, словно запущенный к небу камушек. Сужаются глаза Нанако. С заминкой она делает несколько шагов вперед и опускает деревянный поднос рядом с футоном Казухи. — Что это? — Успокоительный настой, ваше высочество. Я могу попробовать сама, если нужно. Скарамучча хмурится, но все же кивает. Казуха тихо вздыхает, уже ощущая знакомый горький запах. — Это обязательно? — Он погрузится в долгий сон, когда выпьет, — вопрос остается без ответа, и ощущение, будто его здесь вовсе нет, только нарастает. — Я оставлю на пять дней. И вот эту настойку тоже — она успокаивает разум. Лучше бы кому-нибудь проследить, чтобы он не пренебрегал лечением и сном… Только после этих слов Казуха понимает, что в комнате нет Томы. Скарамучча понимает это тоже. — Где твой слуга? — спрашивает он, наконец-то обращаясь прямо, и сложно не заметить, как сглаживается его тон по сравнению с тем, каким он говорил с лекарями. Казуха откладывает этот факт — крохотный и хрупкий — в глубины памяти. На будущее. И чувствует себя немного — самую малость — польщенным. — Занимается делами, ваше высочество. — Его главное дело — быть при тебе, как я и приказывал. — Он очень мне помогает, не сердитесь на него. Он ни разу не оставил без внимания ваши приказы, я клянусь. Он невольно вздрагивает от звона стекла — но это всего лишь столкнулись флаконы на подносе. Нанако протягивает ему один и выглядит при этом странно мрачной. Казуха ловит тяжелый взгляд и смотрит вопросительно в ответ, но она игнорирует его невербальные намеки. — Сначала вот это. Потом это… Дверь распахивается, прервав ее. — Я слышал, что… — Тома растерянно замирает на пороге, его взгляд скользит сначала по Казухе с флаконом у рта, затем по господину Ямада и Нанако, обернувшихся на голос, и замирает на Скарамучче, неподвижном и элегантном, словно статуя. — Ваше высочество! — он низко кланяется. Скарамучча, помедлив, кивает, позволяя ему выпрямиться. — Вовремя явился. Я уже собирался послать за тобой. Тома вновь смотрит на Казуху. — Я слышал, что-то случилось в комиссии Тэнрё после того, как вы туда пришли. Стража выносила слугу, и… — он замолкает, не договорив. Казуха допивает содержимое первого флакона и берет протянутый второй. — Я жив, все в порядке. Произошло недоразумение, и мне очень жаль, что я заставил волноваться о себе. Обеспокоенность в глазах Томы перетекает в осуждение, он качает головой. Скарамучча внимательно наблюдает за ними, переводя взгляд с одного на другого. — Я уже решил, что ты умер! Это что-то серьезное? Лекарь, осознав, что обращаются к нему, поспешно трясет седой головой: — Нет-нет, мы не нашли ничего, что могло бы угрожать его жизни. Тома бормочет что-то похожее на «слава архонтам», и Казуха скрывает за лекарством мягкую улыбку, не замечая, как на лице Скарамуччи гладкую кожу меж бровей, словно бы и не двинувшихся совсем, пересекает вертикальная недовольная морщинка. Через несколько минут тело, наполняющееся силой по крупицам, вновь одолевает непреодолимая слабость. Казуха тяжело опускается на подушку, изо всех сил держа веки поднятыми, и голоса, заполнившие небольшую комнатушку, кажутся ему вдруг приглушенными, словно звучат из-под воды. Он прикрывает глаза на секунду — а когда, спохватившись, открывает вновь, то видит над собой — так близко, что можно рассмотреть каждую ресницу, — лицо Скарамуччи. Шепчет: — Я… — Молчи. Спи, — приказывает тот твердо. — Ты освобожден от любой работы на ближайшую неделю. Тома проследит, чтобы ты принимал лекарства как следует. Если что-то понадобится — говори ему. Услышал мои слова? Казуха молча кивает. От любой работы — значит ли это, что и за двери из темного дерева и черного шелка ему пока путь заказан? Не потеряют ли к нему интерес спустя столько времени? Не пойдут ли прахом все планы? Он думает об этом — и, в то же время, совсем о другом: о разговорах в вечернем полумраке, о мечтах над развернутой потертой картой, о музыке и песнях, которые заставляют улыбаться вечно сжатые губы, об острых беззлобных подколках, на которые приходится спешно придумывать ответы. О том, к чему он никогда не должен был привыкать — но привык. Скарамучча уходит первым — склонившись в поклоне, никто не поднимает головы, пока за ним не закрывается дверь. Затем исчезают господин Ямада и Нанако — она оборачивается у самой двери, шевелит губами, словно желая что-то сказать, вздыхает как-то совсем печально и передумывает. Остается только Тома — как и вчера, как и всегда до этого. — Спи, — говорит тихо, — все хорошо, я здесь. Такэси здесь. Ты в безопасности. И Казуха засыпает. Такими становятся его последующие пара дней: липкое пробуждение, еда, короткая прогулка, немного времени на бумаги, возвращение в комнату, обед или ужин — и снова долгий, глубокий сон. На третьи сутки он ощущает, что сходит с ума. — Тебе лучше? — спрашивает Тома. — Да, — отвечает Казуха. И это — ложь, потому что лучше не становится. Нарастает слабость, голова раскалывается практически все то время, что он бодрствует, и лишь сон способен приглушить эту боль. Ему не хочется есть, даже те блюда, что нравились раньше, ощущаются на вкус как песок и масло. Я не знаю, что со мной, папа, пишет он, затем сжигает. Я не знаю, вернусь ли я домой. Тома приносит переданную вернувшимся Харуто плетенку — в глубине спрятано письмо, и это ненадолго поднимает ему настроение. Как и всегда, письмо похоже на лоскутное одеяло — написанное чернилами, высохшими в разное время, разделенное на часть отца, часть Томо и маленькие приписки Йоимии. Однако в этот раз есть и четвертая часть — участок снизу слева, где их небрежный тайный шифр выведен аккуратным калиграфическим почерком, совершенно с ним не сочетающимся. Тисато. Казуха читает ее часть не сразу — некоторое время бессмысленно смотрит в стену, комкая бумагу в пальцах. Вина никуда не уходит — она еще здесь, еще в глубине, где-то за грудиной, рядом с тоской и едким страхом, и он упивается ей, прежде чем взять себя в руки. Я никогда и ни в чем тебя не винила, пишет Тисато, и он может представить, как она придерживает рукав по старой привычке, и никогда не буду. Ты — часть моего дома, моей жизни и моего светлого прошлого, часть той детской невинности, которой я лишилась, соприкоснувшись с горем и одиночеством. С единственным сожалением ушел мой отец — о том, что ты не стал свободным. Мы не забудем тебя, мы тебя не оставим — верь, что мы воссоединимся, и океан, ставший безмолвным свидетелем нашего взросления, все так же будет омывать остров, и солнце все так же будет всходить на востоке, словно и ты всегда был здесь. В столице я стану женой и буду нести на себе честь чужого клана, оставив родной дом, как только пройдет траур по моему отцу — но горе мое не пройдет никогда. Мы обязательно встретимся вновь. Жди меня зимой. Навечно твой друг, твоя союзница. Хийраги Тисато. Он складывает письмо, чувствуя себя пустым, и долго-долго колеблется, прежде чем отдать его огню. К вечеру он готовится пойти в бани, когда Тома возвращается, и бледность его лица отзывается внутри ледяным уколом тревоги. — Во дворце новости, — говорит тот; почти шепчет, словно кто-то может их подслушать. — Пришли с женской половины. — Что случилось? Это по поводу надменной госпожи? — предполагает Казуха. На мгновение мысли занимает порочное желание узнать о чужой беде — если бы только Тома сказал сейчас, что она покинула этот мир, как много тревог и проблем ушли бы вслед за ее душой! Он ругает себя за эти мысли — но они столь же сладки, сколь и ужасны. — Да, это… Тебе не понравится то, что я скажу. — Ну не томи! — Она беременна, — выдыхает Тома, и Казуха чувствует, как от одного этого слова что-то внутри ломается с треском. — Эта женщина… она носит под сердцем ребенка его высочества. Все только об этом и говорят теперь. Казуха бросает на футон сменную одежду, обессиленно опускается сам. Почему, почему, почему? — Она стала неприкосновенна, — озвучивает он всем понятную теперь истину. — Может сделать с нами что угодно — и ее пощадят ради ребенка. Ее всегда… Всегда щадили… Он трет ладонями лицо, сдерживая злость и отчаяние. Тома ничего не говорит — а что тут скажешь? — и они долгое время тонут в угнетающем молчании, вслушиваясь в топот шагов за дверью. Дворец радуется, дворец ликует — дворец ждет праздника. Казуха ждет только бесконечных бед. — Ты куда? Вечер снаружи густеет, умирающий закат отбрасывает на пол комнаты полосы света, когда Казуха, отодвинув унылые мысли, вновь поднимается на ноги, абсолютно забыв про бани. Услышав вопрос, несколько медлит, прежде чем объяснить: — Есть два человека во дворце, против кого ее козни никогда не возымеют успеха, чьи слова всегда доходят до его высочества. Они могут стать нашей поддержкой в этом шторме, но… я могу просить об этом лишь одну из них. Он помнит: гудзи Яэ всегда относилась к нему приветливо. Она навещала его после прилюдной порки, отдала противоядие, говорила странные, похожие на предсказания вещи — стала бы она делать это, если бы не имела на его счет какие-то свои планы? Он готов вступить с ней в сотрудничество, играть роль в организованных ею играх, а взамен просить лишь одно — чтобы Розалина никогда не забрала себе ни дворец, ни его жизнь. — Ты уверен, что она выслушает тебя? — Нет. Но это все, что у меня есть. Надеюсь, что судьба будет милостива к нам. Ты со мной? Тома не раздумывает ни секунды, прежде чем кивнуть — и Казуха с легкой улыбкой кивает ему в ответ. Тома ведет их по лабиринту коридоров и без возражений остается за дверями, когда того требует встретившая в дверях Мона. — Удачи, — шепчет одними губами. Казуха кивает. Двери закрываются за его спиной с тихим стуком, от пахнущего благовониями тяжелого воздуха голова кружится еще сильнее — на мгновение ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. — Присядь, — велит мягко голос. Яэ Мико словно рисуется из воздуха — не слышно ни шагов, ни скрипа, когда она появляется в комнате. — Выпей воды, закрой глаза и сосчитай до десяти. Что-то тихо стучит и звенит, пока он делает это. — Лучше? Он кивает и открывает глаза — головокружение действительно стихло, а разум прояснился. — Ты пришел ко мне с просьбой? — Да, госпожа. Я осмелюсь просить вас о помощи. — Говори. Он объясняет ситуацию, не скрывая почти ничего, даже второй попытки отравления. Яэ Мико внимательно слушает, накручивая на палец прядь волос, но совершенно не выглядит ни удивленной, ни расстроенной — лишь щурится и отворачивается к полкам. — Как интересно, — бормочет она, перебирая склянки, — неужели Людмила настолько осмелела, что посмела пойти против меня? Или же… это предательство куда глубже? — О чем вы говорите? Яэ Мико смотрит на него, повернувшись вполоборота — в ее глазах отрешенная задумчивость. — Когда-то я приняла меры, чтобы не услышать этих слов. Противозачаточный эликсир добавлялся в еду Розалины каждый день на протяжении нескольких лет моим человеком, внедренным в ее свиту, однако… Что ж, я разберусь, кто виноват. А пока… — ее пальцы скользят по разноцветному стеклу, остановившись на одном флаконе. Казуха смотрит на прозрачную жидкость внутри и чувствует, как что-то тревожно ворочается в груди. — Что это? — Хватит нескольких капель — и никому из нас больше не придется беспокоиться об ее ребенке. Затем… мы решим, что делать с ней. Это звучит так легко, словно она рассказывает о солнце за окнами, а не умерщвлении нерожденного дитя, и Казуха почти задыхается от осознания ее безжалостности. Словно он не знал об этом ранее, отрицал, позволяя себе довериться этой женщине, раз уж она все еще на его стороне. — Я не… Нет. Нет. Это большой грех. Архонты никогда не позволят такому злодеянию совершиться. — Архонты? — она смеется, глядя на него как на глупого ребенка. Рядом с ней Казуха всегда ощущает себя именно так. — Ты действительно веришь, что архонты еще помнят о нас? Помог ли тебе за этот год хоть один из них? Ответил ли на мольбы? Позволь, я расскажу тебе маленький секрет: архонтов больше нет. Мы сами управляем сейчас своей судьбой. Он молчит, но тут и не нужен ответ. — Забудь про жалость, — говорит Яэ Мико, покачивая флакон перед его лицом. — Если хочешь добиться цели, ты должен быть решительным — иначе тебя уничтожат. В памяти пропитавшиеся алым топазы медальона, кровь на руках, огонь плети по спине. Госпожа Розалина, прекрасный северный цветок, воспринимает его лишь как помеху на своем пути, камень, который стоит отбросить в кусты — она не получит сострадания, когда этот камень прилетит ей в лицо. Она не получит ничего из того, о чем мечтает. — Хорошо, — решившись, говорит Казуха на выдохе, отводя взгляд от поблескивающей в свете ламп жидкости. Внутри словно что-то рвется. Яэ Мико одобрительно кивает — единственная, кому это решение полностью приходится по душе. — Нана! — зовет она, и рядом тут же появляется одна из двух ее помощниц. Приняв флакон, она вопросительно смотрит на наставницу. — Любыми способами сделай так, чтобы содержимое оказалось в еде Розалины в обход ее служанок. Никто не должен ничего знать, особенно Людмила, никто не должен нас заподозрить. Ты ведь понимаешь, — Яэ Мико подцепляет ее подбородок и вкрадчиво шепчет почти в самые губы, — что о твоей неудаче мне станет известно. Правда? Несмотря на улыбку, в глазах ее — ледяная стужа. Нана сглатывает и кивает. — Я поняла, госпожа. Можете на меня рассчитывать. — Чудесно, ступай. Казуха провожает Нану взглядом — ему хочется одновременно и остановить, и поторопить ее. От понимания, что именно они планируют сделать, к горлу подкатывает кислый ком. — Подумай-ка, — тянет Яэ Мико, заметив его эмоции, и тем отвлекает от тяжелых дум, — чем для тебя обернется удача Розалины. Подумай — и смирись. Она тебя не пожалела. — Да, — эхом отзывается Казуха, кивает благодарно — и выходит. Дверь закрывается за ним с тихим шепотом совести, заглушенным решимостью.