Обнаружил солнце

Пока дни сменяют друг друга, постепенно и неотвратимо, во дворце становится все темнее: ранние сумерки, поздний рассвет. Слуги зажигают лампы, пока солнце разливается тусклым светом на горизонте, и большая часть вечера проходит в окружении теплого огня и дрожащих теней. Казухе требуется некоторое время, чтобы восстановиться — постепенно мышцы приходят в тонус, появляются силы, но ночи все еще беспокойны, а сон прерывист. Дома ему снились легкие сны, здесь же каждую ночь он словно погружается в чан с чернилами, ощущает их на коже даже после пробуждения. — Лицо выглядит здоровее, — замечает Тома одним утром с облегчением. — Ну и намаялся же ты, бедолага. Теперь выдыхай — все позади. — Да, — соглашается Казуха мирно, но знает, что ничего еще не позади. Он до сих пор здесь, императрица все так же правит Иназумой, Скарамучча замкнулся в себе и большую часть дня проводит в одиночестве в покоях, напоминая собственную мать, а страна ощущается беспокойным ульем. Он обживается в новой комнате, на этаж выше, куда более просторной и светлой; ему шьют новую одежду, и швея долго причитает об излишней худобе. Отправляется куда-то по срочным делам и не возвращается вот уже две недели Харуто, такой же изумленный и разбитый смертью Розалины, как и половина дворца, потому Казуха, не решаясь вновь просить Скарамуччу, прячет письма под подушкой и терпеливо ждет. Скарамучча вызывает его посреди недели. Он выглядит бледным и печальным, но разговаривает уверенно и вполне решительно. Казуха присаживается рядом, но на расстоянии, и они вновь делят ужин. — Тебя осмотрят на днях, чтобы убедиться, что от яда не осталось серьезных последствий. — Благодарю вас. Я чувствую себя хорошо. — Хоть кто-то чувствует себя хорошо, — едко замечает Скарамучча. Казуха хмурится. — Еще кое-что. Завтра в девять ты должен быть в библиотеке. Без опозданий. — Ваше высочество? — Разве ты не стремился к знаниям? Я нашел тебе учителя. Кусочек мяса выскальзывает меж палочек Казухи и падает обратно в миску. Скарамучча усмехается. — Но… Я не… — У меня есть и свои причины, разумеется. Однако факт остается фактом — я вижу в тебе потенциал, и ты будешь учиться. Понимаешь, что это означает? Казуха молча качает головой, лишенный дара речи. Он боится даже представлять, как зла будет трикомиссия и императрица, когда до них дойдут эти слухи. — Должность чиновника в столице, — слова срываются как твердые камушки, рассыпаются, дробно стучат об пол, четкие и веские. — Должность в трикомиссии, если постараешься. Должность… моего советника, если постараешься еще больше. Или ты предпочтешь вечно мыть полы и убирать за лошадьми? Казуха осторожно щиплет кожу на запястье, накрывает тканью алый след. Сглатывает. Он только пережил безумный круговорот событий, предательства и покушения, и боится даже думать о том, что же может сопровождать его в том рисуемом прекрасном будущем. Он смотрит на Скарамуччу, ловя ответный взгляд, настойчивый и тяжелый. Здесь нет места спорам — он уже все решил, и Казухе остается лишь повиноваться. — Как пожелает ваше высочество, — слова больно щиплют язык, но он высказывает их с должным почтением, полный притом невысказанных сомнений. Что за вес имеют эти сомнения против приказа его высочества? Скарамучча возвращается за стол, а Казуха привычно усаживается на подушки подле него. Остаток вечера течет медленно и вязко. Учителем оказывается серьезный мужчина в очках, чье лицо кажется Казухе смутно знакомым — вероятно, он уже видел его когда-то во дворце. — Зови меня господин Мадарамэ. Я из комиссии Ясиро, и для начала я хочу проверить твои навыки. Библиотекарь приносит им книги, тушь и стопку бумаги, и половину первого занятия Казуха доказывает, что слова Скарамуччи не пусты, что он достоин этой милости, а господин Мадарамэ следит за ним с внимательностью хищника: как он сидит, как говорит, как держит кисть, как пишет. Вопросы, что он задает, часто вводят Казуху в недоумение, а некоторые вызывают опаску неприкрытой каверзностью: — Скажи мне, что ты думаешь о действиях императорского дворца в отношении деревень острова Ясиори. Или: — Поведай мне свои размышления о месте веры в человеческой жизни. Он никогда не высказывает собственных мыслей, лишь слушает: иногда кивает, иногда хмурится, задумчиво почесывает подбородок или стучит пальцами по столу. В конце он отбирает одну книгу из стопки и придвигает к Казухе. Объясняет: нужно читать книги, но не о красоте природы, не о героях и великих свершениях, но о том, как быть с простыми людьми, населяющими землю, как обеспечить спокойствие стране и как посвятить ум продолжению забытых наук мудрецов. — Твои знания разрозненны, но ты определенно хорош в контроле над словами. Я согласен учить тебя. Начнем с истории Иназумы и ее политического устройства от времен архонтов до нынешних лет. Даю тебе неделю — затем мы встретимся вновь, и я проверю, достаточно ли хорошо ты усвоил материал. Теперь ступай к его высочеству, он желал видеть тебя после урока. Скарамучча долго расспрашивает его, о чем они говорили, и на словах о согласии господина Мадарамэ он облегченно выдыхает. — Он умный человек, но себе на уме, как и многие ученые. Покажи мне книгу… Ах, я помню. Я учился по похожей. Помимо учителей за моим образованием следили тетя и Мико, и у всех них были свои требования к тому, как я должен понимать и излагать материал. Отличный урок, чтобы сейчас уметь держать на одном поводке всех этих псов трикомисии, рвущихся в разные стороны. — Полагаю, в детстве от вас многого ожидали? — От меня всю жизнь многого ожидают. Когда мать передаст мне должность, все станет только хуже. — Вы не желаете быть императором? Это опасная тропа, но Скарамучча не высказывает недовольства его вопросами, и Казуха решает рискнуть, ведомый любопытством. — Я… — Скарамучча замолкает, и лицо его выглядит почти растерянным, словно ему раньше и в голову не приходила мысль, что он может иметь по этому поводу какое-то личное мнение. — Желаю я или не желаю — не имеет значения. Знаешь, некоторые мысли хуже проклятия — ты лишь раз даешь им волю, и они разъедают тебя всю оставшуюся жизнь. В данный момент… я еще не готов сменить мать. — Есть ли какие-то критерии готовности? Разве то, что вы уже делаете, недостаточно? Народ любит вас. Даже больше, чем императрицу, мысленно добавляет он. Многие люди ждут смены власти в надежде, что Иназума расцветет под рукой Скарамуччи, и Казуха тоже хочет верить в это, но сила влияния матери в Скарамучче беспокоит его. Ее черты, ее отблески, скрытые в его сердце — питаются ли они, набухают ли, чтобы лозой прорваться наружу? Скарамучча вздыхает и смотрит на него задумчиво и устало. — Мне еще многому стоит научиться. Нетерпение не приведет ни к чему хорошему, — говорит он только, и вновь возвращается к бумагам. Иногда он выходит в сад — Казуха с удовольствием присоединяется, и они долго бродят меж деревьев и кустов, беседуя обо всем на свете. Казуха рассказывает о том, что успел выучить к уроку, Скарамучча подкалывает за ошибки, давая дополнения и уточнения, затем расспрашивает про детство — ему столь искренне интересна жизнь Казухи до дворца, что он внимательно слушает даже про бытовые домашние дела. — Ты бы стал ремесленником, как твой отец? — Я не столь искусен, мне не передались золотые руки отца, но это то, к чему я готовился, верно. — А если бы ты не захотел? — Выбрал бы что-то другое. Отец говорил, что примет любое мое желание, лишь бы к этому душа лежала. — А к чему у тебя лежала душа? Казуха мешкает, неловко улыбаясь. — Мне нравилось сочинять стихи. Но как таким прокормиться в деревне, где не все читать-то умеют, не то что проникаться поэзией… — Твои стихи хороши. Ты еще не забыл о нашем споре? — Как бы я посмел. Результаты еще не объявили? На самом деле, Казуха и правда вспоминает о нем только сейчас. Скарамучча щурится и усмехается — эта неловкая ложь не может его обмануть. — На днях должны прибыть. Прочтем их вместе — узнаем, кто же победил. Ты уже придумал желание? Казуха качает головой. Такую возможность никак нельзя использовать небрежно. — Я тоже еще не думал об этом. — В чем же прелесть победы для вас, когда вы и так можете приказать мне что угодно? Порыв холодного ветра треплет Казухе волосы. Запахнувшись поплотнее, он ждет, пока отставший Скарамучча нагонит и встанет вровень. Он должен идти позади, но каждый раз, когда пытается отступить, одним взглядом его возвращают на прежнее место. — Ты не понимаешь? Это совсем другое — тут не имеет значение моя власть и должность. Мимо Казухи не проходит то, как легко и привычно слово «приказ» срывается с его языка, заменяя собой «просьбу» или «желание». Нет, думает он, все же эту невидимую печать человека, привыкшего повелевать, не стереть так просто, она всегда будет здесь — и отчего-то даже не ощущает от этой мысли недовольства. Лишь смирение. — В поэзии вы так же искусны, как и во многом другом, — замечает он и сам не знает, где здесь правда, а где капля лести. — Легкие и приятные строки. Бросив взгляд вбок, он успевает заметить скользнувшую по губам Скарамуччи слабую улыбку. — Раньше я редко их писал. Редко — это значит… может быть, раз в несколько месяцев. Но твой пример, то, как ты умеешь увидеть в простых вещах нечто прекрасное, вызвали во мне желание заняться этим вновь. На самом деле, удивительное чувство — я словно начал смотреть на мир как-то иначе. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Да, ваше высочество. Потому поэтов многие и считают «не от мира сего». — Моя мать уверена — это глупое и бессмысленное времяпровождение. Ей бы больше понравилось, будь я искусным воином, а не сказителем. Но уметь говорить важно в политике и полезно для дипломатии. Казуха молча кивает. — Слова Мико, — зачем-то поясняют ему. — Именно она подарила мне в детстве первый сборник поэзии. Холодает так стремительно, что даже ходьба и разговоры не могут согреть Казуху. Он потирает ладони друг о друга и прячет их в рукава, но прерывать Скарамуччу не решается — слишком спокойно и расслабленно тот звучит. Разумеется, его дорогой меховой плащ куда теплее, чем верхняя одежда слуг, и Казуха вновь пытается отстать хотя бы на шаг и скрыться от ветра за его спиной, но Скарамучча недовольно оборачивается. — Куда постоянно исчезаешь? Тебя плохо слышно из-за ветра. — Можем ли мы вернуться во дворец, ваше высочество? — Замерз? Почему не сказал раньше? Я хотел, чтобы воздух пошел на пользу, а не заставил тебя вновь заболеть! Во дворце он передает на кухню приказ приготовить горячую еду, а встретившего их Тому посылает греть воду в сэнто, и эта неожиданная забота напрягает Казуху не меньше, чем вспышки гнева. — Завтра после урока зайдешь ко мне, я дам несколько важных поручений. На днях Мико отбывает в храм Наруками, и ничего не должно помешать ей благополучно туда добраться. — Госпожи верховной жрицы не будет во дворце? — тревога скручивается внутри, когда Казуха осознает, что может потерять одну из своих… можно ли назвать гудзи Яэ союзницей? Так или иначе, она точно не была ему врагом. — Мона остается вместо нее. Ты чем-то недоволен? — Нет, ваше высочество. — Если почувствуешь недомогание — посылай за лекарем, не играй в героя. Если я узнаю, что ты ослушался, а Тома покрывал тебя, последствия не понравятся никому из вас. Казуха кивает, показывая, что услышал. Несколько томительных секунд он ощущает на себе пристальный взгляд и может лишь гадать, что же творится в чужой голове в этот момент. Ничего больше не говоря, Скарамучча разворачивается и уходит. Его шаги гулко разносятся по коридору, и Казуха выдыхает с некоторой долей облегчения. На следующий день он приходит, как и обещал. — Его высочества нет, — говорит ему окудзюмэсю у дверей. Казуха не помнит его имени, старается не заговаривать с ним, не смотреть лишний раз — осознание, что когда-то там стоял Такэси, погибший из-за него, все еще отзывается печалью и виной. — Тогда я подойду позже. — Вам дозволено войти и подождать внутри. Казуха недоверчиво вскидывает брови, но собеседник выглядит все так же невозмутимо. — Слова его высочества? — Верно. Он впервые оказывается в этой комнате в полном одиночестве — без Скарамуччи она ощущается огромной и пустой. Он подходит к столу, проводит ладонью по теплому дереву, берет лежащую с краю книгу, перелистывает страницы, кладет обратно. Обернувшись на дверь, торопливо перерывает листы — приказы, отчеты, списки, договора. Один привлекает внимание — беглым взглядом он выхватывает стихотворные строки и вынимает осторожно лист из-под груды других, поворачивая к свету, чтобы лучше разобрать. Обычно аккуратные, теперь слова набросаны торопливо и хаотично: в разных частях листа, с зачеркнутыми, переписанными — неудачными, — и обведенными удачными строками, будто Скарамучча писал в неожиданном приступе вдохновения, боясь потерять настрой. Новая любовь… Сквозь шрамы от жизни На нежной коже Пробиваются робко Разноцветные крылья Рядом с тремя перечеркнутыми строками — три другие: Плененный мыслью о нем, Пытаюсь уснуть. В груди — пожар… Чуть ниже — еще два, совсем свежие; он склоняется к лампе, не до конца еще высохшая краска блестит в свете ламп. Видели все на свете Мои глаза — и вернулись К вам, белые хризантемы В самом низу, мелко-мелко, набросаны еще несколько небрежных строк: Лучше пусть исчезну, Словно белый иней, Выпавший на землю поутру: Как я эту ночь, тоскуя и печалясь, Нынче до рассвета проведу? Как в тихой заводи, — зачеркнуто, выше вновь написано то же самое. Травой заросшей, Вода от дождей прибывает, Так полнится любовью Сердце мое. Он перечитывает их снова. И снова. Здесь не нужно строить никаких догадок — и без того ясно, кому именно посвящены эти нежные строки, и Казуха замечает, как дрожат пальцы, когда, не дыша, торопливо кладет лист на прежнее место. Он садится на подушки, вскакивает, делая круг по комнате, полный изнутри кипящим волнением, затем садится снова, вдруг словно обессилев, сплетает пальцы, глубоко вдыхая. Может, эта догадка глупа и не соответствует действительности? Высмеивая некогда Розалину за высокомерие, разве не совершает он сейчас ту же ошибку, возомнив о себе такое? — Ты уже здесь? — дверь раскрывается, и Скарамучча широким стремительным шагом входит в комнату. На фоне темных одежд его бледное лицо выглядит нездоровым, хмурые морщинки на лбу разглаживаются, когда он видит Казуху. — Славно. Нам нужно позаботиться об усилении охраны, клан Кудзё выделит часть… Он говорит что-то еще, присаживаясь за стол, роется в бумагах, скручивает несколько листов, скрепляя печатью, губы движутся безостановочно, но Казуха не слышит ни слова. Все вокруг — белый шум, а перед глазами — строки, строки, строки. И лишь одна мысль никак не покидает его — или же он сам осознанно не пытается ее выгнать. Мысль о том, как славно можно использовать это себе во благо. Ранним утром провожают гудзи Яэ. Казуха смотрит со стороны, наполовину скрытый стеной — в волосах гудзи путается весенний ветер, когда она легко касается плеча Скарамуччи, говорит что-то неслышно ему и стоящей рядом Моне. Стража терпеливо ждет поодаль, Казуха замечает и сразу узнает среди них невысокого генерала, с которым когда-то вел беседу в саду. Скарамучча оборачивается, и Казуха поворачивает голову тоже. Сначала ему кажется, что это императрица, и тело непроизвольно пробивает изнутри холодной дрожью, но у женщины, окруженной тремя служанками, распущенные волосы, бледное красивое лицо и мягкая сдержанная улыбка в уголках губ. Это первый раз, когда он видит неслучившуюся правительницу собственной страны, так нежно любимую тетю наследника. Они с сестрой — две капли воды, но если одна капля — холодный источник, покрытый коркой льда, то другая — меланхолично плещущее море. Она проходит сквозь почтительно расступившуюся толпу, берет руки Яэ Мико в свои. Острый, хитрый взгляд не узнать — рядом с ней верховная жрица нежна и ласкова, смотрит с заботой и касается трепетно, как в последний раз. А ведь и правда, понимает Казуха со смутной тревогой, то вполне может оказаться последней встречей. Кто же ведает, сколько небеса отвели этой женщине или доберется ли процессия до храма в целости, когда разбойников на дорогах становится все больше. Яэ Мико забирается в повозку, генерал, чье имя Казуха забыл, отдает приказ, и охрана окружает ее плотным кольцом. Процессия медленно движется к воротам, а Скарамучча и его тетя, стоя бок о бок под пронизывающим зимним ветром, остаются на месте, недвижимые, словно статуи. Императрица так и не приходит. — Ты замечаешь, что происходит? — спрашивает Тома. Казуха вопросительно склоняет голову, пытаясь оттереть пальцы от чернил. Новый учитель заставляет много говорить, еще больше читать и почти каждый день исписывать пачки листов, то и дело ругаясь на почерк. — У его высочество до сих пор нет помощника после смерти Азара. — Значит, еще не нашел никого, подходящего на эту должность. И что с того? — В комиссии Кандзё сотни подходящих чиновников. Ты знаешь, какое напряжение там сейчас царит? Каждый пытается выслужиться сам и помешать сделать это другому в надежде, что его заметят. Казуха не скрывает усмешки — теперь, когда Скарамучча то и дело находит для него какие-то дела, он бывает то в комиссии Тэнрё, где обменивается вежливыми кивками с генеральшей Кудзё и беседует время от времени с генералом Горо, то в комиссии Кандзё, приглядываясь между делом к будущему мужу Тисато, скромному и вежливому молодому человеку, и, разумеется, видит царящую там атмосферу. Лишь комиссия Ясиро все еще остается для него загадкой — но впереди весенние фестивали, и он надеется, что к тому времени получит возможность наблюдать за подготовкой или даже помогать в ней. Кто знает, может, хотя бы на фестиваль у него получится выбраться в город — ведь если его высочество действительно испытывает что-то, о чем Казуха предпочитает даже не думать, он должен сжалиться и поддаться уговорам. — К чему я веду… В последнее время его высочество уделяет много внимания твоему образованию. Он даже позволяет тебе носить важные документы и общаться с чиновниками от своего имени — тебя это не удивляет? Казуха не может не признать, что первое время тоже был крайне озадачен. Все началось с переговоров в комиссии Кандзё, затем — передача бумаг в комиссию Тэнрё, послания лично в руки, сбор слухов. Теперь чиновники узнают его и тут же замолкают. — Господин Каэдехара, — говорят неискренне-льстивым тоном, глядят исподлобья цепко и недовольно: как посмел он, раб, приходить сюда, общаться с ними так, отдавать им какие-то указания, — но молчат, молчат и кивают. Молчат и кланяются. Лишь несколько раз более высокие чины осмеливаются его осекать — как ты смеешь так говорить со мной, — но Казуха не раздувает скандалов и спокойно напоминает, чьи слова он передает. Обычно этого хватает, чтобы утихомирить их гнев. Могла ли Розалина когда-то надеяться на подобное положение, думает он время от времени с ноткой скрытого самодовольства. — Ничего странного, Тома, его высочество знакомит меня с работой комиссий, ведь после обучения я смогу стать чиновником. Он сам так сказал. Мне нужно постараться, ведь тогда я смогу забрать отца в столицу, и ему никогда больше не придется работать, понимаешь? Тома некоторое время молчит, затем с сомнением переспрашивает: — Ты хочешь стать чиновником в комиссии? Казуха кивает. Он часами думает об этом перед сном — возможность выбиться в люди, которая не достается так просто, почти в его руках, и все, что нужно сделать — получить полное одобрение его высочества, не потерять доверия. Показать, что он действительно достоин. И тогда… — И тогда я смогу принести настоящую пользу своей деревне, ты только подумай: показать мать Томо хорошим врачам, помочь отцу жить в счастье и спокойствии до самой смерти, поддерживать общение с Тисато, если она после свадьбы переедет в поместье мужа, а Йоимия… Он осекается, не зная даже, чего бы хотела Йоимия. Тома качает головой и мягко улыбается. — Я не сомневаюсь, что у тебя получится, но эта работа не так проста, как кажется. — Уж точно не хуже, чем здесь. — Да, — со вздохом соглашается тот, и Казуха брызгает в него водой, чтобы убрать это выражение лица. — Не хуже. Но будь осторожен со своими планами — некоторые во дворце уже начинают предполагать, что ты метишь на место Азара. Как бы проблемами не обернулось… Казуха опускает подвернутые рукава, потуже затягивает оби. Слова Томы, раньше встревожившие бы, теперь он едва не пропускает мимо ушей. Планы на будущее, уверенность в собственной значимости — награда за пережитые мучения, и он не хочет позволять пустым страхам омрачить ее. — Ну… тогда пускай попробуют убить меня снова. Пойдем, Тома. Я подозреваю, что господин Ито из комиссии Кандзё что-то утаил в прошлую нашу встречу — нам стоит разобраться в этом, и побыстрее. Иногда Казухе кажется, что эта зима бесконечна. Она тянется, темная, холодная и сухая, поглощая солнце. На Рито к зиме готовились еще с весны, заготавливали заранее то, что будет кормить после, и сейчас, вылавливая из густого горячего супа мясо или ужиная за одним богато накрытым столом со Скарамуччей, он не может не думать о том, что же делает, как питается и чувствует себя отец. В письмах он никогда не жалуется, да и Томо уверяет, что приглядывает за ним, но Казуха все равно не может найти себе места. Он все еще помнит взгляд, каким Скарамучча одарил его, услышав, что однажды они целую зиму питались лишь овощами и крупой. — Это шутка, но не смешная, — сказал он тогда неуверенно. Переспросил после короткого молчания: — Ты же шутил, не так ли? — Если ваше высочество рассмотрит вопрос расширения земельных угодий и продовольственную поддержку деревень, это и правда станет лишь шуткой. Во второй половине зимы он заболевает — ничего серьезного, лишь кашель и слабость, но Тома, не слушая возражений, ведет его к новой лекарке, и тогда Казуха знакомится с Юмэмидзуки Мидзуки. Она молода, на вид немногим старше Скарамуччи, и мила внешне, но при этом полна достоинства, и ей хочется доверять — но он доверял и Нанако в свое время. Когда они входят, рядом с ней стоит смутно знакомый юноша, исхудавший и бледный, с неровно отстриженными волосами. Пробормотав слова благодарности, он берет протянутую баночку покрасневшими и раздраженными от работы пальцами, и что-то в нем отзывается внутри Казухи тоскливой тревогой. — Постой, — он останавливает в дверях, придержав за плечо. Юноша вскидывает пустой взгляд, и Казуха узнает эти глаза. — Дзиро. — Каэдехара Казуха, — говорит Дзиро медленно и настороженно. — Ты за мной? Тебе что-то от меня нужно? Казуха поспешно убирает руку и качает головой. — Я едва узнал тебя. Мы давно не виделись… Как ты? Дзиро оборачивается, но Мидзуки не смотрит на них — звенит склянками на полках. — Все… хорошо. Нормально. Говорят, ты теперь советник его высочества? — Кто сказал? — Все говорят. Мол, ты действуешь от его имени и выполняешь его поручения. Это неправда? Последние слова звучат с такой надеждой, что Казухе даже не хочется его разочаровывать. — Я делаю это, но я не советник. Прямые приказы его высочества нельзя не выполнять, ты же знаешь. — Его высочество издевался над тобой тогда, — мрачно шепчет Дзиро. — Он позволил моей сестре умереть ни за что, и тот человек даже не был наказан. А теперь ты выполняешь его приказы — если ты совершишь ошибку, он убьет и тебя. Или исчезнешь, как те люди. Казуха вновь берет его за плечо и подталкивает в коридор. Мидзуки оборачивается. — Уже уходишь, так ничего и не сказав? — Встретил старого друга. Простите, госпожа, я вернусь чуть позже. — Конечно, я всегда здесь. Жестом попросив Тому остаться и закрыв дверь, он тянет Дзиро за рукав за собой, оглядываясь в поисках кого-нибудь, кто мог бы их подслушать, но коридор тих и пуст. Они останавливаются у стены, и Дзиро выглядит озадаченным, поправляя одежду, когда Казуха отпускает его. — Не стоит говорить такие вещи, когда рядом чужие. — Здесь ничего нельзя, — замечает Дзиро хмуро.– Хорошо, что я встретил тебя, давно мучал один вопрос. Скажи, — он наклоняется ниже, и Казуха замирает, зная, что последует за этим, — это ты тогда ее освободил? Это ты был с ней… в ту последнюю ночь? Казуха вспоминает: нож, веревку, дерево, отрубленную голову на следующее утро — и невольно вздрагивает. — Почему ты так думаешь? — Когда умер Такэру, вспомнили мою сестру, и один человек сказал, что видел тебя, когда ты вернулся. Я не мог понять, правда или нет, и не знал, где тебя найти, чтобы спросить. — Разве имеет это сейчас какое-то значение? — тихо спрашивает Казуха. — Если бы я узнал раньше, то, вероятно, возненавидел бы тебя, потому что я готов был ненавидеть всех причастных. Но прошло уже так много времени… — Я не хотел, чтобы так вышло. — Я знаю. Они замолкают, не глядя друг на друга. Казуха бесцельно скользит взглядом по стенам, не желая вновь возвращаться к этим воспоминаниям, и раздумывает, как бы помягче закончить разговор, когда Дзиро вновь подает голос. — Ты знаешь, куда исчезают другие слуги? — Что? — Другие слуги, — повторяет он. — Некоторые куда-то исчезают, и это происходит не первый год. Ты слышал что-нибудь? Казуха молча качает головой. Дзиро сникает. — О… Я думал, раз ты теперь близко к его высочеству… — Может быть, их просто наказывают и бросают в темницу? — как меня, недоговаривает он. — Здесь такие наказания нередки. — Мы тоже так решили, но их нет в темнице. Шо дважды попадал туда, чтобы попытаться отыскать хоть какие-то следы… а потом исчез и он. Казуха пытается найти еще варианты, но они — один другого хуже. Сдавшись, он вздыхает. — Звучит загадочно. Я попробую что-нибудь выяснить. — Только береги себя. Не нужно, чтобы ты закончил как… как моя сестра. Услышав, как раскрывается позади дверь, они поспешно отступают друг от друга. Дзиро нервно дергает рукав и, кивнув на прощание, спешит дальше по коридору, а Казуха оборачивается и укоризненно смотрит на выглянувшего Тому. — Что случилось? — Решил проверить, куда ты пропал. Вместе они возвращаются в лазарет, где Мидзуки осматривает его, проверяет пульс и просит высунуть язык. — Ничего страшного, лишь небольшая простуда, — выносит она вердикт в конце концов. — Холодает, сейчас многие чувствуют себя нехорошо. — Я же говорил, — бормочет Казуха. Тома закатывает глаза: — Ты не можешь осуждать меня за беспокойство, особенно после того, как даже с постели встать не мог всего несколько месяцев назад. — Если позволишь, я бы хотел не вспоминать об этом лишний раз. Мидзуки передает лекарство и объясняет, как его принимать, затем отпускает их. На пороге она окликает Казуху и, когда тот оборачивается, пристально вглядывается в лицо, с каждым мгновением выглядя все печальнее. — Что-то не так, госпожа? — осторожно уточняет Казуха. Она качает головой и слабо улыбается. — Нет, все хорошо. Просто хотела убедиться, что ничего не упустила. Откуда ты родом? — С острова Рито, госпожа. — Ммм, — тянет она задумчиво. — Я поняла. Ступай и береги себя. Дверь за их спинами закрывается, и спустя несколько шагов Казуха не выдерживает. — К чему это было? Может, мне все же не стоит принимать невесть что? — Они близки с госпожой гудзи, вдруг она попросила приглядывать за тобой? — предполагает Тома неуверенно. — Так или иначе, вряд ли она затаила недоброе. Ей нет резона тебя травить. — Раньше я и про Нанако так думал. Остаток пути они проходят в мрачном молчании. — Тома, — начинает Казуха уже в покоях, взбалтывая жидкость в пузырьке. — Ты знаешь, что во дворце исчезают люди? — Что за странные вопросы? — Ты ведь в курсе всего, что тут происходит. Расскажи мне. Тома задумчиво хмурится и отнимает у него лекарство. — Не знаю деталей, но это все лишь слухи. Я подозреваю, что от неугодных просто избавляются без шума. — Тайно? Разве они не любят делать подобное на виду у всех, представляя это как урок? Он вспоминает демонстративную собственную порку, казнь Футабы, ради которой их разбудили ранним утром, смерть Сеты, о которой гудели все слуги. С тех пор подобные казни и наказания он видел всего трижды: обезглавливание вора и пытавшегося сбежать юноши, порка зачинщика смуты, — но каждое откладывалось в памяти надолго. — Слушай, — серьезный голос Томы вытягивает его из размышлений. — Не вздумай в это лезть. Его высочество не сможет защитить тебя от всего, он не пойдет против матери. — Почему ты решил, что я собираюсь лезть куда-то? — Потому что ты только и делаешь, что притягиваешь неприятности себе на голову. Казуха вскидывает брови, даже не пытаясь казаться обиженным. — Сурово, — резюмирует он. — Не то чтобы это было мое собственное желание. — Меня успокаивает, — Тома протягивает ему миску, пахнущую травами, и Казуха качает ее в ладонях, глядя на то, как желтая жидкость внутри оставляет на стенках влажные следы, — что известных нам врагов у тебя пока нет. — В том и проблема. Казуха выпивает ее парой глотков. — Неизвестные враги, Тома — это еще хуже. Иногда в покоях Скарамуччи он встречает Мону — у нее нет холодного обаяния и загадочной ауры ее наставницы, общаться с ней куда проще. Она обращается к наследнику Иназумы на «ты», и тот совершенно не возражает, а на озадаченный взгляд Казухи объясняет, что с Моной их связывает давняя дружба. — Разве жрицам позволено? — удивляется Казуха, когда они оказываются одни. — Вы же говорили, что они принадлежат только императрице. — Отношения для них под запретом, но для дружбы и общения таких границ нет. Мона училась у Мико читать сны, а еще она хорошо гадает по звездам. Тебе обязательно нужно будет спросить у нее про свою судьбу. — Звучит любопытно… И они сбываются? Ее предсказания? Склонившись, Скарамучча выхватывает у него книгу и закладывает ее пальцем. — Три первых императора Иназумы. Как появился остров Ватацуми. Кем и как была основана комиссия Тэнрё. Озадаченно моргнув, Казуха тянется за книгой, но она оказывается вне зоны досягаемости. — Отвечай, — велят ему, и ничего другого не остается, кроме как послушаться. Скарамучча долго слушает ответ, никак не комментируя, затем кивает, и по этому жесту Казуха с облегчением понимает, что тот доволен. — С тем же успехом вы бы и сами могли учить меня. — Мог бы, — усмехнувшись, Скарамучча возвращает ему книгу. — Но у меня нет столько свободного времени. Возвращаясь к твоему вопросу… Многое из того, что она сказала мне, уже сбылось. Предсказания в целом такая вещь, которую зачастую ты понимаешь лишь когда они происходят. — Ваше будущее будет светлым? Тот медлит, и Казухе это не нравится. — Ваше высочество? — Можно сказать и так, — неохотно отвечает Скарамучча. — Голова моя будет под небом, ноги в крови, а в руке шипастый цветок, который не вянет. Мне не нравится часть про кровь. Я спросил у Моны, что это значит, но она лишь пожала плечами. — Но голова под небом звучит как хорошее предзнаменование. — А еще, — подхватывает Скарамучча ехидно, — это может значить и то, что дворец рухнет, а я останусь без крыши над головой. Иногда такие слова сбываются ну слишком дословно. Казуха невольно улыбается. — Бессмыслица какая-то. Он не упоминает, что перестал молиться архонтам и не слишком верит предсказаниям, и обещает обязательно навестить Мону. Если уж Скарамучче так захотелось — пускай, лишь бы оставался в хорошем настроении. — Харуто прибыл и хочет видеть тебя, — сообщает ему Тома. Казуха откладывает кисть, стараясь не капнуть на бумагу, и с удовольствием потягивается. Учитель задал ему переписать свод древних правил и объяснить, почему изменения, случившиеся со временем, были для Иназумы к лучшему, и над этой работой он сидит уже третий вечер. Даже пришлось обращаться за советом к Скарамучче — впрочем, от его длинного пространного объяснения голова болела потом не меньше, чем от книжек. — Славно, хоть развеюсь. Он что-то мне привез? — Увы, ушел слишком быстро и ничего не сказал. — Разложи бумагу сушиться, будь добр. Я скоро вернусь. Харуто ждет в саду — в последние месяцы он редко бывает во дворце, путешествуя по приказу комиссий и его высочества между островами Иназумы, и иногда Казухе кажется, что нахождение в этих стенах тяготит его. Если бы, думает он, я мог так же свободно покидать дворец — разве не был бы самым счастливым здесь человеком? — Я проезжал мимо Рито по делам, — объясняет Харуто, увидев его. — Не планировал останавливаться, но ак уж вышло, что меня поймал твой неугомонный друг. Не уверен, что это в целом не засада. — Томо? — улыбается Казуха с нежностью, стараясь не думать о том, как много бы отдал за одну лишь такую же возможность увидеться. — Да, он может. Что-то передал? Харуто вынимает из-под плаща и протягивает ему небрежно сложенную в квадратик бумагу. — С Томо все в порядке? Он выглядел здоровым? — Здоровее некуда. Казуха кивает благодарно. Больше им не о чем говорить, и Харуто собирается уходить, но Казуха окликает его: — Знаешь ли ты что-нибудь про… какие-то загадочные случаи? — Загадочные случаи? — Во дворце. Харуто озадаченно чешет подбородок и отворачивается. — Тебе от скуки уже совсем заняться нечем? Не понимаю, о чем ты говоришь — да и понимать не хочу. Казуха наблюдает, как он уходит без прощания, исчезая из виду — высокая худая фигура в дорожном плаще. Холодный ветер развевает волосы, когда он оборачивается, планируя вернуться в комнату — и вздрагивает невольно, увидев с другой стороны тропинки знакомое лицо. — О каких загадочных случаях идет речь? — спрашивает генерал Горо, подходя ближе, и в голосе — не подозрение, а искреннее любопытство. Он всегда относится к Казухе по-доброму, находит время поговорить о мелочах при каждой встрече, даже если спешит, и все выглядит так, будто старается стать ему если не другом, то хотя бы хорошим знакомым, но, даже несмотря на дружелюбие, он все еще остается генералом императрицы, и Казуха не позволяет себе об этом забывать. — Ох… Вы меня напугали. Я не слышал, как вы подошли. Как давно ты там стоишь, хочет сказать он, и кому ты расскажешь об этих моих встречах? — Приму как комплимент, — отвечает Горо легко и живо. — Выглядишь счастливым. Хорошие новости? Он смотрит на руку Казухи, сжимающую послание. — Просто… — Мне казалось, ты можешь пользоваться почтой его высочества? Разве ты не посылал письмо три недели назад? К чему такая секретность? Его голос все еще звучит дружелюбно, но Казуха чувствует себя как на допросе. — Вы правы. Но почта его высочества лишь отправляет мои письма, ответы мне не приходят. А если бы и приходили — то, боюсь, уже вскрытые для проверки. — А что, в них есть что-то запрещенное? — улыбается Горо. Казуха отвечает ему сдержанной улыбкой и качает головой. — Конечно, нет, разве бы я осмелился. Просто письма из дома. Вы в чем-то меня подозреваете? Горо вздыхает. — Я приношу извинения, если показался подозрительным и настойчивым. Просто отголоски рабочих моментов. У меня нет в отношении тебя никаких предубеждений или сомнений, поверь. Я понимаю твою тоску по дому, увы, у меня нет никого, чье письмо я бы ждал с таким же нетерпением. — У вас нет семьи? Простите, если это прозвучало грубо. — Мои родители погибли довольно давно. Казуха опускает взгляд. — Я соболезную. — Не стоит, — Горо качает головой, продолжая мягко улыбаться, и жестом показывает идти за ним по дорожке. — Как я уже сказал, все случилось очень давно. Так… что там насчет загадочных случаев? Может быть, я смогу помочь? Казуха искоса смотрит на него. Приятный тон больше не может его обмануть. — Вы очень добры, но это всего проснувшееся во мне любопытство к загадкам и мистике после прочтения одной книги. Мы молимся архонтам, у нас есть жрицы и понятие об элементальной энергии — значит ли, что на земле существуют вещи, которые сложно объяснить привычными законами и правилами? Горо издает задумчивый звук. Под ногами Казухи шуршит гравий и песок, подошва встречается с каменной кладкой с тихим отчетливым стуком, а генерал рядом шагает почти неслышно, не беспокоясь даже по поводу того, что под холодным ветром одет необычайно легко. — Интересный вопрос. Я знаю про ритуалы, которые его величество и госпожа верховная жрица проводят ради процветания Иназумы, знаю про то, что дворец защищен от молний и грозы элементальной энергией… Думаю, это звучит довольно загадочно? — Может быть, — мягко подталкивает Казуха, — что-нибудь вроде странных событий или исчезновений? Горо думает несколько мгновений, потом пожимает плечами: — О таком я не слышал. Куда можно исчезнуть во дворце, чтобы никто не нашел и не заметил? — Потому я и использую слово «странных», генерал. Тема заминается сама собой — они делают пару кругов по саду, обсуждая разные мелочи, Горо заинтересовывается стихами Казухи, которые тот читает ему по памяти, а затем расходятся на том же месте, где встретились. — У меня есть несколько редких книг, оставшихся в родовом доме, — замечает Горо воодушевленно, придерживая его за рукав. — Если тебе интересно, я могу приказать доставить их. Казуха почтительно склоняет голову. — Благодарю вас за щедрость. — О, ерунда. Я слышал о том, что тебя обучает один из бывших наставников его высочества, так что уверен, что все мы еще ни раз услышим твое имя в будущем. Главное — быть усердным и не сдаваться, тогда ты обязательно достигнешь больших высот. В одной книге я прочел однажды славные слова: великий муж рождается на свет не чтобы гнаться за славой, но чтобы головой подпирать небо, а ногами стоять на земле; не чтобы умолять о богатстве и знатности, но чтобы жить с высоко поднятой головой. Казуха уверен — если бы он мог взять эти слова в ладони, они бы ощущались тяжелыми, но теплыми. Может быть, немного шершавыми — как ладони его отца. — Благодарю вас, — еще раз повторяет он. Затем добавляет — уязвимо и неожиданно для себя самого: — Не знаю, смогу ли достичь того, чего желаю, но постараюсь не разочаровать тех, кто в меня верит. Горо одобрительно кивает и хлопает его по плечу как старого товарища, задержав руку чуть дольше положенного. — Не смею задерживать. Я и так отнял достаточно твоего времени. — Ничуть, мне было приятно поговорить с вами. Казуха чувствует направленный в спину взгляд, пока идет к лестнице, а когда оборачивается, на площадке перед дверями, в саду уже никого нет. По пути к комнате он сталкивается со Скарамуччей, непонятно что забывшем на этом этаже, и вид его фигуры скручивается изнутри странной тревогой. — Вот и ты. Разве не говорил мне, что ужасно занят? Сам гуляет невесть где, и даже Тома не знает, где тебя искать. Казуха прикусывает язык, сдерживаясь, ведь знает, что в таком настроении Скарамучча может вспыхнуть из-за любого лишнего слова. Впрочем, тот быстро отходит, забывая о своих резких словах — возвращается к дверям, входя в покои Казухи как к себе, занимая одним лишь присутствием все пространство, и жестом зовет следом, с любопытством разглядывая листы с незаконченным текстом. — Что-то произошло, ваше высочество? — Не смотри так испуганно, ничего плохого. На самом деле, — он машет свитком, который все это время держал в руке, — для кого-то из нас, вероятно, данное событие станет счастливым. Догадаешься? — Неужели какой-то из наших стихов победил? Скарамучча усмехается. — Именно. Я не вскрывал результат, истину мы узнаем здесь и сейчас. Казуха волнительно сглатывает. — Кажется, жителям потребовалось много времени, чтобы проголосовать. Прошу вас, не томите. Бумага шелестит, пока Скарамучча разворачивает ее на столе, и они оба, плечом к плечу, склоняются над ней. Казуха впервые видит чужое стихотворение — оно красивое и складно звучит, но собственное все же нравится ему куда больше. Снизу под ними — количество голосов, и Казуха не сдерживает радостного возгласа, когда понимает, что обошел Скарамуччу на два голоса. — Я победил, ваше высочество! — с улыбкой он поднимает голову, сталкиваясь с направленным на себя взглядом. Его противник совсем не выглядит опечаленным. — Да, — говорит только, и Казуха вдруг чувствует странную неловкость от их близости и его взгляда. — Действительно. Что ж, опыт есть опыт — теперь желание твое. — Вы серьезный противник. — Не нужно пытаться меня утешать, я не расстроен. — Действительно? — Как я могу, — вкрадчиво замечает Скарамучча, и его голос между ними — нить, опутывающая шею Казухи, — когда ты улыбаешься так, словно из мира навечно исчезли беды? Казуха растерянно моргает, вновь опуская взгляд на текст, и не может выловить в пустоте разума слов для ответа. Осторожно отодвинувшись, он неловко кашляет и скручивает свиток, чтобы занять руки. — Было интересно, — разрывает молчание Скарамучча, выпрямляясь. — Нужно будет сыграть так снова. На этот раз в чем-то, что я умею делать лучше. — Я ни разу не смог победить вас на мечах, — напоминает Казуха. — И что? Предлагаешь турнир устраивать? Забудь. — Да, боюсь, это немного слишком. — В любом случае, твое желание?.. Казуха медлит. Спрашивает осторожно: — Вы клянетесь исполнить то, что я попрошу? — и Скарамучча глядит на него с подозрением. — В пределах разумного. Ничего, что может идти против правил дворца или навредить мне и моим близким, я делать не стану. Это всего лишь игра. — Ничего опасного и я просить не смею. Просто… желаю убедиться в честности нашей договоренности. — Чем дольше ты тянешь, тем меньше мне это нравится. Казуха смотрит на него, ловя ответный напряженный взгляд. Письмо из дома, спрятанное за тканью, жжет грудь надеждой, которая, как он надеется, не напрасна. — Скоро день моего рождения, — говорит он осторожно. Скарамучча кивает, напряжение уходит из его тела. — Знаю. Мой тоже недалеко. — В день рождения моя подруга всегда приносила мне пирог, и мы собирались все вместе, отец и мои близкие друзья, чтобы съесть его с чаем. — Ты хочешь пирог? — предполагает Скарамучча озадаченно. — Этого недостаточно для желания, я могу приказать приготовить его хоть сегодня. — А затем, — продолжает Казуха, не слыша его, полностью погруженный в воспоминания, — мы с друзьями шли гулять до самой ночи, соседи дарили мне разные мелочи, приносили отцу еду, крупу и овощи из драгоценных зимних запасов. Единственный день в году, когда мне не нужно было беспокоиться ни о чем. — Тебе дарили крупу и овощи на день рождения?.. — А когда я возвращался, мы с отцом долго беседовали, и он рассказывал мне немного о маме. Единственный день, когда он делал это — жалкие крупицы, но все же лучше, чем ничего. Он замолкает и вновь смотрит на Скарамуччу. — Прошу вас, ваше высочество. Отпустите меня домой хотя бы на мой день рождения. Всего лишь один день. Вот мое желание. Скарамучча молчит, и Казуха надеется, что он хотя бы раздумывает. — Я же сказал — ничего, нарушающего правила дворца, — отвечает, наконец, он. Сердце Казухи падает. — Подумай еще. — Это все, чего я хочу. — У тебя множество возможностей, начиная с денег и заканчивая властью, а ты выбираешь это? Казуха вздыхает — не стоило и надеяться, что будет легко. Разве не ты, думает он с досадой, писал те строки? Разве нет в твоем сердце чего-то, что может помочь мне получить желаемое? Он с трудом понимает этого человека: в один день он добр, в другой холоден, странно смотрит, пишет тайком любовные стихи, но лишний раз даже не прикоснется и на просьбы нередко отвечает отказом, не смягчив сердце даже чужой печалью. Такова и есть любовь? — Да, ваше высочество. Скарамучча вновь замолкает, на лице проступает сдержанное недовольство. Казуха, затолкнув гордость подальше, опускается на колени, склонив голову. — Я не видел близких много месяцев, тоска по ним и по родному дому разъедает меня. Я согласен на любое наказание позже, но прошу вас, исполните это желание, одарите милостью ничтожного раба. — Что ты делаешь? Вставай сейчас же, не зли меня! Это напоминает их вторую встречу. Тогда Скарамучча упивался его унижением, всеми силами заставляя пожалеть о дерзости, а теперь эти руки тянут вверх, а в голосе странная неловкость, словно положение, которое Казуха должен бы принимать как данность, больше не приносит ему удовольствия. — Встань, это приказ. Тогда я подумаю о твоей просьбе. Он послушно поднимается. Пальцы Скарамуччи все еще сжимают ткань на груди. — У тебя есть возможность, которой никто более не может похвастаться. Подумай еще раз. — Я уже высказал вам свою просьбу, ваше высочество. Если я отправлюсь тайно, никто не узнает, что правила были нарушены, и я вернусь раньше, чем кто-либо успеет хватиться меня. — Ты все продумал, не так ли? — ворчит Скарамучча, отпуская его с легким толчком, и отворачивается. — Я вынесу решение ближе к дате. Не отказ, но и не ответ — Казуха кланяется, позволяя крупице надежды расцвести внутри, но не давая себе радоваться раньше времени. — Благодарю вас. Когда дверь закрывается, оставляя его в одиночестве, Казуха выдыхает и падает на постель, прижимая ладонь к колотящемуся сердцу. Тома назвал бы его сумасшедшим, он и сам готов назвать себя так, но нельзя упустить возможность, что плывет в руки. Он достает письмо, разглаживает его, переворачиваясь на живот, и с улыбкой принимается за чтение. Далее дни текут обычным чередом: Казуха дает Скарамучче время подумать, но не позволяет забыть о просьбе, несмотря на чужое недовольство. — Ты упрямый что тот камень, — восклицае он в сердцах, — так и не перестанешь просить? — Ваше высочество — человек честный и благородный, не отступающий от своего слова. Я лишь осмеливаюсь просить вас о крупице справедливости для себя. — Слишком сладко, прекращай. Казуха склоняет голову со слабой улыбкой. — Почему ваше высочество так не желает отпускать меня? — задает давно тревожащий вопрос. — Неужели единственное исключение настолько сильно ударит по Иназуме? — Любое исключение потянет за собой новые исключения, — отвечают ему серьезно. Казуха щурится недоверчиво, улавливая в словах оттенок тревоги. — Это единственная причина? — А какая еще тебе нужна? — Вас что-то еще беспокоит. Скарамучча откладывает кисть, не замечая, как капает с нее на стол. Переплетает пальцы, глядя куда-то в сторону двери, словно это может помочь уйти от разговора. — Оно ударит не по Иназуме, а по тебе. Моя мать недовольна, что я позволяю тебе так много, — наконец, начинает он медленно и неохотно. — Ты можешь не замечать, но за тобой следит множество глаз, и не все из них доброжелательны. Позволь я тебе уехать, единственному из слуг — и обратно ты можешь уже не вернуться. Либо… в худшем случае, вернуться прямиком на плаху. Если, конечно, — он бросает на Казуху острый взгляд, — ты вообще планируешь делать это. Возвращаться. Последнее слово он произносит четко и едко. Казуха склоняет голову, хмурясь — он прекрасно знает, что его положение нестабильно, что многие смотрят сверху вниз и шепчутся за спиной, но все это кажется полной бессмыслицей. Какой вред он может принести его высочеству, что сама императрица беспокоится об их отношениях? — Лишь предположения, конечно, — добавляет Скарамучча, заметив его мрачную задумчивость. — Я не утверждаю, что кто-то действительно попытается тебе навредить, даже если ты уедешь. Но в будущем это может вызвать ненужные проблемы. Звучит разумно, но для Казухи эта внезапная и ненужная забота — кость в горле. Эти слова, крупицы искренности, предупреждение и безмолвная мольба не делать глупостей звучат как отказ куда сильнее любых других слов. Если бы дело было только в правилах, он мог бы постараться, использовать все свое красноречие, убедить в том, что иногда исключения не вредят, а лишь идут на пользу. Но забота Скарамуччи — все равно что тяжелая мраморная плита, сдавливающая тело так, что не пошевелиться, веревка, опутывающая с головы до ног. — Я понимаю, — бесцветно произносит он. — Спасибо, что ответили. Они вновь погружаются в работу, и атмосфера в комнате из уютной внезапно превращается в стужу и лед. Казуха то и дело чувствует на себе взгляд, но не поднимает головы. — Раз уж я ответил на твой вопрос, — внезапно звучит в тишине, — то и ты ответь на мой. Что за новый друг у тебя появился? — Может ли ваше высочество объяснить? — сухо уточняет Казуха. Скарамучча раздраженно вздыхает. — Тот человек, который скитается по дворцу как неприкаянный, говорит странные вещи и постоянно пытается выйти наружу. Вас несколько раз видели вместе, беседующих о чем-то — что за планы вы вынашиваете? Ох, осеняет Казуху спустя несколько секунд раздумий, он о Дзиро. Черт возьми, в этом дворце и правда все как на ладони — им казалось, что никому тут нет дела до их редких встреч. Разумеется, он не может сказать правду, ведь в основном они делятся новой информацией по поводу исчезновений. Казуха, несомненно, заинтересован, но если для него это скорее просто интересная загадка, которую любопытно разгадать, то для Дзиро она становится почти манией. Говоря о ней, он вновь выглядит живым и горящим, и тушить этот огонь — настоящая жестокость. Его используют, осознанно или нет, чтобы получить больше информации, но эта мысль ничем не откликается внутри. Даже после прощения так и не избавившийся от чувства вины после смерти Футабы, меньшее, что он может сделать — помогать Дзиро с этими играми в детектива. — Ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Мы просто беседуем. — Беседуете, прячась по углам? Казуха невольно сжимает кисть слишком сильно. — Он не любит лишнего внимания, ваше высочество. Мы приехали во дворец вместе, и вскоре он лишился сестры, что и сделало его таким, как вы описали. Мне жаль его. — Хм, — коротко отзывается Скарамучча. — Я уже который раз слышу эти слова про «приехали вместе». Сколько же там было человек, что они сменяют и сменяют друг друга вокруг тебя? — Шестеро в той повозке, — он вспоминает пыль и пот, испуганное молчание, тихое пение и робкий смех. Такэру тогда еще не был предателем, а Нанако мечтала получить должность при дворе, а не убивать ради амбиций какой-то властной женщины. — Троих уже не стало. Я мог бы оказаться четвертым. Горечь осознания сжимает горло — три жизни потеряны в этом месте менее чем за год, три ребенка никогда не вернутся домой, двоих из них никогда не увидят их родители. — Ваше высочество… — Да? — почти мягко отзывается Скарамучча. — Тела Футабы и Такэру… их вернули семье? Молчание становится ему ответом. Скарамучча, хмурясь, изучает свиток перед собой. — Ваше высочество, — пробует он еще раз. — Куда же дели их тела? — Их предали огню с совершением всех необходимых ритуалов. Их души упокоились с миром. И хватит об этом. — Если я умру, мое тело тоже сожгут, а не вернут отцу?.. — Хватит, я сказал. Повисает тишина, но Казуха не сводит глаз с напряженного лица Скарамуччи. — Хватит, — тише повторяет тот. — Традиции и правила соблюдаются так, как они обязаны соблюдаться. Возьми вот ту стопку… просмотри ее, займись чем-нибудь полезным, в конце концов. Хватит на сегодня глупых вопросов. — Вы всегда начинаете сердиться, когда в смятении, — замечает Казуха холодно, послушно принимая бумаги. Скарамучча бросает на него острый взгляд. — Я позволяю тебе слишком много, не так ли? — Вы желаете слышать мои мысли, и я высказываю их. Каждый человек заслуживает того, чтобы после смерти покоиться на родной земле рядом с близкими. И при жизни… при жизни тоже все мы тянемся к дому. — Ты опять о своем. — Простите. Я принял ваш ответ, но смириться с ним не в силах. — Взгляни на меня, — просит Скарамучча, и что-то странное в голосе заставляет Казуху послушно поднять голову. Скарамучча скользит взглядом от его глаз вниз, оглаживает-очерчивает лицо. Затем вздыхает. — Сходи к Моне, узнай, что она видит в твоем будущем. Если мне понравится то, что я услышу… то я отпущу тебя домой. Казуха приоткрывает рот в недоверии, приподнимаясь, и эмоций, захлестнувших враз, так много, что он не знает, за какую хвататься. — Вы… Вы правда?.. — Да. Слово тяжело падает между ними. Скарамучча выглядит так, словно жалеет о сказанном, но Казухи это уже не имеет значения. — Вы не передумаете? — Ты так счастлив? — их голоса звучат одновременно, переплетаясь друг с другом. Казуха кивает. — Я действительно счастлив, ваше высочество. — Тогда я не передумаю. — Вот и ты. Мона не удивляется при виде него. Внутри комнаты все так же пахнет благовониями, и он чувствует себя странно невесомым, переступая порог. Одетая в темно-синее платье непривычного покроя, она уже ждет его за столом и жестом велит садиться напротив. Она спрашивает дату рождения, переворачивает карты, лежащие перед ней, что-то чертит на листе бумаги, задумчиво хмыкая и ничего не объясняя. — Дай мне ладонь, — просит наконец, и Казуха кладет руку поверх ее протянутой. — Теперь ничего не говори, мне нужно настроиться. И закрывает глаза. Проходит минута. Другая. Третья. Казуха ерзает, пытаясь найти положение поудобнее, и Мона сжимает пальцы, без слов приказывая успокоиться. От скуки он разглядывает стол с картами и какими-то схемами, что ничего ему не дают, затем смотрит на ее лицо, раздумывая, откуда она родом, почему решила стать жрицей и как они поладили со Скарамуччей. Впрочем, последнее не кажется таким уж и странным, когда он вспоминает, каким одиноким тот выглядит время от времени. С виду они похожи на ровесников — может быть, во всем дворце она и вовсе единственный человек достаточного положения и подходящего возраста? Мона открывает глаза так резко, что Казуха вздрагивает. — Что на моем лице так привлекло твое внимание? — Мне уже можно говорить? — Конечно можно, раз я задаю вопрос, — она очень знакомо и выразительно закатывает глаза, и Казуха полностью убеждается, что в их со Скарамуччей дружбе нет ничего странного. — Не позволяй себе неподобающих желаний, я их не приму. Он вспыхивает, шокированный таким обвинением. — Я не имел в виду… Я не… — Шучу, конечно, — она усмехается, явно наслаждаясь его реакцией. — Я еще не закончила, закрой глаза и не ерзай, ты мне мешаешь. Время стирается, пока они сидят так, держась за руки, в полной тишине. Рука Моны, спокойная и неподвижная, вздрагивает под касанием, затем отдергивается, и Казуха глядит на нее с безмолвным вопросом. Она, странно бледная, смотрит в ответ, затем утыкается в листы, делая какие-то пометки. — Что-то случилось? — Нет, — резко отвечает она. — Ты можешь идти. — Но вы ничего мне не сказали? Изначально он приходит к ней, ведомый двумя вопросами: будет ли безопасной дорога домой и станет ли он чиновником, — и каждое ее слово в глубине души готовится ставить под сомнение, однако странная реакция тревожна. Мона глубоко вдыхает. Несколько мгновений — и ничто в ней не напоминает о произошедшем. — Ты потеряешь то, что обретешь, чтобы обрести то, что, как думал, ты потерял, — голос ее тихий и топкий, и у Казухи по спине бегут мурашки, когда она вновь закрывает глаза, хмурясь, словно эти слова приносят боль. — Чужой рукой ты превозгласишь свою победу, но тот, кто увидит новый рассвет, уже не будет тобой. Повисает молчание. Казуха втягивает сладкий воздух, осознавая, что все это время не дышал. — Все, — заявляет Мона. Она больше не улыбается. — Мне нечего тебе сказать сверх этого. — Я ничего не понял, — честно признается Казуха. Она вздыхает, привычными движениями собирая карты в стопку. — Звучит не слишком обнадеживающе. Мне нужно знать точнее, случится ли что-либо плохое, если я покину дворец. И что значит «не буду собой»? — Спроси себя сам. Я сказала все, что увидела, а как это произойдет — зависит от тебя. Одно лишь могу утверждать — все это произойдет не сегодня и даже не завтра. — Потеряешь то, что обретешь, — повторяет Казуха, слова звучат остро и грубо, ощущаясь чем-то инородным и пугающим, — чтобы обрести то, что потерял. Он понятия не имеет, что это значит. Что он потерял: дом? Свободу? Что приобрел? Он все же вернется домой, пусть и не без проблем? Или тут сказано о более далеком будущем? От множества догадок, едва связанных между собой, ноют виски — он прощается с Моной, вываливаясь в коридор, и долго еще стоит, прислонившись виском к стене и обдумывая, обдумывая, обдумывая то, что услышал. С другой стороны Мона застывает, глядя в пустоту, и все вокруг теряет четкость, плывет и качается. Она — маленький корабль в самом эпицентре урагана. Она рвет бумагу на две половины, затем еще и еще. Вскакивает, бросается к полкам, тянет руку и одергивает ее, возвращается к столу, опираясь обессиленно о столешницу обеими руками. Перед глазами — кровь на белом, горечь в синих глазах, крики и боль. Она слышит, как Иназума раскалывается пополам, так явно, будто это происходит прямо за спиной. — Что это, что это, — шепчет едва слышно. Глубоко вдыхает — и смеется. — Море крови у его ног… Это ты. Это сделаешь ты.