Обнаружил солнце

— Случилось что-то хорошее? — спрашивает Горо. Они встречаются на следующее утро в коридоре дворца: Казуха возвращается от Скарамуччи, получив необходимое разрешение, а генерал, видимо, идет к нему же, и его шаги, всегда твердые и мерные, сейчас кажутся Казухе легкими, созвучными его собственному настроению, а сосредоточенное лицо заметно смягчается. Казуха не может сдержать улыбку. Письма — тонкая нить, связывавшая его с прошлым — вот-вот превратятся в живое тепло объятий. — Его высочество исполнил мое заветное желание — я еду домой. Между ними повисает неловкая, затянувшаяся пауза. — Ох, — выдавливает Горо, звуча странно неуверенно. — Вот оно что. Казуха вопросительно склоняет голову набок, не совсем понимая его замешательства. — Что-то не так? — мягко уточняет он, чувствуя легкий холодок тревоги под солнечным теплом надежды. Неужели Скарамучча передумал? Или Императрица…? Паранойя, вечная спутница дворцовых стен, тут же поднимает голову. Горо несколько раз моргает, словно стряхивая наваждение, делает шаг назад. Его рука непроизвольно сжимает эфес меча — жест, скорее, нервный, чем угрожающий. — Нет-нет, я просто…. Я немного удивлен. Полагал, что его высочество готовит тебя к какой-то должности. — Генерал, вы мне льстите. — А ее величество… — Горо запинается на мгновение, пытаясь подобрать слова. — Ее величество согласна с решением его высочества? Казуха оглядывается и качает головой, бросая на Горо предупреждающий взгляд. — Я не знаю точно, но если нет — лучше ей и не знать. Прошу вас не распространяться о том, что вы сегодня узнали. Тот словно каменеет: брови чуть сдвигаются, губы сжимаются в тонкую, напряженную линию. — Боюсь, такое не сможет остаться незамеченным. Ты подвергаешь риску не только себя, но и свою семью, сбегая вот так. — Сбегая? — переспрашивает Казуха. Радость меркнет, уступая место нарастающему недоумению, и вдруг — луч солнца, пробивающийся сквозь внезапную брешь в тучах, — до него доходит. Недоумение Горо, странная реакция, этот нелепый вопрос о чиновничьей карьере — все обретает ясный смысл. — Генерал… Вы подумали, что это навсегда? Что Его Высочество отпустил меня? Совсем? Смущение, замешательство, затем почти неуловимое облегчение сменяют друг друга открыто на чужом лице, и Казуха читает их так легко, как никогда не мог читать Скарамуччу. Горо пытается сгладить впечатление, выпрямляясь, принимая воинственную осанку, но уже поздно. — Возможно, я неверно истолковал твои слова, — бормочет он, отводя взгляд. — «Еду домой» звучит довольно… окончательно. Казуха вскидывает брови, полный веселья и замешательства. К чему такая явная растерянность и неоспоримое облегчение? — Нет, генерал, это всего лишь один день. Короткий миг свободы, чтобы увидеть отца, убедиться, что дом еще стоит, что они все еще помнят мое лицо, а не только строки в письмах. Он делает паузу, и мысль о возвращении во дворец, в эту клетку, к Скарамучче с его тяжелым, пронизывающим взглядом, почему-то не вызывает прежнего острого, режущего отчаяния. Лишь привычную уже горечь. — А потом я вернусь. Таков уговор. — Один день… понятно, — кивает Горо, и его голос снова обретает твердость, но теперь в нем звучит что-то новое, почти заботливое. — Дорога в Рито неблизка, а разбойничьи банды в последнее время распоясались, несмотря на все предпринятые его высочеством охранные меры. На самом деле, чем сильнее мы пытаемся искоренить их, тем более яростные набеги они совершают. Будь осторожен. Предупреждение звучит как обычная вежливость, но Казуха, привыкший слышать недосказанность в каждом дворцовом шепоте, улавливает в нем нечто большее. Намек на реальную опасность? Или просто искреннее пожелание от человека, которому почему-то стало небезразлично, вернется ли он обратно целым и невредимым? — Спасибо, генерал, — отвечает он, кланяясь чуть глубже, чем требует этикет. — Я постараюсь. Они неловко замолкают, пока Горо не прочищает горло. — Хотел сообщить кое-что, пока ты меня не отвлек своими новостями. Я узнал немного о той теме, о которой мы говорили. В последнюю их встречу Казуха рассказал ему слухи про исчезновения, переданные Дзиро, но Горо они не впечатлили. Может быть, думает он иногда, я и сам придаю всему этому слишком много значения? Вот и теперь тот выглядит слишком спокойным для человека, который мог бы принести плохие новости. — Те несколько людей, про которых я узнал — они на острове Каннадзука, высланы для работы в шахтах и на стройке, чтобы… не ломали распорядок во дворце. В основном это слуги, нарушающие правила либо показывающие себя как работники не с лучшей стороны. Такая практика существовала и ранее — смотрители отбирают самых ленивых и непослушных, а затем им находят работу в другом месте. — Как наказание? — Как воспитание, — он делает паузу, словно взвешивая слова. — Ну… И наказание тоже, пожалуй. Но справедливое. Ради общего блага. Слова Горо — точное эхо слов Томы. Отлаженная, бездушная машина логики империи. Спокойный, разумный голос, стирающий их в прах административной необходимости. Ленивые. Нерадивые. Негодный элемент. Казуха делает пометку спросить Тому — в конце концов, изначально их смотрителем был именно он. Давали ли ему подобный приказ? — Спасибо, генерал. Простите, что зря отнял ваше время. Горо выглядит удивленным, но затем улыбается и легко хлопает Казуху по плечу. — Все в порядке. Если тебе это будет полезно — я не против помочь, но не забивай голову слухами. Людям здесь скучно — они и не такое выдумать могут. Поболтав еще немного, они расходятся: Горо — в сторону покоев наследника, Казуха — к своим покоям, готовиться к отъезду, к этому драгоценному дню свободы. Остальное — тени, интриги и загадки этого каменного лабиринта, включая новую, странную теплоту во взгляде генерала, — могут подождать. Хотя бы на один день. Всю ночь Казуха ворочается без сна: представляет, как вновь пройдется по знакомым улицам, обнимет отца, прогуляется с Томо до воды, а после они допоздна будут сидеть на кухне, есть закуски и разговаривать, словно ничего и не было — ни расставания, ни всех этих ужасов. Лучший день рождения. Изменилось ли что-нибудь в деревне? В уголках разума плетут паутину слова Моны — он крутит их и так, и этак, зарываясь под грудой догадок одна другой страннее. Она не сказала Скарамучче о том, что видела — почему-то, — и Казуха не стал делать этого тоже, оставив на поверхности лишь сухое «госпожа увидела, что дорога пройдет благополучно». Скрыла ли она детали ради него — или же с какой-то своей целью? — Достаточно, — шепчет он в пустоту и переворачивается на другой бок. — Подумаю об этом потом. Рассвет только начинает растекаться по полам дворца, когда Казуха застегивает последний ремень дорожного плаща. Проверяет крепление у ножен подаренного Скарамуччей кинжала. Пальцы слегка дрожат — не от страха, а от предвкушения. Сегодня, — думает он с учащенно бьющимся сердцем. Сегодня я увижу дом. Пол позади скрипит, и он оборачивается. Тома стоит в дверях, его обычно спокойное лицо странно напряжено. — Ты правда вернешься? — спрашивает тихо, и в его голосе — что-то, от чего Казуха замирает. — Конечно. Всего на один день. Я же обещал его высочеству. И тебе. Тома не отводит взгляда, смотрит долго и проницательно. Понимающе. — Ты же знаешь, что если бы ты решил… не возвращаться… я бы тебя не осудил. Слова повисают в воздухе, тяжелые, как невысказанная правда. Казуха опускает глаза к застежке плаща. — Я не собираюсь бежать. Но даже сам он слышит — в этих словах есть трещина. Тома вздыхает, глубоко и устало, шагает ближе, и его ловкие руки привычным жестом поправляют складки плаща на плечах Казухи, затем на груди, словно запоминая. — Просто будь осторожен. Дорога — не место для невнимательности или лирических мечтаний в седле. Казуха кивает. В груди щемит — он знает, о чем думает Тома. Вероятно, Скарамучча думал об этом тоже, соглашаясь сквозь зубы. Что, если, ступив на землю Рито, вдохнув ее воздух, обняв отца, он не сможет заставить себя повернуть обратно? Если «всего на один день» превратится в «навсегда»? Эта мысль — не мимолетное дуновение, а ураган, бушующий в нем уже давно, подрывающий все обещания и расчеты. Сбежать. Остаться. Быть свободным. — Тебя будет сопровождать стража, — к его облегчению, Тома переводит тему. — Шестеро из личной охраны его высочества, проверенные люди. И конь выделен отличный, сможешь дома похвастаться перед деревенскими. Я сложил смену одежды на всякий случай и собрал сумку с едой, угостишь отца, да и сам в дороге не останешься голодным. Казуха мягко улыбается его простой, ненавязчивой заботе. — Знаешь, если бы у меня была бабушка, она была бы в точности как ты. Поворчит, но подстелет соломки и накормит в дорогу. — Еще чего, — ворчит Тома, пихая Казуху в бок. — Если у меня когда-то будет внук, я буду молиться архонтам, чтобы он не вырос таким, как ты. Вечно витаешь в облаках, а потом вляпываешься в истории. — Эй! Что во мне такого уж плохого? Отец-то никогда не жаловался! — Потому что он отец! — отмахивается Тома, подталкивая его к двери. — Его долг — тебя любить, несмотря ни на что. А мой — следить, чтобы ты не свернул себе шею по пути к нему. Пошли, не задерживай стражу. Рассвет на дворе. Они выходят в прохладный коридор дворца, где воздух еще пахнет ночной сыростью, минуют знакомые повороты, спускаются по широкой лестнице и выходят на внутренний двор, где уже царит оживление. Тома идет рядом, его молчаливое присутствие — успокаивающий якорь. Утренний воздух чист и свеж, пахнет мокрым камнем и далеким морем. Солнце уже поднялось над стенами, заливая золотом вымощенный плиткой двор. У коновязи — группа стражников в доспехах с эмблемой Тэнрё, их лица бесстрастны, позы выправлены, а рядом топчутся уже оседланные кони. Конюх подводит к Казухе его жеребца: сильный, статный, вороной масти, с блестящими, как смоль, гривой и хвостом, и что-то знакомое мелькает в его гордой посадке головы, в глубоких, умных глазах. — Рико? — невольно вырывается у Казухи. Он шагает вперед, забыв на мгновение о страже и Томе. Конь фыркает, словно узнавая его, бьет копытом по плитке — приветливо, нетерпеливо. Казуха протягивает руку, и теплая, бархатистая морда утыкается в его ладонь. — И правда ты? Он помнит ощущение ветра в волосах и необузданной силы под седлом, которое стало для него тогда глотком свободы. Позже он восхищался конем перед Скарамуччей, описывая стать и норов, в одном из их непринужденных разговоров — и вот Рико здесь, оседланный для него. Тоже помнит, — мелькает мысль, и в ней — что-то щемящее и сложное. Эта маленькая, казалось бы, деталь — знак внимания? Напоминание о его положении? Или… жест доверия? Казуха задумчиво гладит теплую, шелковистую шею коня, оборачивается в сторону дворца. — Его высочество лично распорядился отдать вам Рико, — подтверждает конюх, почтительно кланяясь. — Сказал, что конь знает вас и будет слушаться. Он быстр и надежен. Это… подарок. — Передайте его высочеству мою благодарность, — произносит Казуха, с трудом подбирая слова. — Видишь? Вот у тебя и друг в дороге. Береги его и сам будь осторожен, — тихо говорит подошедший Тома, ловя его взгляд и в последний раз поправляя ремень седельной сумки. Молчаливый наказ: помни о своем решении. Помни о последствиях. Казуха кивает, берет поводья и ловко вскакивает в седло. Рико под ним ерзает, но быстро успокаивается. Дом так близко… Тяжелый взгляд Томы и незримая тень Скарамуччи, воплощенная в вороном коне и бесстрастных стражниках, остаются с ним, как и вопросы, на которые у него пока нет ответа. — Через день, — говорит Казуха, и слова звучат как клятва. — Через день, — кивает Тома. Его лицо непроницаемо. — Счастливого пути. Передай привет отцу. И с днем рождения тебя. Казуха трогает коня пятками, и Рико, почуяв посыл, резко трогается с места легкой, стелющейся рысью. Стражи мгновенно подхватывают темп, ворота дворцовой территории распахиваются перед ними. Маленький отряд двигается навстречу рассвету, а позади, в каменных стенах, остаются неразрешенные вопросы и любовь, тяжелая, как невысказанное «останься». Казуха не оглядывается. Уже за пределами стен Казуха позволяет Рико перейти на рысь. Ветер треплет распущенные волосы и приносит запах зимы. Стражники держатся по сторонам, сохраняя молчание и бдительность, Казуха чувствует их пристальные взгляды, скрытое любопытство — что же в нем такого, почему наследник так благоволит ему, — но старается не обращать на них внимания. Он отдается ощущениям: ритмичному покачиванию в седле, мягкой силе коня под собой, холоду утреннего воздуха. Выхает глубже, стараясь запомнить этот момент, это предвкушение встречи, чтобы позже описать его в стихах. Может быть, прочитать Скарамучче. Постепенно каменные плиты сменяются на широкую, хорошо утоптанную тропу, вокруг тянутся бесконечные поля. Время застывает в тусклом утреннем небе, дорога лентой разматывается перед ними, доспехи стражи звенят в такт шагам коней, и эта убаюкивающая монотонность путает мысли и приглушает чувства. Казуха представляет себе встречу — что он скажет, что сделает? Как же удивится, должно быть, отец, увидев его на пороге, если вести об людях в доспехах имперской стражи в деревне не дойдут до него раньше. А Томо? Он почти может представить его улыбку, виденную так много раз, что не сосчитать. Они пересекают мост над рекой, поля постепенно сменяются лесами. Казуха запрокидывает голову к небу, пытаясь определить время. — Скоро доберемся до ближайшей от столицы деревни, — говорит один из стражников. — Можем спешиться и перекусить. — Хорошо. Тень падает на дорогу — инстинктивно пригнувшись к шее Рико, Казуха едва успевает понять, что происходит, когда из глубины леса вылетает первая стрела и впивается в землю впереди, взрывая фонтан пыли. Стражник справа от Казухи дергается и падает с коня с глухим стуком брони о мерзлую землю с древком, торчащим из щели между шлемом и наплечником. Еще свист — слева. — Засада! Стража группируется вокруг Казухи, выстраивает оборону, но их гораздо меньше. Стрелы со звоном встречаются с металлом доспехов, из-за черных стволов, из-под буреломных завалов, словно тени, вырастают фигуры с клинками, блестящими тусклой сталью. Откуда, успевает только подумать Казуха, у разбойников с дороги такое оружие? Кони ржут от ужаса, спотыкаясь о корни. Некто невидимый методично отстреливает их одного за другим. Лязг стали о сталь, хрипы, тяжелое дыхание — все смешивается в жуткую какофонию под сводами леса, и сердце Казухи замирает, понимая, что надежда добраться до дома слишком близка к тому, чтобы умереть здесь. Рико взвивается на дыбы, чьи-то пальцы дергают Казуху вбок с удивительной силой. Воздух вышибает из легких, мир меркнет на мгновение, когда он все же падает. Сверху — серая тень, кинжал, занесенный для точного удара в горло, глаза в прорези маски — безликие, пустые точки. Это слишком напоминает прошлое. Пережить несколько покушений, чтобы сгинуть здесь, на грязной дороге, как загнанный зверь? Какая унизительная, глупая ирония, думает он. Рука тянется к поясу, к знакомой тяжести, прижавшейся к бедру, он выхватывает кинжал из ножен, и сталь встречает сталь с резким, оглушающим визгом. Сила удара пригибает руку к груди, но клинок врага соскальзывает, впиваясь в мерзлую землю у самого виска Казухи. Нападающий отшатывается, и этого мгновения — крошечного просвета в адской круговерти — хватает, чтобы скинуть его с себя и откатиться в сторону. Холодный воздух обжигает легкие, когда Казуха, не думая ни мгновения, вонзает кинжал в чужую шею, чтобы убедиться, что этот человек больше не встанет. Еще одна смерть — но ему некогда переживать об этом. Серые тени смыкаются, чей-то клинок свистит рядом. Он падает набок, чувствуя, как холодное лезвие рассекает воздух над головой, вонзает кинжал в чье-то бедро — не для убийства, а чтобы оттолкнуть, купить секунду. Рывок вперед — пальцы, онемевшие от холода и страха, впиваются в рукоять меча, лежащего рядом с павшим стражником. Из шести изначальных он видит только одного живого и приходит к нему на помощь, вспоминая то, чему учил его Скарамучча на тренировочной площадке, пока песок взвивался под их ногами. — Точность. Ритм. Как строка хокку — плавно, без суеты, — голос Скарамуччи, резкий и раздраженный, звучит в голове с пугающей, почти физической ясностью. Оружия сталкиваются, вибрация огнем бежит по рукам. — Ты дерешься или стихи сочиняешь?! — спрашивает мысленный Скарамучча в голове. Острие меча скользит по предплечью нападающего, разрезая ткань и кожу. — Бегите, — кричит ему стражник, чьего имени Казуха даже не узнал. — Я задержу! Куда бежать, думает Казуха странно отстраненно, если они здесь повсюду? Сердце его колотится так, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку, каждый вдох — нож в легкие. Большинство стражников лежат неподвижно, их доспехи — бесполезные блестящие саркофаги. Надежда, что вспыхнула было с мечом в руках, гаснет слишком быстро, сменяясь леденящим, тошнотворным знанием: он не выживет, если останется. Смерть на пороге дома — кто знает, сколько еще поджидает на дороге впереди? Последний стражник — последняя защита — падает с глухим вскриком. Казуха делает глубокий вдох, вбирая в себя холод, ярость и страх, сжимает рукоять так, что костяшки пальцев белеют, и бросается к Рико — храпя, тот топчется неподалеку среди деревьев, шарахаясь от резких движений, но не убегая, и Казуха как никогда благодарен ему за это. Меч взмывает вверх — не для изящного фехтования, а для грубого, отчаянного замаха, чтобы отогнать, расчистить путь. — Прочь! Он вонзает шпоры в бока Рико, конь рвет вперед — черная молния, — и Казуха пригибается к гриве, сжимая меч другой рукой. Стрелы свистят вдогонку, одна впивается с глухим стуком в толстый ствол рядом, взметая щепки. Казуха глотает проклятие и склоняется еще ниже. Не оглядываясь, он мчится по дороге, теперь забрызганной кровью, — ветер воет в ушах, сбивает дыхание, вырывает слезы из глаз — и мчится не к соленому ветру Рито, не к отцовскому дому, к другу детства, а по той же дороге, что час назад вела к спасению, к глотку свободы. Назад к шпилям дворца. Назад к Скарамучче и Томе. Горечь поражения жжет сильнее мелких ран, сильнее морозного ветра. Свобода была так близка, и ее вырвали, отняли с жестокостью и презрением. Теперь он знает — дорога на Рито отравлена. Засада могла быть не одна. Увидит ли он отца живым, если доберется? Или принесет ему только смерть? Мысль о том, что враги могут ждать у самого острова, у дома отца — ледяная игла. Она страшнее любой раны, страшнее даже возвращения в ненавистный дворец. Возвращаться — значит признать поражение, снова окунуться в ад интриг и невыносимую двойственность чувств к Скарамучче, но ехать дальше… Ехать дальше — значит, возможно, подписать смертный приговор тем, кого он любит. Слезы, наконец, прорываются — горячие, соленые, — смешиваясь с грязью на щеках. Он чувствует, как холодная рукоять кинжала Скарамуччи — оружия господина, оружия тюремщика, оружия спасения — давит на бедро, словно печать его судьбы. Последний багряный лист, сорванный бешеным ветром, падает ему на рукав, яркий и нелепый, как сама надежда. Они ждут на границе леса. Больше прятаться негде, впереди прямая тропа, и Казуха слышит стук копыт позади — звук, слившийся с пульсом. Их меньше, но они на свежих конях, и кто бы ни стоял за происходящим, этот человек явно предполагал, что он сможет избежать первой ловушки. Разбойники? Нет, это уж вряд ли. Сердце Казухи суматошно бьется где-то в горле. — Держись, — шепчет он, и слова тут же срывает ветер. — Еще немного. Хотя бы до столицы… Внезапно он слышит — не крик, не лязг оружия, а резкий свист, пробивающий шум ветра и топот. Рико вздрагивает всем телом, как от удара, его ритм сбивается. Казуха чувствует — что-то изменилось. Темное, зловещее пятно, быстро расползающееся по черной шерсти. Древко — на треть. Нет. Нет, только не это. Не сейчас. — Прошу, прошу тебя… Не останавливайся. Только не здесь. Не сейчас. Еще немного… Но он знает — не доберется. Стрела в бедре — не мгновенная смерть, но приговор, каждый скачок — агония для коня, каждый удар копыта о землю — шаг к краю. Адреналин и воля Рико гонят его вперед, но сила утекает вместе с кровью. Казуха прижимается к его шее, шепчет сквозь стиснутые зубы: — Еще немного… пожалуйста… Расстояние немаленькое даже для здорового коня, что уж говорить про раненного: скорость падает, и пыль, поднятая их бегством, уже не густая завеса. Сквозь нее Казуха может различить тени позади — куда ближе, чем хотелось бы. — Как же так… — он смеется, и этот смех больше похож на стон, когда острая, жгучая волна пронзает правое плечо, разливается по руке и к лопаткам. Он не слышит собственного крика — только оглушительный звон в ушах и прерывистое, хриплое дыхание. Меч падает на землю, взгляд скользит по древку стрелы, мир на мгновение меркнет, но он цепляется за гриву Рико здоровой рукой, стиснув зубы. Пытается дышать — коротко, часто. Страх поднимается по спине ледяными мурашками. Он не хочет умирать. Не здесь. Не сейчас. Не доживу, бьется в голове отчаянное, не доживу, не доживу. Эта мысль обрушивается с леденящей ясностью. Если первым упадет Рико, сам он далеко уйти не сможет. Глаза застилает туман, но перед ним — не враги, не стрелы, а Рито. Отец за работой, Томо смеется, солнце отражается в воде… Эй, поэт, опять в облаках витаешь? И вдруг — Скарамучча. Темные волосы, синие глаза, жесткие слова, но теплые руки, когда он поправлял ему кимоно. Строки стихов, прочитанные вполголоса и звучащие почти нежно. Книга, выхваченная из рук, чтобы чему-то научить. Почему я вспоминаю его сейчас, думает он рассеянно; почему в такой момент? Галоп превращается в неровную, хромающую рысь. Капля чего-то теплого и соленого падает Казухе на руку. Пот? Кровь? Слеза? Все смешивается. Он обнимает шею Рико, закрывает глаза, вжимаясь в его гриву. Смотреть вперед на дорогу уже попросту нет сил. Назад — тем более. Погоня смыкается. Перестук чужих копыт как бой в военные барабаны, а впереди — движущиеся очертания, но Казуха не уверен, что это не галлюцинации путаного разума. Еще враги? Рико вздрагивает, его ноги подкашиваются. Казуха отпускает поводья, торопливо вынимает ноги из стремен, чувствуя, как мир переворачивается и небо мелькает перед глазами. Не успевает даже вскрикнуть от обжигающей боли, когда все кончается: он лежит на спине и понимает, что не может пошевелиться, а Рико рядом хрипит, захлебываясь пузырящейся на губах розовой пеной, и везде кровь — его кровь, конская кровь. Он нащупывает кинжал. Может, мелькает быстрая легкая мысль, просто вскрыть себе горло прямо сейчас, чтобы им не досталось такой чести? Он терпеливо ждет, но вместо стали в сумеречное сознание врывается громовой топот, стремительный и яростный. И над ним — знакомый плащ, развевающийся как боевое знамя. — Казуха! Голос, который он узнает даже сквозь туман боли. Генерал врывается в поле зрения, как буря, обрушившаяся на нападающих. Меч в его руке — лишь серебряная вспышка. Земля дрожит, когда отряд проносится мимо. Казуха приподнимается, глядя им вслед — тени преследователей застывают при виде неожиданной подмоги, и это рождает на его губах слабую усмешку. Один из них, в потрескавшейся лакированной кирасе, первым разворачивает коня резкими движениями, бьет пятками в бока так сильно, что тот взвивается от боли. Остальные, словно стая испуганных волков, тут же бросаются следом и исчезают в лесной чаще, оставляя за собой лишь клубы пыли. — Вы — за ними! Поймайте двух для допроса, остальных убить. Ты — во дворец, скажи, чтобы готовили врача и лекарства. Скажи… скажи Его Высочеству… — голос Горо, всегда уверенный и дружелюбный, сейчас дрожит, как тростник на ветру. Он не договаривает. — Живо! Он спешивается, руки — крепкие и надежные, — подхватывают Казуху, придерживают за спину. Он быстро осматривает рану — пропитанная кровью одежда липнет к коже, — и сжимает зубы так сильно, что челюсти ноют, но голос, когда он говорит, удивительно мягок: — Держись. Ты в безопасности. Просто… продержись еще немного. Забавно, думает Казуха — почти то же самое слышал Рико совсем недавно. Он бросает взгляд на черный гладкий бок, пугающе неподвижный, и отворачивается, с трудом сглотнув ком в горле. — Держусь. Пальцы Горо, удивительно ловкие даже в перчатках, осторожно отодвигают пропитанную кровью ткань. Боль вспыхивает, и Казуха сдерживает стон, впиваясь ногтями в пыль. — Глубоко? — спрашивает Горо напряженно. — Не знаю, — хрипло выдыхает Казуха. — Не трогай. Подчиняясь указаниям, один из оставшихся солдат бросается к седельной сумке. Резкий, терпкий запах крепчайшего сакэ бьет в нос Казухи даже сквозь боль и пыль. — Пей, — приказывает Горо, поднося кувшин к его губам. Казуха инстинктивно отворачивается, но сильная рука генерала мягко, но неумолимо фиксирует его подбородок. — Давай, ну же. Он послушно делает несколько крупных глотков. Жар разливается по горлу, спускается в желудок, на мгновение оттесняя холод страха и остроту боли. Не жалея, Горо выливает остаток сакэ прямо на рану вокруг торчащего древка стрелы — вспыхнувшая боль вырывает у Казухи сдавленный вскрик. Он впивается рукой в предплечье Горо, ногти царапают металл доспехов, но Горо не отстраняется. — Потерпи еще немного, — просит он, быстрым движением срывая с себя прочный кожаный ремень от ножен и затягивая его над раной, затем аккуратно, с неожиданной нежностью, обматывает протянутым рулоном ткани основание стрелы, фиксируя древко. Его пальцы работают быстро и опытно. — Не трогай ее, — его взгляд встречается с затуманенным взором Казухи. — Пусть остается так. До дворца. Понимаешь, что я говорю? Казуха кивает, неосознанно фиксируя ощущения: тепло крови, сдерживаемое жгутом, запах алкоголя и пыли, тяжелое дыхание Горо — его рука лежит на неповрежденном плече Казухи, не давя, просто фиксируя. Присутствуя. — Мой конь… — Я знаю. Мне жаль. — Его высочеству это не понравится. Горо не смотрит на коня — его взгляд прикован к лицу Казухи. — Сейчас ты. Только ты, — пальцы слегка сжимаются, жест одновременно командный и защищающий. — Мой конь вынесет двоих. Нужно встать, потерпи немного… Казуха кивает и закрывает глаза. Боль пульсирует в такт сердцу, но сквозь это прорезается другое ощущение — невероятное облегчение от того, что он не один. Что эти решительные действия, этот яростный, скрытый свет в глазах генерала — все это ради него, и в полубреду Казуха цепляется за это ощущение как за последнюю соломинку в бурном море отчаяния. Дворец, Скарамучча — все это где-то там. Сейчас есть только пыльная дорога, боль, разбитые надежды, мертвый верный конь и непонятно как оказавшийся тут генерал в латах цвета грозы, только что подаривший ему шанс увидеть завтрашний рассвет. Скарамучча не в духе весь день — дворец знает об этом, дворец замирает, стараясь оказаться от бури как можно дальше. Казухе Каэдехаре хочется верить, но Скарамучча знает, как сильны бывают соблазны. Меньше всего ему хочется вновь становиться врагом, отнимая у него дом во второй раз, но от мысли потерять его навсегда все внутри протестующе горит. Он не находит в себе сил выйти и попрощаться, но внимательно смотрит на удаляющуюся процессию через окно, пока не теряет ее из виду. Он отсчитывает время Казухой: вот сейчас тот наверняка уже покинул пределы города, вот сейчас пересек мост, сейчас, наверное, уже на полпути к переправе, а оттуда до Рито всего несколько часов… Берет книгу — и бросает, не в силах сосредоточиться. Придвигает документы, случайно пачкает их чернилами и разрывает в гневе. — Ты говорила, что гадание было удачным? Путь ясен, возвращение обеспечено. Мона ведет себя странно скованно, когда приходит по его приказу. Не смотрит в глаза, куда-то разом девается вся ее живость. — Да. Ее пальцы впиваются в рукава кимоно. Скарамучча подходит ближе, замечая бледность кожи под легким макияжем, легкую дрожь в уголках губ. Он знает ее много лет, знает ее искренний смех, ее дерзкие шутки — сейчас увидеть ее смятение не вызывает труда. Или это просто отражение его собственного состояния? — Да? — повторяет он. — И это все? Ни облаков на горизонте? Ни теней? Ни… угроз? Мона отводит взгляд в сторону, к пылающему в камине огню. — Гадание редко бывает абсолютно ясным, ты же знаешь. Я видела возможность… и благословение на дорогу. — Возможность чего? Рассказывай, Мона. Чего ты мне не договорила? Вернется ли он обратно? Она вскидывает на него глаза — впервые за весь разговор, — и злость Скарамуччи вдруг стихает, уступая место тревоге. — К чему это все? В чем ты пытаешься меня уличить? Гадание было обнадеживающим. Я пожелала ему удачи всем сердцем. — Я видел плохой сон сегодня, Мона. У меня нехорошие предчувствия. — Почему ты решил, что он плохой? Иногда смерть во сне означает счастье в жизни. Скарамучча хватает ее за запястье — не больно, но крепко. — Тогда почему ты похожа на призрака, а не на мою дерзкую жрицу? Она замирает, хмурясь. Ее запястье слабо пульсирует в хватке. — Я сказала чистую правду. Путь ясен, возвращение обеспечено. Ты обвиняешь мои знамения из-за какого-то дурного сна? После того, как госпожа гудзи учила тебя различать вещие тени от пустых страхов? Его взгляд смягчается, замешательство сменяет подозрительность. Ему хочется верить в ее слова. — Сны — это эхо дневных тревог, — говорит она уже тверже, без прежней резкости, и подходит ближе. Ее жест — не прикосновение, а просто сокращение дистанции — знак возвращения к норме. — Ты переживаешь за него, я поняла. Но позволь небесам и моему искусству, а не ночным страхам, быть твоей опорой. Казуха Каэдехара в пути. Он вернется. Ты должен верить в это. Ради своего спокойствия. Она делает паузу. — И ради моего покоя тоже. Обидно, когда старые друзья сомневаются, знаешь ли. Скарамучча смотрит на нее: на знакомые черты, на фиалковые глаза, — и отворачивается к окну. — Прости, Мона, — тихо говорит он. — Эти сны… они отравляют мысли. Делают из теней монстров. Я поверю тебе. Тебе и… его слову. — Я принесу успокоительный отвар, — предлагает Мона. — И травы зажгу. Для благополучного пути… и спокойного сна. Она кланяется, неглубоко, но с достоинством, и бесшумно уходит. Скарамучча остается один. Тишина теперь не давит, а обволакивает. Он поднимает книгу, кладет ее на стол. Смотрит на дорогу. Все в порядке, — шепчет он сам себе, повторяя ее слова, как мантру, пытаясь заглушить последний шепот сна. Но тревога все еще таится там — в глубине, — и он никак не может выкорчевать ее. В дверь стучат после полудня, глухо и настойчиво, словно предвещая беду. Скарамучча, пытающийся разобраться в докладах о поставках риса, поднимает голову. Буквы пляшут, сливаясь в серую муть. — Ваше высочество, — раздается ровный голос окудзюмэсю за дверью. — Прибыл господин Тома. У него что-то очень срочное. — Это касается Каэдехары Казухи, — добавляет приглушенно Тома. — Впускай, — тут же велит Скарамучча, забыв про дела, и поднимается на ноги, полный тревожных вопросов. На Томе лица нет — он врывается в покои как ветер, и в любое другое время Скарамучча отчитал или наказал бы его, но сейчас эта непочтительность — последнее, что его волнует. — Говори. Коротко и ясно. Тома сглатывает, пытаясь справиться с эмоциями. — Ваше высочество, во дворец прибыл гонец от генерала Горо. На Казуху было совершено нападение в пути, он ранен. Мир вокруг Скарамуччи замирает. Нападение? Ранен? — Генерал Горо прибыл вовремя, чтобы спасти его, и сейчас они спешат к столице. Он просил предупредить вас и подготовить лекаря. Тревога, терзавшая его все утро, слова Моны, не сумевшие успокоить его беспокойство — все сходится в одну точку. Сон был прав. Интуиция не обманула. Волна ярости захлестывает Скарамуччу. Кто посмел проявить такую дерзость? — Передай лекарям, чтобы были готовы! — велит он окудзююмэсю у дверей. Длинные коридоры, мраморные лестницы — все сливается в полосу под ногами. Он пересекает их стремительным широким шагом, не видя ничего вокруг, кроме одной цели — добраться до ворот, до Казухи. Убедиться, что он жив. Он успевает к открытию ворот и вскоре видит их: сначала два человека из отряда, затем Горо на уставшем коне. Казуха спереди, бледный, в окровавленном плаще. Тома, про которого он успел забыть, вздыхает позади. — Он жив, ваше высочество, — говорит Горо, когда Скарамучча подходит достаточно близко. Его люди, спешившись, кланяются и помогают вынуть полубессознательного Казуху из седла. Горо спускается последним, конюх тут же забирает его коня. — Я обработал рану как мог, но нужна помощь. — Где весь его сопроводительный отряд? — Полагаю, мертв. Господин Каэдехара был один, когда я нашел его. Скарамучча хмурится — люди, выделенные им, были хорошими воинами. Он верил в их способность защитить — видимо, зря. — Но, — добавляет Горо поспешно, — я отправил часть своего отряда вслед за нападавшими. Кого-то оставят для допроса. Пальцы Скарамуччи, чуть дрогнув, касаются бледной и прохладной щеки Казухи. Он медленно выдыхает — по крайней мере, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. — Сначала разберемся с этим. — Как прикажете, ваше высочество. Уже в лазарете, наблюдая за уверенными и быстрыми движениями Мидзуки, извлекшей стрелу так легко, словно делала это не единожды, Скарамучча может подумать и о ситуации в целом — но почему-то первое, что приходит в голову, это воспоминание о руках, придерживающих чужое тело. Это глупо, думает он, но мысль разрастается, едкая и колючая. Он подзывает к себе Горо, напряженно переступающего с ноги на ногу неподалеку. — Когда твои люди вернутся, дай мне знать. Я хочу присутствовать при допросе. — Да, ваше высочество. Скарамучча бросает на него мрачный взгляд. — Как получилось, что ты оказался там столь вовремя? Я отправил дополнительный отряд, но тебе приказа их сопровождать не было. Может, зря — этого он, разумеется, не говорит. — Ты еще помнишь, что генерал моей армии? Горо отводит глаза — в сторону постели, и Скарамуччу царапает вспышкой раздражения. — Прошу простить за эту самовольность. Я просто хотел убедиться, что путешествие пройдет спокойно, потому последовал за ними тайно. Он чувствует, как сжимаются невольно зубы, как напрягается челюсть. Это чувство — темное, мрачное — ему совсем не нравится. Он хочет сказать Горо убираться отсюда, прочь, подальше от этой комнаты, приказать никогда более не приближаться к Каэдехаре Казухе — но он не может сделать этого, потому что разумом осознает бессмыслицу таких приказов. Как бы там ни было, Горо спас Казуху — он, а не Скарамучча. Если бы не он, когда до дворца дошла бы скорбная весть? Он выталкивает слова из горла — застревающие, неприятные: — Благодарю тебя за проявленную отвагу, генерал Горо. — Это мой долг, ваше высочество. — А теперь уходи. Приведи себя в порядок. Горо выглядит так, словно хочет возразить — но одного взгляда Скарамуччи хватает, чтобы он сжал губы и поклонился. Тени внутри тают, когда дверь за ним закрывается. Последующие дни Казухи сливаются в монотонную череду боли, жара и горьких отваров. Его отпускают в комнату, приказывают пока отдыхать, но в скуке его посещает слишком много плохих мыслей. Движения отдают тупой болью в плече, напоминая о стреле, о пыльной дороге, о криках и топоте копыт. О Рико, чье тело по его просьбе нашли и сожгли с уважением к его доблести. Когда сознание проясняется сквозь пелену лекарственного забытья, вместе с ясностью приходят вопросы, острые, как осколки. Кто знал? Кто виноват? Горо приходит сразу после допроса и качает головой на вопросительный взгляд Казухи. — Мы узнали, что это чей-то приказ, но больше ничего не смогли получить. Кто бы это ни был, его либо слишком боятся, либо слишком уважают. — Жаль, — роняет Казуха. — Но молчание не спасет того, кто это начал. Он сам удивляется тому, как жестоко звучат эти слова. Горо смотрит обеспокоенно, но у Казухи нет желания объясняться. — Я очень устал от этого безумия, генерал. Даже день счастья — невозможный подарок. — Твой день рождения… — Не думайте об этом. На следующий день Горо приносит ему обещанные книги и прекрасный набор для каллиграфии. Взгляд Скарамуччи, пришедшего следом, чудом не покрывает дары льдом. — Я пошел у тебя на поводу — и вот к чему это привело, — говорит он тихо и неожиданно зло. Казуха прикусывает язык, пытаясь сдержать слова, из-за которых может потом пожалеть. Видимо, что-то отражается на его лице, и Скарамучча неохотно продолжает: — Это не последний день твоей жизни. Если уж так сильно хочется увидеть дом… Дождись, пока я размотаю этот клубок. Казуха выдавливает улыбку, благодарит. Он не верит. Тома всегда рядом как преданная тень. Его руки, ловкие и осторожные, подают воду, поправляют подушки. Казуха притворяется спящим, но сквозь ресницы изучает, следит, наблюдает. — Тома, — голос тих, но режет тишину ножом. — Маршрут. Время выезда. Состав стражи. Ты знал это все, не так ли? Тома останавливается, прямой и спокойный, медленно поворачивается. — Ты спрашиваешь меня как свидетеля или как подозреваемого? — Я бы не хотел, чтобы ты был хоть кем-то из них. Пальцы сжимают край одеяла. Тома делает едва заметный вдох. — И вот мы опять здесь, — замечает он устало. — И опять те же разговоры. Что же, раз тебе интересно -да, я знал маршрут и время, как ответственный за подготовку твоих вещей и координацию со стражей перед выездом. Кроме меня? Начальник караула, командующий, стража у ворот, чиновник канцелярии, выдававший дорожные грамоты, любой из твоего конвоя. Есть два пути, по которым добираются до Рито и обратно. В дальние поездки чаще всего выезжают с рассветом. Подозревать меня логично, но спроси себя: зачем мне это? Что я выиграл бы от твоей смерти или плена? Казуха молчит, не глядя на него. — Видишь? Для меня куда выгоднее твое благополучие как шанс на что-то большее, чем просто выживание в этих стенах. Я не настолько глуп, чтобы ломать под собой мост, когда внизу — бурлящее течение. Правда… я устал оправдываться перед тобой каждый раз, когда что-то случается. Реши уже окончательно, доверяешь ты мне или нет — и если нет, тогда какой смысл держать меня рядом с собой? Повисает густое, как смоль, молчание. Казуха не может не признать, что в этих словах есть смысл: преданность, поддержка, основанная на взаимном уважении и, возможно, надежде на лучшее будущее для них обоих. Который раз они идут по этому кругу? Доверие — слишком тонкий лед. Нанако — предала из амбиций. Такеру — из трусости. Тома… Тома всегда был здесь. — Ты прав, –произносит он наконец. — Это было… несправедливо. Прости. Он извиняется не за вопрос — лишь за подозрение. Тома кивает и отворачивается, возвращаясь к своим делам. — Рассудок — наше главное оружие. Подозрения и раздоры играют на руку только тем, кто желает нам зла. Казуха откидывается на подушки, закрывая глаза. — Ты прав. Конечно же, ты прав. Тоже будь осторожен, Тома. — Я буду. Мысли текут дальше: генерал знал о поездке. Он был в курсе, тайно следовал за ними, а вычислить путь небольшого отряда для него — детская игра. Устроить нападение, чтобы потом героически спасти? Завоевать благодарность? Для целей императрицы — или своих собственных? Мысль жестока и абсурдна — Горо спас его, но… разве предательство не бывает многослойным? Разве нельзя пожертвовать чужими жизнями, чтобы достичь цели? Кто бы ни передал данные, думает Казуха устало и горько, кто бы ни стоял за этим покушением — он явно из дворца, и следующая стрела может быть нацелена точнее. Скарамучча, охваченный эмоциями, может не разглядеть врага у себя под носом. Нужно понять, кому можно верить, пока не стало слишком поздно. Иназума замирает в торжественном оцепенении перед днем рождения наследника, воздух звенит от мороза и скрытого напряжения — чтобы позже вспыхнуть веселым гамом и праздничными фейерверками. Казуха наблюдает, как преображается дворец: ледяные скульптуры — изящность деталей, миражи под низким зимним солнцем, фонарики из тончайшей рисовой бумаги, мерцающие теплым светом в сумерках галерей, отбрасывая кружевные тени на заиндевевшие ширмы, запах сладостей, мяса и горячего сакэ, смешивающиеся с ледяной свежестью. В парадных залах — аромат дорогих благовоний: сандал, амбра, что-то острое, напоминающее грозу. Жители Иназумы, словно живое море, окружают стены Тэнсюкаку. Комиссии гудят ульем, подарки несут с утра, те, что поменьше, складывают в одном из залов, и Казуха с любопытством заглядывает сквозь приоткрытые двери, чтобы увидеть множество коробок, шкатулок и свертков. — Ожидается много гостей? — спрашивает у Томы. Тот качает головой — В этом году его высочество отказался от масштабного празднования, будет небольшое количество народа. Даже его друг, принц Снежной, не приедет. — Звучит довольно грустно… Казуха вспоминает свои предыдущие дни рождения — там всегда были Томо и Йоимия, забегала отдать подарок и что-нибудь вкусное Тисато, а отец то и дело смотрел долго и ласково — с легкой грустью, покрытой слоем нежности. Что же творилось в его голове в такие моменты, вспоминал ли он мать Казухи, которая не увидела так много его праздников? Скарамучча, одетый в синее, темное, как морские глубины, но красиво оттеняющее глаза и бледную кожу, окружен людьми весь день. Лица вокруг сменяются: улыбчивые, угодливые, сладкоречивые, и Казуха узнает часть из них, а часть молча запоминает; прислушивается к разговорам, держится в тени. Солнце еще не на пике, а они уже отправляются в храм Наруками для ритуального обряда — и это второй раз, когда Казухе, несмотря на статус слуги, позволено выйти за пределы дворцовых стен и сопровождать наследника вместе с толпой. Сначала идут стражи в блестящих доспехах и с холодно сверкающими нагиинатами, шагами отбивая четкий ритм и оттесняя особо ярых жителей, затем — шелест дорогой ткани, мелодичный звон нефритовых подвесок — придворные, и в центре этого сияющего кокона — Скарамучча верхом на жеребце, стать и гордость, устремленная вперед, в сторону храма на горе, но Казуха несколько раз ловит его мимолетный, скользящий взгляд, острый, как лезвие, без труда отыскивающий его среди других, и в этом взгляде — тень насмешки и что-то еще, что-то неуловимое, заставляющее сердце сжаться. Может быть, мимо него не проходит то, как Казуха несколько раз спотыкается, пытаясь разглядеть все вокруг- сердце бьется чаще не от страха, а от ощущения причастности к чему-то огромному, древнему, священному. Столица обрушивается на него лавиной звуков, красок и запахов, ослепляет, оглушает, захватывает дух. Все здесь — ново, все — чудно. Лавки по обе стороны улицы едва не громоздятся друг на друге: миниатюрные храмы, драконы, застывшие в полете птицы, сверкающие полированной поверхностью, ловя солнечные блики. В магазине тканей — глубокий индиго моря, пламенеющий алый заката, нежный кремовый оттенок лунного света, изумрудный, как весенняя трава — шелк и атлас; в воздухе плавают и смешиваются запахи уличной еды и маленьких ресторанчиков. Торговля в этот день встает, жители города пропускают их процессию, приветствуют Скарамуччу, выказывают ему уважение. Женщины в кимоно всех цветов и узоров, от скромных серо-голубых до праздничных, расшитых золотыми нитями, прячут улыбки за рукавами, мужчины и старики в темных хаори и хакама, в простых рабочих куртках, в одеждах торговцев, наблюдают со ступеней, выглядывают из окон, а дети, забыв про игры, смотрят широко раскрытыми глазами, и их голоса сливаются в гулкий, жизнерадостный гул. — Долгих лет! — Здоровья и мудрости! — Пусть архонты хранят ваше высочество! — С днем рождения, господин! Да хранит вас Электро Архонт! — Да хранит вас Электро Архонт! — Да хранит вас Электро Архонт! С отдалением от толпы смягчается напряжение в плечах наследника, уходит едва уловимая скованность в его осанке, словно этот всеобщий восторг — тяжелый, сияющий плащ, давящий на него. Когда они добираются до храма, Казуха едва чувствует ноги, запахи лака, жареных сладостей, свежего шелка и пыли смешиваются в его голове. Солнце, высокое и ясное, льет потоки жидкого золота на склоны священной горы, но здесь, у подножия лестницы, воздух уже дрожит иной энергией, гудит, как натянутая струна бивы, пропитанный древностью и молчаливой мощью Электро. Множество ступеней из отполированного временем и стопами паломников камня взмывают вверх, огибая склон, теряясь из виду за поворотами, каждая ступень — шаг от суеты к святости, от земли — к небесам. Казуха ловит в воздухе лепесток сакуры, крутит в пальцах — нигде он не видел их столько, сколько здесь; они кружат над храмовыми постройками, касаются крыш, ложатся на каменные плиты, плывут в воздушных потоках. Электро-вихри, крошечные и игривые, проносятся среди них, заставляя светиться на миг мимолетными узорами из живой энергии. Поднявшись, они собираются на площадке перед главными строениями — дальше им нельзя, и в огромные резные двери из темного дерева Скарамучча заходит в одиночестве. Воцаряется тишина. Никто в этом месте не смеет прервать ее, кроме гула ветра и шелеста ветвей. Запах воска, старинного дерева и благовоний — сандала, алоэ, — густой и сладковатый, смешивается с ароматом сакуры. Казуха долго разглядывает огромное дерево в центре храма, пытаясь справиться с накатившим головокружением — ствол, испещренный глубокими морщинами времени, шрамами древних гроз и благословениями веков, похож на древнее живое существо из легенд. Великая Сакура, вспоминает он — сердце храма Наруками, его защита, которой в сказках, читаемых отцом, придавалось почти мистическое значение. Люди движутся по площадке медленно, почти беззвучно: одни молча стоят перед Великой Сакурой, их лица обращены вверх, озаренные розовым светом, другие совершают омовение рук и рта в каменном бассейне с ледяной водой, а кто-то молится, опустившись на колени прямо на плиты. Время здесь течет медленно и тягуче, словно остального мира не существует. Двери распахиваются вновь, когда розовый свет, пробивающийся сквозь цветы Великой Сакуры, становится глубже и теплее. Сначала выходит Скарамучча, сразу следом за ним — Яэ Мико. Ее осанка безупречна, лицо — воплощение спокойной, чуть отстраненной красоты. Когда он оборачивается, слегка наклонив голову, она тихо говорит: — Всего доброго, Ваша Светлость. Пусть благословение Великой Сакуры и Электро Архонта сопровождают вас в новом году жизни. Скарамучча кивает с усталой, нежной теплотой. — Благодарю вас, госпожа верховная жрица. Яэ Мико отвечает ему едва заметной улыбкой, которая трогает лишь уголки ее губ, но зажигает искорки в глазах. Она не кланяется низко, как придворные, ее поклон — легкое, почти неуловимое движение головы. Затем она делает крошечный шаг навстречу, и Казуха замечает жест, от которого у него сжимается сердце — рука Яэ Мико на мгновение касается рукава фиолетового кимоно, чуть выше запястья — не поучение, не благословение — мимолетное, бесконечно нежное прикосновение. Утешение. Напоминание. Скарамучча смотрит на нее так, как Томо, ребенок, повзрослевший слишком быстро, смотрел на свою мать, и Казуха отводит взгляд. Тоска по дому вновь вспыхивает в нем с новой силой. — До следующей встречи. — До следующей встречи, — подтверждает она, и ее рука мягко опускается. Она не провожает его дальше порога храма — просто стоит там, на границе священного сумрака и вечернего золота площадки, немой страж его минутной слабости, хранительница его тихой тоски. Он делает несколько шагов по каменным плитам, засыпанным лепестками сакуры, к ожидающей свите, к ториям, но прежде чем спуститься по лестнице, на мгновение оглядывается. Взгляд его скользит мимо придворных, мимо стражников, и останавливается на фигуре Яэ Мико, все еще стоящей в дверном проеме. Она поднимает руку в едва заметном жесте прощания — сокровенном, словно посылая ему незримую нить благословения. Скарамучча отворачивается. Они возвращаются во дворец к вечеру — тогда же начинается торжественный прием. Сначала все собираются в тронном зале, и Казуха невольно вспоминает свою единственную встречу с императрицей, позже не единожды всплывающую в кошмарах. Она — женщина из плоти и крови, ничем, кроме власти и богатства не отличающаяся от любой другой женщины из знатных иназумских семей, но почему-то от одной мысли о ней Казухе становится не по себе. Он пытается отвлечься, сосредоточившись на звуках: смех, то искренний, то вежливо натянутый, перешептывания за веерами, низкие, размеренные голоса чиновников, звук шагов — шелковые туфли, лакированные гэта, сапоги иноземцев. Оркестр — кото и сямисены сливаются в изысканную, но почти теряющуюся в общем гуле мелодию. Взгляд скользит по лицам, ловит обрывки фраз: — …новый таможенный указ… обременителен для… — …а правда ли, что на границе с Ли Юэ снова…? — …торговый флот нуждается в усилении охраны от… — …ваша дочь, говорят, преуспела в каллиграфии? Нашему сыну как раз… — …Электро Архонт милостив, но цены на рис… Затем — все стихает, когда в зал входит императрица: ее прекрасное и неподвижное лицо — лик божества из фарфора. Зал замирает в низком, едином поклоне, когда она поднимается к своему трону; генерал Кудзё Сара в парадных доспехах, серьезная и напряженная — впрочем, Казуха не помнит у нее другого выражения, — встает внизу. Шаги Скарамуччи в мертвой тишине звучат почти оглушающе. Его лицо — та же маска высокомерия и отстраненности, что и утром, но Казуху этим уже не обмануть — он читает усталость в уголках губ, напряжение в линии челюсти. Сопровождаемый Горо, он занимает свое место — чуть ниже, справа от трона, — и поклон зала принимает с едва заметным кивком. Долго текут поздравления — Скарамучча сидит неподвижно, кивая в нужных местах, и Казуха ловит себя на том, что ищет в нем отголосок того уязвимого мгновения у храма, того тепла, что было обращено к Яэ Мико. Ищет — и не находит: лишь сталь, лёд и бездонная, тщательно скрываемая скука. Он не знает, сколько проходит времени — в зале душно, и вскоре у него начинает кружиться голова. Он тоже произносит речь — почти не осознавая слов, — низко кланяется, отступает, не поднимая головы, в толпу, но чувствует направленное на себя внимание. Народ тихо шепчется, и ему очень хочется почувствовать рядом присутствие кого-нибудь вроде Томы, достаточно знакомого, но Тома далеко. Их разлучили еще на входе в зал. Он поднимает голову лишь когда начинает говорить кто-то другой — и вздрагивает под пристальным взглядом глаз, так похожих на глаза Скарамуччи. По спине растекается липкий холод, но императрица не выглядит сердитой. Она выглядит почти задумчивой. Она покидает их, как только поток слов стихает. После короткой емкой речи: формальная благодарность гостям, чуть более искреннее, но все же крайне сдержанное поздравление сыну, — уходит так же невозмутимо, как пришла, а толпа перебирается из тронного зала в другой для ужина. Скарамучча присаживается за столик под знаком электро мицудомоэ, на расстоянии от него, ближе к стенам, два длинных ряда занимают гости. Тома наконец-то пробивается к Казухе. — Не слишком-то радостная атмосфера, правда? — шепчет он едва слышно на ухо. — Не могу поспорить. А госпожа… которая сестра ее величества, она не придет? Тома пожимает плечами. — Появление госпожи на людях явление довольно редкое. Подозреваю, что она не столь больна, сколь просто не желает вариться в этом душном чане на виду у всех. — Не то чтобы я не мог ее понять, — бормочет Казуха. Тома усмехается. Зал заполняет гул голосов. Казуха пьет чай почти машинально — единственный из слуг, находящийся здесь, кроме Томы и смотрителей, он ощущает себя чужим и в каждом шепотке готов искать насмешку. Периодически Скарамучча находит его взглядом — Казуха ждет какого-то знака, но тот отворачивается раньше, чем он успевает занервничать. Столы пустеют — слуги уносят посуду, оркестр приглушается, позволяя гостям прогуляться и насладиться беседами. Периодически к Казухе кто-то подходит с легким, с виду ничему не обязывающим разговором, но он знает — их влечет либо любопытство, либо желание выведать секрет. Когда он не дает им ни того, ни другого, собеседники исчезают в толпе, растерянные и задумчивые. Горо улыбается ему от дверей, но Казуха не успевает подойти — Скарамучча подзывает к себе, и он не один. — Познакомься с господином Камисато, Камисато Аято, главой комиссии Ясиро. Казуха вспоминает, что видел главу клана Камисато всего пару раз, в основном со спины, и Скарамучча, несомненно, знает об этом. Сейчас перед ним — со спокойно-отстраненным лицом и льдистыми глазами, — неоспоримое достоинство и безукоризненная вежливость, и он чувствует, что господин Камисато тоже разглядывает его, делая выводы, которые, разумеется, оставляет при себе. Они приветствуют друг друга — легкая заинтересованность, формальная вежливость. Лицо Аято теплеет, когда он смотрит за плечо Казухи. Ткань шелестит, звенят тихо украшения в светлых волосах, когда грациозная девушка встает рядом с ним и кланяется сначала Скарамучче, затем Казухе, словно он заслуживает этого жеста. Госпожа Камисато — ох, думает Казуха, как много Тисато и Йоимия отдали бы за то, чтобы стоять здесь вместо него. — Моя сестра Аяка, — представляет ее Аято — для него, разумеется. — Полагаю, господин Каэдехара, вы не встречались ранее. — Большое упущение, — замечает Скарамучча ровно. — Госпожа делает прекрасным любое место, где появляется. Аяка Камисато сдержанно улыбается, глаза ее нежно сияют. — Ваше высочество, невыразимо приятно видеть вас. Я желаю вам самого большого счастья. — Благодарю. — Господин Каэдехара, рада знакомству. Я слышала о вашем… желании сделать жизнь простых жителей лучше. И о похвальном стремлении к знаниям. Чуткий слух Казухи не может не уловить ее едва заметную заминку, но он лишь вежливо кланяется. — Ваша доброта подобна утреннему солнцу, госпожа. Оно светит всем, не деля на высокие горы и малые былинки, и его тепло тем драгоценнее. Аяка удивленно моргает. С тихим шелестом раскрывается веер, и она прячет за ним часть лица. — Я никогда ранее не посещал столицу, но слава о роскошных праздниках под эгидой комиссии Ясиро летит по всей Иназуме. — Мы уже начинаем подготовку к весеннему фестивалю, и ваше присутствие на нем стало бы несомненно приятным. Казуха неловко мешкает — с губ рвутся слова согласия, но он не уверен, что получит такую возможность. — Я постараюсь, госпожа. Ваши слова — для меня честь. Ее глаза мягко и понимающе щурятся от улыбки. Камисато Аято откашливается, прерывая их: — Прошу нас простить, ваше высочество. Кажется, мы заняли слишком много вашего драгоценного времени. Скарамучча благосклонно кивает. Пока они обмениваются вежливыми формулировками, Казуха не может не попытаться закрепить успех. Ему нужно, чтобы дочь семьи Камисато запомнила его — такой союзник никогда не бывает лишним. — Девушки моей деревни восхищаются вами, госпожа. Вы для них — эталон моды и элегантности. Аристократично-бледное лицо Аяки вспыхивает слабым румянцем. — Действительно? Ох, я… Приятно слышать эти слова. Надеюсь, вы сможете передать им мою благодарность. Казуха горько улыбается и молча кланяется. О, архонты, думает он — лишь бы ее слова оказались вещими. — Что это было? — спрашивает Скарамучча. Спрашивает не сразу — после ухода Аято и Аяки его внимание занимает глава комиссии Кандзё, с которым Казуха уже знаком, затем человек из комиссии Тэнрё, распорядитель дворцовых церемоний, представители знатных кланов… Когда он освобождается, находит Казуху и оттягивает в тень, уставший от любезностей голос звучит резко. — Что имеет в виду ваше высочество? Последнее, чего хочется Казухе, это играть в загадки. — С каких пор ты стал таким дамским угодником? — Я лишь выражал почтение. Разве не за этим вы меня позвали? Хмурая морщинка на переносице Скарамуччи разглаживается — он долго смотрит нечитаемым взглядом, затем вздыхает. — Ты явно следуешь каким-то своим целям, и я не знаю, беспокоит меня это или же интригует. Впрочем, я познакомил тебя с ними не просто так. — Ваше высочество ничего не делает просто так. — Не льсти впустую, тебе не идет. Ты прекрасно знаешь, каким импульсивным я могу быть. Казуха не говорит, что имел в виду не совсем это, лишь молча склоняет голову в ожидании. Звуки оркестра, шаги, голоса, звон чаш для саке — все это путается и переплетается на периферии, каждую секунду здесь он чувствует себя под давящим вниманием, и все, чего ему хочется — поскорее уйти. Он подавляет невольную дрожь, когда пальцы Скарамуччи как бы между делом касаются его плеча, скользят к шее, поправляя ворот. — Я ведь так и не подарил тебе подарок, — говорит тот внезапно. Казуха вскидывает голову. — Вы позволили мне поехать домой — я не смел бы просить о чем-то свыше. — Не лучшая идея — ни твоя, ни моя, если учитывать, чем все кончилось. Но у меня есть для тебя кое-что другое — как раз здесь. — Здесь? — Казуха озадаченно вскидывает брови, оглядывается. — В зале? Край свитка тычется ему в грудь — пальцы Скарамуччи разжимаются, роняя его Казухе в ладони. — Ты узнаешь об этом раньше, чем все остальные. Думаю, это будет справедливо. — О чем вы говорите? — бормочет Казуха, срывает печать, разворачивая бумагу, подходит к светильнику. Щурясь, скользит взглядом по символам — и ледяной холодок проходит по спине, когда он осознает, что именно держит в руках. Ему хочется бросить свиток, но пальцы, напротив, сжимаются и каменеют. Скарамучча подходит ближе. Ничего не спрашивает — молча смотрит в глаза, и в его уверенной властности Казуха читает свой приговор. — Я… — Я не желаю никого другого на эту должность. — Ваше высочество… Это — его приговор, мишень на его спине, яркая и огромная, но это же — его новые возможности. Он открывает рот, чтобы возразить, но лишь беспомощно выдыхает под неподъемной императорской волей, раздавившей ребра. Как мне сбежать, думает он мрачно и смиренно, так, как думают обреченные на вечное заточение узники, как же мне теперь покинуть это место, когда я окажусь под наблюдением еще более пристальным, нежели ранее? Как мне выжить, если все, таящие свои планы на это место, решат, что теперь я их несомненный враг? Как мне предать твое доверие, когда ты смотришь на меня вот так, когда вкладываешь мне в руку нож, который я мог бы вонзить тебе прямо меж лопаток? Эта мысль такая горькая на вкус. Он молча возвращает свиток. Скарамучча аккуратно распрямляет бумагу, словно пытаясь этим занять руки. — Ты ведь знал, что все это не просто так — я погружал тебя в свои дела, заставлял слушать и замечать, приучал остальных к твоему присутствию рядом с собой не ради забавы. Можешь называть это глупостью или наивностью, но я хочу верить, что ты не такой, как Азар. Как большинство людей в этом зале. Казуха сглатывает. Качает головой. — Ваше высочество, это неразумное решение. — Я решаю, что разумно, а что нет. — Простите меня за эти слова, но я — худший выбор, какой вы могли сделать, и все это понимают. Ее величество будет несомненно против. У вас еще есть возможность передумать, пока никто не в курсе. — Прекрати спорить со мной такими аргументами, — ворчит Скарамучча, хмурясь. — Мне дозволено самому выбирать себе поддержку и ближайших слуг, и никто не смеет вмешиваться в это, даже моя мать. Но, что важнее, чиновники и уж тем более слуги теперь не посмеют выступить против тебя. Не думай, что я не понимаю — ты нажил себе недоброжелателей, и эти люди никуда не денутся — но теперь они трижды подумают, прежде чем что-либо сделать, а ты будешь защищен так, как не был никогда в этих стенах. Казухе хочется засмеяться — и в этом смехе ничего от веселья. — Вы хотите защитить меня? — Я хочу, чтобы ты был связующим звеном между мной и Иназумой, — говорит Скарамучча. Пальцы, скользнувшие по рукаву — легкое, эфемерное прикосновение. Снизу вверх — до плеча, замереть там, где под одеждой розовый, бледнеющий шрам. — Между жизнью, которую я не понимаю. Между местами, где никогда не был. Между людьми, которые верят в меня, но чьи мечты меня не достигают. А еще, — по щеке, щекочущее, холодное, — я хочу, чтобы остальные увидели, как ошибались на твой счет. Оцепенев, Казуха смотрит на него — синие глаза выглядят почти черными, свет падает на лицо Скарамуччи неровно, косо, и ему кажется, будто он видит улыбку. Улыбку, тут же исчезнувшую без следа. Тишина покоев Скарамуччи после шумного праздника кажется густой, почти осязаемой. Воздух пропитан запахом ладана, дорогой бумаги и едва уловимым, знакомым электрическим оттенком — его присутствием. Теперь стол и пол вокруг завален не бумагами, а мелкими, но явно дорогими подарками: шелковые мешочки, лаковые шкатулки, изящные безделушки из нефрита и перламутра. Казуха старается сосредоточиться на сортировке, аккуратно раскладывая предметы по значению и потенциальной полезности для его высочества, но попытки занять руки и мысли затрудняет сам его высочество. Вот палец Скарамуччи, теплый и удивительно легкий, касается его запястья, когда тот передает ему миниатюрную фарфоровую фигурку лисицы. — Держи. Твое выражение лица, когда ее увидел, было… показательным. Вот тыльная сторона ладони скользит по его плечу, будто случайно, когда Скарамучча тянется за далекой шкатулкой. Вот он поправляет прядь волос, выбившуюся из хвоста Казухи, и движение это настолько естественное, что Казуха замирает, не зная, отстраниться ли или изобразить невнимательность. Он расслаблен, осознает Казуха с легким потрясением; не просто расслаблен — он распахнут, лишен привычной брони колючести, и эта непривычная мягкость, появляющаяся каждый раз внезапно, сбивает с толку, как внезапное солнце из-за грозовых туч. — Ваше высочество? Скарамучча, не отвечая, подвигает к нему небольшой свиток с каллиграфией известного мастера. — Для твоих поэтических упражнений. Затем — мешочек с теплыми, гладкими камнями лазурита Варунада оттенком немного светлее глаз Скарамуччи. — Просто… красивые. Хорошо огранены, можно сделать украшение. Ты же сын мастера, не так ли? Учись новому, пока можешь. — Как я могу, это ваши подарки. — Тебе они явно нравятся больше. Когда Казуха поднимает глаза от изящного нэцкэ, готовясь возразить, взгляд Скарамуччи уже устремлен на него. Тот не отводит глаз, не маскирует интерес под деловитость, в его взгляде — странная смесь удовлетворения, спокойного обладания и чего-то еще… более глубокого. Более тревожного. Он сглатывает неловкий комок в горле и предательское тепло, поднимающееся к щекам, первым отводит глаза, сосредоточиваясь на узоре на лаковой шкатулке. Перебирает камешки. Их тепло странно контрастирует с холодным трепетом внутри него, и он чувствует себя одновременно польщенным и пойманным в ловушку. Каждая вещь здесь, отданная в его руки — не просто подарок, не жест доброй воли, не щедрость богача или знак любви. Это звено цепи привязанности, которую он не может и, возможно, не хочет разорвать до конца. — У меня идея, — говорит вдруг Скарамучча, резво поднимаясь на ноги, и Казуха вздрагивает от неожиданности. — Иди к себе, оденься потеплее и жди меня у лестницы. И возьми лампу. — Идея? Ваше высочество? — растерянно переспрашивает пригревшийся Казуха. — Куда вы собираетесь? Уже поздно. — Не смеши меня, летом в это время еще светло. Давай, поторопись, иначе все пропустим! Он буквально выталкивает Казуху за двери — после тепла покоев коридор встречает его тихой прохладой. — Что-то не так? — учтиво спрашивает окудзюмэсю. Казуха потирает шею. — Если бы я сам понимал. Тому Казуха не находит — сам быстро переодевается, хватает теплый плащ и торопливо выходит. Попадающиеся по пути слуги вжимаются в стены, вслед несется недовольный шепоток — его присутствие на празднике во многих разбудило дремлющее в глубине души завистливое недовольство. Ох, не может не подумать он, что же с ними будет, когда обнародуют содержимое того свитка? Ах, какое лицо было бы у Розалины в тот момент, останься она жива? Он заталкивает это грязное, тусклое злорадство в те глубины, откуда он вылезло, оправдывая это тем, что о мертвых плохо не говорят, но признавая вероятность, что, будь она жива, сам он мог бы этот момент никогда не увидеть. Скарамучча спускается на несколько минут позже — на нем темная, совершенно неприметная одежда, лицо и волосы спрятаны под капюшоном, и рядом с ним именно Казуха выглядит как богатый господин в сопровождении слуги. — Мы скрываемся? — Ты — нет. Я — да. Они покидают Тенсюкаку не через парадные ворота, а по потайной тропе, вьющейся по крутому склону позади неприступных стен. Внизу мерцают редкие огоньки города, над головой — черный бархат неба, усеянный россыпью звезд. — Держись, — бросает Скарамучча через плечо. Он делает шаг вниз, и Казуха инстинктивно хватает его за рукав. Скарамучча не отдергивает руку — наоборот, ладонью накрывает руку Казухи, крепко сжимая ее. Держась друг за друга, словно дети, освещая путь дрожащим огнем лампы, они спускаются почти бок о бок, спиной к пустоте, чувствуя каждый неровный камень, каждый рывок при потере равновесия. Дыхание Скарамуччи сбивается — Казуха слышит его сдавленный смешок, когда камень выскальзывает из-под его ноги и катится в темноту. — Мы похожи на преступников. — Главное — не закончить как они. Внизу склона встречает темная гладь реки, отделяющая их от восточных окраин города, и через нее — мостик, не широкий и крепкий, как тот, что ведет к стенам дворца, а лишь несколько скрипучих досок, перекинутых с берега на берег на древних, покосившихся опорах. — Осторожно, — в тоне Скарамуччи звучит азарт. Он ступает первым, и тут же доски под его ногами надсадно скрипят, протестуя против незваного гостя. Звук разрывает ночную тишину, гулкий и жалобный. Казуха замирает на берегу, сердце колотится где-то в горле — последнее, чего он желает, так это стать свидетелем утопления драгоценного наследника Иназумы. В этой реке вообще можно утопиться?.. Скарамучча оборачивается, лицо под тенью капюшона — бледная маска с горящими глазами. Протягивает руку: — Не бойся. Выдержит. — Я не боюсь, — возражает Казуха почти оскорбленно, удобнее перехватывает лампу и шагает вперед. Мост ахает под его весом, скрип превращается в протяжный, мучительный стон. Каждая доска кажется живой и недовольной. Посередине моста, над черной, беззвездной гладью воды, они останавливаются, их дыхание сливается в облачко пара в холодном воздухе. — Ваше высочество? Скарамучча молча смотрит на Казуху, и в его глазах ни капли тревоги, лишь веселье и восторг от их выходки. В этот момент он неотличим от любого ребенка из Рито, и Казуха не может не ответить легкой, нервной улыбкой. Для Скарамуччи — умного, умеющего строить стратегии и оценивать политические риски, — этот скрип, возможность упасть в воду, если доски не выдержат, эта их взаимная хватка — все это лишь развлечение. Часть подарка, часть свободы. Для Казухи это — вполне реальный риск. — Пожалуйста, — шепчет он, читая в чужих глазах мимолетную мысль. — Пожалуйста, только не бегите. Вскоре мост с облегчением затихает позади — и Казуха выдыхает, отпуская чужой рукав. Они оказываются в лабиринте узких, темных улочек восточного квартала, пахнущих рыбой, морем и древесной золой. Здесь нет роскоши Тенсюкаку, только покосившиеся домики и тишина, но Скарамучча шагает уверенно, словно знает путь, и их шаги гулко отдаются в каменных стенах переулков. С каждым поворотом шум нарастает. Сначала — далекий гул, смесь музыки, смеха, криков зазывал. Потом — отдельные ноты сямисена, удары барабана, звон колокольчиков. И наконец, когда они, оставив лампу у стены, выходят из последнего темного переулка на край огромной, запруженной людьми площади, звуки обрушиваются на Казуху как теплая, бурная волна. Он останавливается, завороженный, и мир вокруг взрывается светом и движением. Город пылает. Не пожаром, а тысячами огней: вся центральная площадь и прилегающие улицы утоплены в золотом, багряном, изумрудном сиянии бумажных фонарей. Они висят гирляндами над головами, качаются на шестах у палаток, образуют светящиеся арки над переулками — сама ночь отступает перед этим праздничным натиском. В воздухе — сладкая патока, дымящиеся угли, пряный соевый соус, соленый морской бриз, настоянный на запахе жареных морепродуктов, тонкая, пьянящая нотка сакэ. И повсюду люди: в ярких юката, кимоно, праздничных нарядах, медленно текущие потоками, смеющиеся, кричащие что-то продавцам, кружащиеся в танце под зажигательные ритмы уличных музыкантов. Казуха останавливается, не в силах двинуться дальше. Его глаза, привыкшие к строгим линиям дворцовых покоев, к сдержанным краскам садов, разбегаются. Каждый уголок площади наполнен жизнью: вот палатка с масками — демоническими, лисичьими, смешными и гротескными; вот лоток, где мастер на глазах у зрителей делает украшения из бумаги, а дети с визгом носятся с бумажными фонариками-рыбками, и их лица сияют чистой, бездумной радостью. — Нравится? — Скарамучча выныривает из-за его спины, встает вровень. — Это… ошеломляет, — выдыхает Казуха, все еще не в силах оторвать взгляд от праздника. Его сердце сжимается странным чувством — восторгом, смешанным со светлой тоской: вот оно — веселье, которого они, жители деревень, были лишены всю жизнь. — Город празднует? — Он будет праздновать всю ночь. Пойдем. Они растворяются в толпе — как никогда Казуха понимает сейчас, сколь умной была мысль Скарамуччи одеться так просто. Люди, охваченные праздником, не смотрят на них, не подозревают даже, кто сейчас находится в их шумном кругу. Он чувствует тепло, исходящее от них, слышит смех, громкий и не сдавленный дворцовым этикетом, видит лица — морщинистые, загорелые лица стариков, улыбающихся сквозь беззубые рты, румяные щеки детей, застенчивые взгляды девушек. Они останавливаются у палатки, где старик вырезает из дерева миниатюрных котиков, и один, с глуповато высунутым язычком и большими глазами, вдруг напоминает ему Томо в детстве. — Сколько? — спрашивает Казуха, потянувшись к кошельку. Радость от возможности купить что-то самому, без спроса, опьяняюща. — Пятьдесят моры, юный господин. — Дай мне заплатить, — велит Скарамучча, и Казуха, услышав это, поспешно сует монеты в руку старика, слыша позади вздох. — Упрямец. — Вот этот похож на вас, — замечает Казуха, кивая на котика в огромной шляпе, комичного в своей серьезности. — Разве не мило? — Глупый, — констатирует Скарамучча, но в его голосе нет привычной язвительности. — И вовсе не похож. В итоге Казуха покупает и его. Скарамучча фыркает, принимая маленький и простой подарок, не чета тем, что ждут во дворце, но держит его осторожно, долго разглядывает на свету и аккуратно прячет со странным выражением лица. Они медленно идут по краю площади, следуя за потоком людей. Казуха снова погружается в созерцание, но теперь сквозь красоту праздника проступает горечь. Он смотрит на семьи — отцов, поднимающих детей на плечи, чтобы те лучше видели представление бродячих акробатов; на матерей, угощающих малышей сладостями, — и не может не представить себя, маленького и счастливого, на их месте. Себя — а рядом отца и мать, которую никогда не видел. Разламывала ли она бы так же нежно рыбный рулетик, чтобы убедиться, что там нет костей, прежде чем дать его ему? Сердце сжимается в комок. Образ старого мастера посуды, в такой день одинокого в их скромном доме в Рито, встает перед глазами. Письма — это не то же самое, что обнять, услышать голос, поделиться чаем за простым столом. Не то же самое, что и провести его по этим прекрасным, сияющим улицам, и купить ему все, что он пожелает. Боль от сорванной поездки, от того, что он так и не успел, разгорается с новой силой, жгучая и несправедливая. Этот праздник, весь этот шумный, яркий, дышащий жизнью мир — он здесь, так близко! Он принадлежит этим смеющимся людям, этим семьям — но не его отцу, более чем заслуживающему его. Он украдкой глядит на Скарамуччу — тот идет рядом, прямой и неприступный, непохожий на веселящуюся толпу даже в простом одеянии, его взгляд скользит по площади, и, когда заигравшийся ребенок почти налетает на него, он не ловит его, а отшатывается, словно это какая-то ловушка. — Ты в порядке? — спрашивает Казуха. Малыш деловито кивает. — Вы знаете, что вон там — самые вкусные засахаренные фрукты в Иназуме? Подходите, вам понравится! Вы таких никогда не ели. — Да неужели? — бормочет Скарамучча. Казуха бросает на него предупредительный взгляд. Фрукты продает отец мальчика, и они берут сразу по три палочки каждый. — Здесь их делают иначе, чем во дворце, — шепчет Скарамучча, когда они отходят. Казуха откусывает от фиалковой дыни. Сладость взрывается на языке, неожиданно яркая, почти приторная. Он моргает от неожиданности. — Слишком… иначе. Скарамучча, посмеиваясь, тянет его дальше, к ларьку с такояки. Шарики из жидкого теста шипят на чугунной сковороде, повар ловко переворачивает их бамбуковыми палочками. -Два порции! И побольше соуса и кацуобуси! — командует Скарамучча, доставая деньги. Пожилая женщина за ларьком широко улыбается, не подозревая, кого обслуживает. — А юный господин знает толк в хорошей еде! Такояки, облитые темно-коричневым соусом и усыпанные тонкими, трепещущими от жара стружками сушеной рыбы, попадают им в руки на маленьких бамбуковых подносиках, и Скарамучча тут же отправляет один в рот. — Горячо! — он смеется, выдыхая пар, но тут же откусывает еще, щурясь от удовольствия. Казуха осторожно пробует свой, различаяя хрустящую корочку, нежное тесто, кусочек осьминога, солено-сладкий соус и дымный, морской аромат кацуобуси. — Очень вкусно! — хвалит он, и Скарамучча сияет, будто сам приготовил это для него. Они идут дальше, съедая такояки на ходу, их пальцы липкие от соуса. В палатке, где мастер делает амедзаику — фигурки животных из расплавленного цветного сахара, — он заказывает двух дракончиков, синего и красного. Пока мастер ловко тянет и крутит горячий сахар, Скарамучча смотрит на это с детским любопытством, забыв о своем статусе. Дракончики получаются хрупкими и блестящими, он вручает красного Казухе. — Чтобы отпугивал злых духов с дороги, — говорит с нарочитой серьезностью, но в глазах — озорство. Казуха смеется и кивает — этого дракончика даже есть жалко, до чего он хорош. Затем они добираются до лотка с масками: смешными, страшными, загадочными. Тут и лисы-кицунэ, и синие Они с клыками, и утонченные красавицы, и грозные самураи. Скарамучча примеряет маску они — огромную, с выпученными глазами и ртом до ушей, — поворачивается к Казухе и рычит. Казуха невольно вздрагивает, потом смеется — легким смехом, который почти теряется в шуме, но Скарамучча его слышит. Его глаза над маской сверкают. Он снимает маску и тычет пальцем в маску розовой лисы с хитрыми глазками. — Эта похожа на Мико. Может, стоит купить. Казуха берет гладкое дерево в руки. Маска легкая, пахнет лаком и чем-то древним. Он прикладывает ее к лицу. Мир сужается до узких прорезей глаз, через них он видит Скарамуччу, улыбающегося, с дракончиком из сахара в руке и пятном от соуса на подбородке — будущего императора, ставшего на одну ночь простым парнем с праздника. — Думаю, стоит. Когда госпожа гудзи вернется? Отчего-то ему кажется, что все будет хорошо, когда она окажется во дворце. — Может, через несколько недель. К весне точно. Скарамучча бросает продавцу несколько монет, и они идут дальше. Толпа в центре площади смыкается в огромный, медленно вращающийся круг. «Бон-одори!» — кричит кто-то. Люди повторяют синхронные движения: шаг вперед, шаг назад, хлопок, поворот — простые, но полные энергии и единства. Скарамучча хватает Казуху за руку. — Пошли! — говорит он с вызовом. Казуха колеблется. Танец? Когда он танцевал в последний раз, еще в детстве? Но рука Скарамуччи, твердая и теплая, тянет его вперед, в водоворот света, музыки и движущихся тел без надежды на отказ. Они вливаются в круг. Скарамучча быстро улавливает ритм, его движения хоть и не отточены, но уверенны. Он хлопает в ладоши, подпрыгивает, смеется, когда сбивается. Казуха чувствует себя нелепо, повторяя за ним, ноги путаются в простых шагах, но энергия круга, жар от тел, неистовый бой барабанов и — главное — расслабленное лицо Скарамуччи, время от времени подбадривающе толкающего его плечом, делают свое дело. Постепенно скованность тает, он начинает чувствовать ритм в крови, в костях. Шаг, хлопок, поворот — он поднимает руки, повторяя движения девушки напротив, и она улыбается ему широко и счастливо. Скарамучча ловит его взгляд в танце — никаких масок, никаких титулов — и Казуха не чувствует больше никакого напряжения от его присутствия, от его взгляда. Закрыв глаза, он может представить, что свободен, что вокруг — Рито, а рядом с ним — Томо и Йоимия. Им бы понравилось, думает он с нежностью. Им бы очень понравилось. Когда танец заканчивается, они отходят к краю площади, опираясь на колени, запыхавшиеся, с мокрыми от пота висками, но сияющими глазами. Кто-то протягивает Казухе чашу с саке, и он выпивает его одним глотком. — Идем, — пытается Скарамучча перекричать шум. От него тоже пахнет саке. — Еще кое-что! Они ныряют в переулок никем не замеченные, тень поглощает их. Скарамучча движется уверенно, его темное кимоно сливается с полумраком. Он подводит Казуху к неприметной, покосившейся деревянной лестнице, ведущей на боковую пристройку старого здания. — Когда-то здесь был старый чайный дом, говорят, перед «падением небесной сферы» именно в его подвалах заговорщики устроили свое логово. Осторожно, — шепчет он, и его пальцы снова находят руку Казухи, помогая подняться по скрипучим, неровным ступеням. Лестница шатается под их весом. Выше, еще выше — они минуют плоскую крышу пристройки, и Скарамучча удивительно ловко для своего титула взбирается по старой, покрытой мхом водосточной трубе на кровлю чайного дома. Казуха, неловкий в городских джунглях, но проворный от природы, следует за ним, чувствуя под ладонями шершавую черепицу. — Не знал, что у вашего высочества хобби — ползать по крышам. — Я же рассказывал тебе историю о том, как в детстве залез на крышу и угрожал матери, чему ты удивляешься. — Действительно, — усмехается Казуха. Широкий скат крыши из темной, волнистой черепицы становится их частной смотровой площадкой. Отсюда, с высоты в два этажа, весь праздник — как дивная, шумящая, светящаяся миниатюра. Площадь внизу — точно живой ковер, сотканный из тысяч фонариков, кружащиеся в танце люди — разноцветные букашки. — Только мы видим это, Казуха, — Скарамучча наклоняется чуть ближе. Его дыхание едва касается щеки Казухи. — Только мы — над всей этой суетой. Над их мелким счастьем. Казуха находит взглядом далекий темный силуэт Тенсюкаку на холме, его острые крыши, подсвеченные снизу — угрюмый страж, наблюдающий за весельем. — Дворец, — говорит он, указывая рукой. Скарамучча поворачивается. — Да, и правда… Не хочу пока возвращаться. Он соглашается — но молча. — Чего мы здесь ждем, ваше высочество? Скарамучча откидывается назад, его профиль в полумраке — резкая, усталая линия. — Выполни мое желание, — говорит он вместо ответа. Казуха озадаченно склоняет голову. — Какое? — Называй меня по имени. По крайней мере, пока мы одни. Этот праздник для меня как для наследника, но здесь я хочу быть только Скарамуччей. Его глаза пристально изучают лицо Казухи — спокойное требование, едва уловимый слой неуверенности. Казуха медленно выдыхает. Имя. Просто имя. Не титул, не церемонное «Ваше Высочество», не холодное «Наследник». Имя, которое слышат и произносят лишь немногие — мать, Яэ Мико, возможно, Мона и дальний друг в письмах. Которое когда-то наверняка называла Розалина. Имя, которое он едва произносил даже в мыслях, теперь предстоит произнести вслух. — Ск… - он сглатывает, чувствуя себя крайне неловко под этим взглядом. Так близко. — Скарамучча? Тот слабо усмехается. — Ты меня спрашиваешь? Еще раз. Казуха вспоминает, как с теми же словами он раз за разом заставлял его вставать после падений во время их тренировок. Еще раз — что за удовольствие ему доставляют эти слова? — Скарамучча, — уже увереннее произноссит он. — Прошу прощения, это немного… Позвольте, я не стану повторять в третий раз. Нужно время, чтобы привыкнуть. Вы уверены, что я достоин подобной чести? — Стал бы я предлагать, если бы не был уверен? — Но… — Тихо, — прерывает его Скарамучча. — Тихо. Подними голову и смотри внимательно. Казуха послушно поднимает взгляд к небу, не совсем понимая, чего от него хотят. Несколько мгновений царит тишина — даже шум на площади немного смолкает, — затем раздается глухой треск, и в воздухе появляется первая искра. Она медленно поднимается, разрывая темноту, и распускается в букет из света: красные и серебряные звезды, радужные спирали, огромный шафрановый пион, заливающий все теплым, медовым светом. Три быстрых взрыва — белые хризантемы, чистые и ослепительные, на секунду превратившие ночь в день, заливая белым светом лица людей внизу, застывшие в восторге, их лица на темной крыше, выхватывая из тени сосредоточенный профиль Скарамуччи. Следом — золотой водопад, струящийся с небес с шипящим свистом. В свете очередного фейерверка — зеленого дракона, извивающегося по небу, — Казуха бросает взгляд на Скарамуччу с дрожащими в темных глазах отблесками. Он выглядит зачарованным. Казуха сглатывает и вновь поднимает голову к каскаду ярких огней, сыплющихся с небес. Это похоже на волшебство; как же, думает он, это понравилось ребятам с Рито. Йоимия обожала фейерверки. Интересно, видел ли отец подобное, пока служил в столице? — Смотрите, — тихо говорит он, не отрывая глаз от неба, где только что растаяла фиолетовая птица Феникс, — как будто души предков танцуют… Над ними вспыхивает огненный клен — огромный, алеющий, медленно рассыпающийся на сотни падающих искр-листьев, и грохот медленно затихает. Искры тают, ликует внизу народ. Отчего-то все вокруг выглядит размытым, и лишь спустя несколько мгновений Казуха понимает, что в глазах стоят слезы. — Красиво, — говорит Скарамучча, поворачиваясь к нему. — Правда? — Да, — шепчет Казуха еле слышно, часто моргая. Голос его дрожит. — Мастер фейерверков хранит все свои формулы долгие годы. Ты можешь увидеть его снова, если захочешь. В любое время. Слова застревают у Казухи в горле. Он пытается выразить эмоции, полагаясь на свое красноречие, но ничего не выходит. Прохладные пальцы осторожно касаются его ладони. — Что с тобой? — Спасибо. — Ты плачешь? — Нет. Немного. Это… очень красиво. Спасибо. — Посмотри на меня. Он послушно поворачивается. Скарамучча изучает его лицо, затем слабо улыбается. Ему так идет улыбка, думает Казуха с легкой грустью. Жаль, что он так редко ее себе позволяет. — Ты был грустным в последние дни, а теперь твои глаза снова сияют. Я, — он мешкает, опустив взгляд куда-то на их соприкасающиеся руки, — я рад, что ты в порядке. Что ты смог вернуться оттуда живым. — Вы бы скорбели по мне? — спрашивает Казуха тихо — и читает ответ в чужих глазах раньше, чем Скарамучча отвечает, склонившись к нему: — Несомненно. Казуха чувствует его губы на щеке — легкое, осторожное прикосновение — почудилось ли, — а затем Скарамучча целует его, мягко, но настойчиво, и Казуха застывает в его руках. Под ними кипит жизнь, люди празднуют и смеются, небо подернуто слабой пеленой — отголоски недавней красоты, — а они погружены в тень, спрятаны от взглядов, разделяя одно на двоих дыхание. Над городом взрывается последний фейерверк, огромный, золотой, рассыпающийся тысячей сияющих звезд, как благословение или насмешка. Ощущения накладываются друг на друга: тепло чужих губ, запах праздника и чего-то неуловимо его — металла и грозы; странное растерянное опустошение в груди. Острая, болезненная жалость к этой любви, непрошенная вина — вина за то, что сердце не вспыхивает золотыми ивами, а лишь сжимается от смятения и непонимания. Скарамучча отрывается первым, как будто обжегшись. Казуха медленно поднимает свободную руку, касается кончиками пальцев своих губ, где все еще горит чужое тепло, как бы проверяя реальность случившегося. Сверху тихо умирает последняя искра, остается лишь дым, медленно расползающийся по бархатному небу, и далекий гул праздника, который теперь кажется чужим. Между ними — тишина громче любого грохота. — Пора возвращаться, — хрипло говорит Скарамучча, поднимаясь на ноги и не глядя на Казуху, но тот замечает напряжение в его челюсти, тень чего-то острого, неуверенного, мелькнувшую в его глазах, прежде чем он вновь берет эмоции под контроль. Казухе нужен почти год, чтобы привыкнуть к новой жизни– с трудом и скрипом, со злостью и обидой, с надеждами и хрупкими ростками доверия, — но все это переворачивается за несколько бесконечных мгновений. Все правила, дистанции, церемониальные обращения, мысли и опасения сметены одним стремительным, властным, электризующим прикосновением. Не вопрос — заявление, которое сложно трактовать неверно. Они возвращаются в дворец в молчании. На следующее утро он почти уверяет себя, что все это было просто сном — странным и безумным. Он не помнит, что отвечает на вопрос Томы, где пропадал весь вечер, в голове так много мыслей, что тот даже выражает беспокойство, не заболел ли Казуха. — Кстати, — вспоминает он, прежде чем выйти из комнаты, — тебя приглашали в комиссию Кандзё. Неофициальное приглашение. Первая мысль Казухи — Скарамучча? Нет, успокаивает он себя. Конечно же, нет. — Кто приглашает? — спрашивает насторожено. — Господин Кудзё Камадзи. — Ах, — отзывается Казуха задумчиво. Если Кудзё Камадзи когда и подходит к нему с разговором, то разговор этот чаще всего касается Тисато. Долгое время наблюдая за ним, в конце концов он приходит к выводу, что этот выбор далеко не худший, ведь к невесте своей исключительно почтителен, да и Тисато, судя по редким письмам, совсем не против связать себя с ним узами, и лишь это дает ему в глазах Казухи толику доверия. — Что ж… Надеюсь, это добрые новости о свадьбе. В комиссии, стоит только упомянуть имя сына клана Кудзё, слуга с поклоном отводит его в небольшой кабинет. Кудзё Камадзи поднимает голову и поспешно встает, отодвигая бумаги. Они с Казухой обмениваются вежливыми поклонами и формальными приветствиями, пока слуга приносит чай и закрывает за собой сёзди. — В добром ли здравии госпожа Хийраги? — Пожалуйста, не беспокойтесь излишне, — советует Кудзё Камадзи, присаживаясь обратно и предлагая Казухе место напротив. — Я позвал вас вот зачем: сегодня прибыло письмо от госпожи, и в нем в том числе она искренне просила меня передать вам, что к вашему отцу прибыли гости из столицы. — Гости из столицы? — переспрашивает Казуха, качая в руках чашку с чаем. — Какие гости? — Солдаты. Интересовались изделиями, но дом их интересовал не менее. Позже задержались на границе деревни. Госпожа подумала, что вам стоит услышать об этом. Казуха чувствует, как мир замирает вокруг — или же это замирает что-то внутри? Что им нужно в доме его отца? Кто послал их, неужели Скарамучча? Может быть, подкидывает разум успокаивающую мысль, за которую он цепляется как утопающий, он просто проверял, в безопасности ли отец Казухи? Может быть, он планировал подготовить новую попытку отправить его домой, и проверял дороги, а стражи на границе — это охрана? Мысль звучит неплохо — вполне приятно, — и тревога, всколыхнувшаяся было, стремительно успокаивается. — Они все еще там? — С отправки письма прошло, полагаю, около двух дней, сложно сказать наверняка. Но не думаю, что вам стоит беспокоиться. Серьезное лицо Кудзё Камадзи смягчается, но Казуха не обращает внимания на его неуклюжие попытки. Что ты знаешь, думает он с некоторой долей снисхождения, ведь твой отец — не пешка в чьих-то подковерных играх, а один из тех, кто эти пешки двигает. — Благодарю, что сообщили, — говорит он, кланяясь. Чужая рука поднимается, словно в желании остановить, замирает и опускается. — Не благодарите меня, это было желанием госпожи, которое я не мог не исполнить. — Я слышал, что дату вашей свадьбы передвинули из-за траура по господину Хийраги, это правда? — Да, верно, церемония пройдет в начале весны. Весной, думает Казуха. До весны осталось меньше двух месяцев — значит, совсем скоро Тисато прибудет в столицу. Смогут ли они увидеться? Они разговаривают еще немного о лучшем свадебном подарке, затем о мелочах, после чего он откланивается и покидает здание комиссии. Он не хочет пока видеть Скарамуччу — лучше даже сказать, что не готов сделать это, — но ситуацию стоит прояснить, и по пути, знакомому настолько, что прошел бы его даже с завязанными глазами, он добирается до нужных дверей. — Его высочество у себя? — Да. Доложить о вас? — Подожди, — просит Казуха и глубоко вдыхает, пытаясь успокоить торопливо забившееся вдруг сердце. Волнение охватывает горло, встает комом — он медленно выдыхает и решительно кивает. Скарамучча, предсказуемо, занят — его пальцы и щека испачканы в туши, но он тут же останавливается, увидев Казуху на пороге. Некоторое время они молча и напряженно изучают друг друга, словно видят впервые. — Тебе что-то нужно? — спрашивает, наконец, Скарамучча спокойно, но пальцы его сжимаются на деревянной ручке кисти. Казуха делает шаг вперед и вновь замирает, заметив на столе, рядом с книгами, деревянного кота в шляпе. Его подарок, приобретенный за собственные деньги. — Я лишь хотел узнать… Я хотел узнать, не посылали ли вы кого-то в мою деревню после… после всего? Напряженные плечи Скарамуччи расслабляются. Казуха не может не понять его опасений и ожиданий, что речь пойдет о произошедшем вчера. Он и сам еще не готов обсуждать это. — Зачем? Он мешкает, не уверенный, что стоит ответить на это. Скарамучча понимает его молчание по-своему. — Все думаешь о той поездке? Я надеялся, что праздник немного облегчит твое беспокойство. — Праздник был прекрасным, но я… — Я же говорил тебе — как только расследование завершится, а все виновные получат наказание, ты сможешь посетить дом. Казуха уже не слушает — слова звучат гулко на периферии, а в голове лишь: не он, не он, не он. Их послал не он. Тогда кто? И, что еще важнее — зачем? Язык прилипает к небу. Он смотрит на Скарамуччу, на его спокойное лицо и трепещущие длинные ресницы. Попроси его, шепчет внутренний голос, попроси защитить их, и он сделает это для тебя. Он открывает рот, чтобы произнести слова просьбы, мольбы… Но слова не идут. Попросишь — отдашь ему в руки конец цепи, обмотанной вокруг твоей шеи. Что, если рано или поздно симпатия обернется гневом? Если тот, кого он просит защитить, станет опаснее тех, от кого нужна защита? И — что он сможет дать взамен, кроме самого себя? Эта мысль пугает его. Он вспоминает добрую улыбку Горо. Можно ли доверять ему? Можно ли доверять здесь хоть кому-то? — Я понял, — собственный голос кажется ему чужим. — Благодарю вас. Простите, что отвлек. Скарамучча хмурится — лишь у порога Казуха вспоминает его вчерашнюю просьбу, но уже поздно. Двери раскрываются — он кланяется, прежде чем почти выбежать наружу. Зачем, зачем, зачем им нужен его отец? Он находит Горо у казарм — несмотря на холод, солдаты тренируются с оружием под его короткие отрывистые команды. Заметив Казуху, он замолкает, машет им рукой и движется навстречу. — Генерал. — Зови меня по имени, прошу тебя. Ни к чему эти любезности. Да вы шутите, думает Казуха устало. Что такого случилось прошлым вечером, что все вокруг внезапно возненавидели собственные титулы? — Как угодно. Горо… — тот кивает, подталкивая продолжать, — я слышал, что в мою деревню прибыли солдаты из столицы, знаешь ли ты что-либо об этом? Горо задумчииво почесывает шею, затем неуверенно кивает. — Если так подумать… кажется, что-то слышал, да. — Не его высочество их отправил? Пожалуйста, думает он, скажи да. Нет разумных причин, по каким Скарамучча мог бы солгать ему в глаза, но мысль о том, что это может быть не он, пугает Казуху до слабости в коленях. — Его высочество никого не отправлял, — уверенно отвечает Горо, и Казуха лишь волевым усилием не дает себе измениться в лице. — Подобные приказы всегда идут через меня. Полагаю, тогда это были люди из войска императрицы, позволь мне узнать поподробнее, и я скажу тебе точно. — Я в неоплатном долгу перед тобой. В очередной раз. — Забудь, — клыкасто улыбается Горо, и Казуха не сдерживает нервной слабой улыбки в ответ, — какие еще долги между друзьями! Остаток дня Казуха проводит беспокойно — к вечеру он идет прогуляться в сад, отказавшись от ужина, несмотря на недовольство Томы, и Горо находит его там. Они отходят на окруженный кустами участок, в место, почти незаметное с тропы, Горо поправляет наручи, улыбается, но Казуха читает напряжение в уголках его губ. — Ты узнал что-нибудь? — Это действительно не было приказом его высочества. Людей отправила Кудзё Сара. — Кудзе Сара, — повторяет Казуха. Имя ощущается камнем во рту — холодное, тяжелое, неумолимое, — потому что все знают, кому напрямую подчиняется генерал Кудзё. — С какой целью? — Прости, я хотел узнать больше, но она отказалась говорить со мной об этом. Он кивает — ожидаемо. Она в целом никогда не была болтливой. — Горо, я хотел попросить об… услуге. Ты волен отказаться, если я попрошу слишком многого. — Говори? Горо не удивляется — подходит ближе, смотрит внимательно и мягко. Он всегда так смотрит — на него. Казуха делает паузу, будто собираясь с мыслями. — Ты знаешь, как дорога мне моя семья, какую огромную мишень я нарисовал на их спинах, войдя во дворец и приняв эту должность. Ты был там в тот день — кто бы ни был нашим врагом, он подобрался к моему дому слишком близко. К отцу приходили люди… спрашивали разное, словно бы купить хотят, а сами изучали дом. Я не хочу… не хочу обвинять кого бы-то ни было, тем более когда речь идет об императрице, но… Все это неспроста происходит друг за другом, и я никогда не прощу себе, если кто-то из моих близких пострадает из-за меня. Он поднимает глаза, встречая тяжелый взгляд Горо. — Нужно переместить отца, тайно, в безопасное место. Деньги — не проблема, нужен лишь человек, которому я могу доверять. Может быть, придется спрятать еще несколько человек — я не знаю, как далеко все это зайдет. Это паранойя, шепчет ему внутренний голос. Ты действуешь слишком радикально, ты ставишь под удар всех — Казуха отворачивается, словно ребенок, чтобы не слышать его. Горо молчит несколько долгих мгновений, Казуха скользит взглядом по его лицу, не представляя, что за ответ получит, ведь такая просьба — не игра, а риск для жизни. Затем — кивает, решительно и неотступно. — Мне приятно твое доверие. Я обдумаю вопрос и позже доложу варианты… — Нет, — осекает его Казуха. Повторяет едва слышно: — Нет. Я не должен знать. По крайней мере, пока… Он слышит это прежде, чем успевает договорить — шорох, тихий треск позади, в кустах. Резко обернувшись, вглядывается меж ветвей. — Мне показалось? — Я тоже что-то слышал, — подтверждает Горо. Они переглядываются, понимая друг друга без слов — разделяются, ступая тихо, но за деревьями и в кустах уже никого нет. Горо наклоняется, изучая ветви и землю, пока Казуха, нервно сплетая и расплетая пальцы, разглядывает сад в попытках увидеть или услышать хоть что-то. — Нас подслушивали, — говорит, наконец, и Казуха холодеет от осознания, о чем именно они говорили. Если это дойдет до ушей императрицы — или даже Скарамуччи — дорога за такое только на плаху. Как наяву он видит топор палача, сверкающий в утреннем свете, бесстрастное, каменное лицо императрицы, холодные, полные гнева глаза Скарамуччи. Горо ловит его взгляд и качает головой. — Послушай… — Прости меня. Я не должен был впутывать тебя в это. — Я не… — Отрицай все, говори, что я тебя обманул, принудил, что угодно, но, Горо… если есть еще возможность, отправь кого-нибудь на Рито. Отца нельзя оставлять там, особенно теперь. — Послушай меня! — пальцы Горо больно сжимают его плечи, легко, почти бережно встряхивают, и это странным образом приводит Казуху в чувство. Он смотрит на его спокойное лицо, в решительные глаза. — Я уже добровольо согласился помочь, и никогда не отказался бы от своего слова. Сейчас возвращайся к себе как можно скорее и незаметнее, молчи обо всем — у них нет никаких доказательств, кроме слов. Дворцовые ворота на ночь заперты, но на рассвете я отправлюсь. Даю слово. — Отправишься… сам? Это слишком опасно — тебя осудят за предательство быстрее, чем ты доберешься до места. — Пускай попробуют доказать, что я ехал именно туда. Горо слегка усмехается, уголок его губ тянется вверх в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без тени веселья. — Ты же сказал, что доверяешь мне. — Но… — Казуха качает головой, не в силах возразить. На одной чаше — жизнь Горо, человека, который готов рискнуть ради его просьбы. Если он умрет, понимает Казуха, я никогда не прощу себе этого, но на другой стороне весов человек, боль которого разобьет его самого на осколки. Тишина сада давит. Ему не хочется неприятностей для Горо — но жизнь отца на этих мысленных весах перевешивает, и он кивает. — Спасибо. Что-то нежное и светлое, та часть, что готова была страдать сама, лишь бы не причинять боль, — сжимается, ссыхается постепенно и неумолимо, но на этом же месте растет, наливаясь силой, другое — хладнокровное и необходимое: готовность платить любую цену, даже цену жизни друга, особенно если друг сам предлагает ее заплатить. — На рассвете? — На рассвете. Эту ночь спи спокойно. Они расходятся, не оглядываясь друг на друга. — Что происходит? — спрашивает Тома, когда Казуха возвращается и съедает ужин без малейшего возражения. В это же время приходит Дзиро, и Казуха отсылает его без малейшего сомнения; околодетективные игры сейчас — последнее, что его заботит. — Ты опять во что-то ввязался? — Нет, — отзывается Казуха ровно. — Сегодня совершенно обычный вечер, Тома. И я никуда сейчас не выходил из этой комнаты. Ты понимаешь? Их взгляды сталкиваются. Казуха поднимает брови — и Тома вздыхает. Хмурясь, забирает миску, почти выдергивая ее у Казухи из рук. — Ты понимаешь, Тома? — повторяет Казуха тише. — О чем мы вообще говорим? Ты же никуда не выходил. — Славно. Пожалуйста, разбуди меня с зарей. Рассвет приходит нежданно, как вор, прокрадываясь сквозь щели в деревянных ставнях. Первая тонкая полоса света — холодного, серо-жемчужного — прорезает темноту. падает на пол, и Казуха следит за ней взглядом. Всю ночь он то погружался в липкую тревожную дрему, то пробуждался от нее, резко, как от удара, и смотрел в темноту потолка, где балки переплетались в знакомый узор. Каждый скрип старого дерева дворца, каждый отдаленный шаг по коридору заставлял сердце сжиматься — не за ним ли идут? Не поймали ли Горо? Он уже должен был отправиться? Он в пути, или же только собирается выезжать? Получится ли? — этот вопрос, горький и острый, жалит его мозг снова и снова. Скрипит сёдзи. Казуха резко поворачивает голову, сердце замирает на мгновение — не солдаты ли? — но в проеме лишь знакомый силуэт Томы, окутанный сизым утренним полумраком. — Доброе утро, — сонно приветствует тот, зевая. — Ты уже проснулся. — Лучше спросить, спал ли я вообще, — глухо отзывается Казуха. — Что случилось? Расскажи мне, — Тома присаживается на край футона, Казуха отодвигается, освобождая ему больше места. — Ты только недавно начал нормально спать — и вот опять? Может, сходить к госпоже Юмэмидзуки? — Не нужно, это временно, — отмахивается Казуха, избегая встречного взгляда. — Просто мысли. До тех пор, думает он, пока меня не казнят. Теперь остается лишь ждать. Если у Горо все получится, а отец окажется в безопасности, то и умирать будет не так обидно. — Ты не слышал ничего от ворот? — От ворот? Что я должен был слышать в такую рань? Казуха присаживается, взъерошивая волосы. Давит зевоту. Спать некогда, каждая секунда — пытка неведения. Нужно убедиться, что все прошло гладко, и продолжать продумывать легенду, чтобы и краем слова не зацепить Горо. — Ты куда? — спрашивает Тома озадаченно, наблюдая за ним. — Если тебе нужно что-то узнать у ворот, давай я схожу. Выглядишь нездорово. Казуха замирает. Стоит ли, думает он — стоит ли вмешивать в это Тому даже так? Но он ничего не расскажет, он ничего не знает — за что его судить? — Очень тихо, Тома, — велит он. — Очень осторожно, не привлекай излишнего внимания. Если кто спросит, почему интересуешься… придумай что-нибудь, ну, письмо, торговцы, что угодно. Тома вскидывает брови — с каждым словом подозрение в его взгляде растет, и Казуха понимает, что после его возвращения не сможет уклониться от вопросов. — Письмо? Торговцы? — Я же сказал — что угодно! Если не хочешь — славно, пойду сам. Тома перегораживает путь: серьёзное лицо, напряженные складки в уголках губ. — Я не знаю, во что ты опять впутался и во что ты впутываешь меня, — мрачно отзывается Тома, — но сиди здесь и жди. Что именно тебе нужно? Узнать, не произошло ли чего за ночь у главных ворот? — В том числе, — кивает Казуха. — Но важнее — узнать, покидал ли кто территорию дворца на рассвете. — Многие покидают территорию дворца в это время, — замечает разумно Тома. — Что тут странного? Ты и сам недавно был на их месте. Тебе нужен кто-то конкретный? Казуха вздыхает. Неохотно отвечает: — Генерал Горо, — и Тома медленно кивает, поднимаясь на ноги. — Ваше общение может вызвать ненужные вопросы, знаешь… Но, полагаю, тебе полезно иметь такого союзника, особенно после того, как он спас тебя. Жди здесь, я скоро вернусь. Рассвет уже разливается золотистой ясностью по саду, когда Тома возвращается. Казуха ждет у окна — плечи напрягаются, но он не оборачивается, лелея последнюю, тонкую, как паутина, надежду. — Ворота заперты, — сообщает Тома, и в его голосе, даже не глядя, Казуха читает удивление. — Ни генерал, ни кто либо еще не покидали дворец — выезд запретили этой ночью кому бы то ни было до особого распоряжения. Приказ… — Генерала Кудзё, — заканчивает Казуха холодно и ровно. Молчание за спиной красноречивее любых слов. — Значит, он не уехал. Никто… не уехал. Во рту — сухо, как в печи. Оглушающие, сокрушительные слова — молот, разбивающий его надежды вдребезги. Что будет с Горо? С отцом? С ним? Почему их все еще не схватили, если приказ был отдан так давно? Или же это выматывающее ожидание — изощренная прелюдия к расплате? Он слышит, как Тома зовет его, но звук доносится как из-под воды. Он не отвечает — смотрит сквозь бумагу оконных створок на невидимые запертые ворота. Знает ли Скарамучча? — Проклятье, — вырывается шепот, полный ярости и бессилия. Развернувшись, он бросается к выходу. — Проклятье! Я ненавижу это все! Голос Томы отсекается сдвигающейся перегородкой. Казуха проносится по коридорам, взлетает по ступеням наверх, сердце колотится, выпрыгивая из груди. Кто был шпионом? Кто их подслушивал? Почему они не были осторожны? Какой идиот поверит, что сад — хорошее место для подобных секретов? Что во дворце вообще есть такое место? — Его высочество у себя? Окудзюмэсю смотрит на него — яростного и растрепанного — почти растерянно. — Его высочество отбыл. — Куда? Это очень важно! — К госпоже Моне, насколько я могу знать. — К Моне? — переспрашивает Казуха не менее растерянно. Что ему нужно у Моны так рано утром? Этот вопрос, сохраненный лишь в мыслях, остается без ответа. — Давно? Окудзюмэсю качает головой. Его широкое лицо размывается, когда Казуха разворачивается, спешно благодаря на ходу. Моны у себя не оказывается тоже — Казуха застывает посреди коридора, не понимая, что делать дальше, куда бежать. Что нужно Моне от Скарамуччи на рассвете? — Куда они ушли? — спрашивает он без надежды у стражника, охраняющего двери. Но ответ приходит — осколок льда в его гортани — и мир вокруг теряет краски, золотой рассвет гаснет, сменяясь дворцовой тенью. — Его высочество и госпожа жрица отбыли посетить Ее Императорское Величество. Приходите позже.