Обнаружил солнце

Дни после разговора с Ямазаки Дайки Казуха проводит в странном оцепенении — все доходит словно сквозь толщу воды или густой туман. Он не болен на самом-то деле, просто внутри все еще болит — не так, как горло или голова, так болит что-то, что нельзя потрогать и показать лекарю, что не лечится настойками и припарками. Юмемидзуки Мидзуки говорит: отдых, и он отдыхает — лежит, глядя в потолок, слушая, как за окном шумят деревья и перекликаются птицы. Тома приходит каждый день по нескольку раз — то с докладом, то просто так, проверить, жив ли, не нуждается ли в чем. — Хейдзо передал, — говорит, присаживаясь на край постели и протягивая сложенный в несколько раз листок. — Птица прилетела сегодня утром, я покормил ее, она теперь меня узнает. Казуха разворачивает послание: тайные встречи с купцом из Ли Юэ — раз в две недели, меняет место, но график стабилен. Амулет — подделка, пострадавший чиновник из комиссии Кандзё, имя при встрече. — Пусть продолжают, но осторожно. — Разумеется. Хорошо, думает Казуха, что есть люди, которые знают, что нужно делать, потому что его собственной головы сейчас едва хватает на то, чтобы не сойти с ума от всего, что он узнал за последние дни. Скарамучча приходит к нему тоже — без стука, в руках стопка книг; садится рядом, касается лба тыльной стороной ладони. — Жар спал, хорошо. Я приказал слугам приносить тебе еду, если не будешь есть, я узнаю. — Ты сделал Тому своим шпионом? — Он изначально был моим смотрителем, разве ты забыл? — Славно, — говорит Казуха со вздохом. — Я буду есть, раз так велит ваше высочество. — И спать. — И спать. — И не вставать с постели, пока не поправишься. — Это уже перебор. Скарамучча щурится, и Казуха чувствует, как уголки губ предательски тянутся вверх. — Стоило попытаться. — Что за книги? — Для тебя взял в библиотеке, читай, если станет скучно. Он уходит через час, поцеловав Казуху в лоб и переносицу. Это даже мило, решает тот — подобные жесты нежности вызывают приятное тепло в груди. Мидзуки, заглянувшая проведать его на третий день, одобрительно кивает — жар спал, пульс ровный, дыхание чистое, — но в глазах ее мелькает что-то похожее на тревогу, когда она спрашивает, хорошо ли он спит. — Достаточно, — отвечает Казуха. Сон тревожный и полный обрывков видений, что преследовали его в лихорадке. Во снах к нему приходят другие лица — лица, которых он никогда не видел, но каким-то образом знает, и они смотрят на него с укором. Ему снится корабль — огромный, с парусами, похожими на крылья, — и то, как он уходит на дно, унося с собой и крики, и песни, и чей-то смех, и чью-то любовь, и он стоит на берегу и смотрит, но ничего не может сделать. — Если будет хуже — позовите, господин советник, — просит она и оставляет ему новый флакон с успокоительным. Тома говорит: ещё двое людей, связанных с Моной, убраны с постов. Ты следующая, думает он с холодной усмешкой, ты следующая, и когда последняя опора рухнет, я посмотрю тебе в глаза и спрошу: ну что, помогли тебе твои пророчества? На четвертый день Казуха уверяет всех, что чувствует себя прекрасно — физически это так, а иное сейчас неважно. В городе он встречается с мальчишкой, главой местной детской банды сирот, воров и хулиганов, сбившихся в кучку ради выживания; ему лет двенадцать, не больше — грязная одежда, острый взгляд, беспокойные руки. Мальчишка кланяется неуклюже, почти падая, и Казуха жестом приглашает его сесть. — Как тебя зовут? — Рэн, господин. — Рэн, — повторяет он, вглядываясь в лицо, худое и, бледное. Эти глаза, он знает, видели слишком много для своих лет. — Тома сказал тебе, зачем ты здесь? — Нужно будет слушать и запоминать, а потом рассказывать господину Томе или господину Синканоину, и за это вы будете платить моей семье. — Верно. Тебе нужны деньги, Рэн? — Мама больна, — говорит тот тихо — все еще ребенок, не маленький взрослый, каким пытается казаться. — Отец умер в прошлом году, сестренке три года. Господин Тома сказал, что вы поможете, если я буду хорошо работать. Вот так все и начинается — с голода, отчаяния и желания помочь тем, кого любишь. Он сам был таким когда-то, готовым на все ради близких. К чему это привело? Он не спас никого из них. — Я позабочусь о твоей семье, Рэн, а ты и твои друзья будете моими глазами и ушами там, куда я не могу попасть. Договорились? Мальчишка кидает быстрый взгляд на Тому, тот кивает, и Рэн выдыхает, словно только сейчас поверив, что это не шутка. — Да, господин. Казуха объясняет ему, что делать, где находиться почаще, как не попасться, что запоминать, а что пропускать мимо ушей, и Рэн слушает, не перебивая, кивает, задает уточняющие вопросы. Тома провожает его до дверей, сует в руку мешочек с морой и велит возвращаться через три дня. Казуха внимательно наблюдает за ними со стороны. — Из этого мальчишки выйдет толк, — замечает он негромко, когда Тома возвращается. — Убедись, чтобы его семье и семьям тех, кто ему помогает, всего хватало — я отдам столько денег, сколько потребуется, не жалея. — Ты уверен, что это хорошая идея? Втягивать детей в такое… Разве тех источников, что у нас есть, недостаточно? Казуха трет виски — голова вновь начинает болеть. — Недостаточно, Тома. Мы должны быть готовы абсолютно ко всему, должны знать все. Мы даем им деньги, они дают нам информацию, это выгодная сделка — лучше, чем умирать на улицах от голода. Он приходит к ней, когда солнце скатывается за горизонт, оставив после себя разводы крови. Стражники у дверей расступаются без единого слова — видимо, его здесь ждут. Яэ Мико сидит у окна, развернувшись вполоборота к двери. Светильник у локтя отбрасывает на лицо тёплые блики, золотит волосы. — Присядь, Каэдехара Казуха. Выглядишь так, словно готов броситься на меня с кулаками, а это, согласись, было бы не слишком умно с твоей стороны. Он опускается напротив, не сводя с неё взгляда. — Вы знали, — говорит тихо. — Вы всегда знали, с самого начала. Когда дали мне тот флакон и сказали, что я «продолжение сломленной грозой воли», вы знали, кто я. Почему не сказали? — А что бы это изменило? — она наклоняет голову к плечу, свет скользит по ее лицу, красивому, пугающе молодому лицу — сколько же ей на самом деле лет, думает он. — Сказала бы я тебе тогда, в лазарете: твоя мать — великая мятежница, едва не свергнувшая императрицу, — что бы ты сделал? Казуха молчит. Что бы он сделал? Тогда он был словно совсем другим человеком, и его мысли тогда — уже почти тайна для него сейчас. Не поверил бы, принял за безумие или злую шутку, бросился разбираться и навлек на себя беду — она кивает, словно прочитав его мысли. — Видишь? Всему свое время. Ты должен был узнать это сам, когда будешь готов, или не узнать никогда, если бы твоя жизнь сложилась иначе, но судьба распорядилась по-своему. Ты злишься на меня, и это понятно, но знай: я сделала все, что могла, чтобы ты выжил. Я отводила от тебя взгляды, шептала нужным людям нужные слова, я делала так, чтобы императрица смотрела в другую сторону, когда ты был слишком близко к истине. Не стоит благодарности. Он подаётся вперёд. — Зачем вам моя жизнь? Зачем я вам, гудзи? Просто потому что я сын той женщины? — Потому что, — она замолкает на мгновение, — будущее Иназумы, Скарамуччи, твоё и даже моё — они связаны крепче, чем ты можешь себе представить. Я вижу тень. Он моргает озадаченно. Голос Яэ Мико — мед и полынь, она смотрит на него из-под полуопущенных век; нож, скользящий по горлу. — Тень? — Тень, что ляжет на трон, когда пламя погаснет. А теперь задай мне вопрос, который больше всего не дает тебе покоя. Казуха бросает на нее гневный взгляд — не для того он пришел сюда, чтобы она управляла этим разговором. — Ритуалы, — она чуть заметно напрягается — всего на мгновение. — Почему? — Почему? — Вы писали ей письма, просили остановиться, но продолжали помогать. Что за клятва, которая не даёт вам пойти против неё, даже если понимаете, что это — зло? Пальцы Яэ Мико скользят по поверхности стола — медленно, невыносимо медленно, и он почему-то продолжает смотреть на них, не в силах взглянуть ей в лицо. — Каждая гудзи, — говорит она так же медленно, будто рассказывая сказку, — приносит клятву беречь жизнь и безопасность членов императорской семьи, никогда не предавать их, выполнять их требования, даже если эти требования… сомнительны. За нарушением следует расплата, и мне еще рано испытывать ее на себе. — Вы боитесь наказания? — он не может поверить, что эта женщина, которая смотрела на него так, словно видела насквозь, которая спасла его от смерти, — что она способна на такое просто из страха. — Я боюсь не за себя, а за тех, кто останется, если я уйду. — И вы не можете ничего изменить? Разве вы не видите будущее? — Я не в силах остановить реку, Каэдехара Казуха, и не стану этим заниматься, но могу убрать с пути потока особо крупные камни. Твоя мать пыталась, и ты знаешь, чем это кончилось. Казуха опускает взгляд. Ему все еще не по себе думать об этом. — Что мне делать? — То, что считаешь нужным, — она пожимает плечами, тени движутся с ней — острые, лисьи. — Хочешь, чтобы кто-то подтвердил, что твой выбор — правильный? Ты уже сделал его, теперь тебе придётся идти по этой дороге до конца, и никто не сможет пройти её за тебя. Путь проложен, и каждый шаг лишь приближает к тому, что должно случиться. — К чему? — К огню, который сожжет все, что построили, и возродит то, что было забыто, и к крови, которая прольется реками, чтобы омыть эту землю от скверны. Вот к чему. — Ты пугаешь меня, госпожа, — говорит Казуха. — Хорошо, — отвечает она; в глазах ее плещется бездна. — Страх не дает совершать глупости, когда разум спит, а сердце горит. Он поднимается на ноги — колени затекли, и он чувствует, как неприятно покалывает в пальцах, — и возвышается над ней, но Яэ Мико лишь усмехается краем губ насмешливо, и Казухе хочется закричать на нее — или разрыдаться. — Вы общались с моей матерью до ее смерти, верно? — Встречались несколько раз. Она спрашивала, какое будущее я вижу для нее, для тебя и Иназумы, я рассказывала то, что видела, — она не всегда верила, но всегда слушала. Такая же упрямая, как и ты. Говорила, что даже архонты не смеют указывать ей, как жить, что боги смотрят — а она делает. — Вы не остановили ее, потому что ей судьбой суждено было умереть? — Видишь, ты уже начинаешь понимать. — Это не ответ, — выдыхает он зло, — это не ответ, гудзи. Она пожимает плечами. — Мне больше нечего ответить, ты сказал все за меня. Он впивается ногтями в ладонь, пытаясь сделать это больнее. Боль почти приятна. Он не знает, как с ней справиться, что с ней делать. — Почему она начала это, почему продолжает? Она сразу понимает, о ком он — не о матери, уже не о ней. — Потому что это работает, — говорит просто. — И пока это работает, она не остановится. — Но это же… — он замолкает, не в силах подобрать слова, — это же чудовищно! — Я знаю. Я знала это с самого начала, но поняла слишком поздно. Она хмурится, и Казуха не торопит. — Скарамучча видит сны. С самого детства — кошмары, которые преследуют его ночами. Я пыталась помочь — молитвами, травами— но ничего не работало. Потом я смогла увидеть их тоже: смерть, революции, пожары, наводнения, землетрясения — всё, что должно было обрушиться на Иназуму рано или поздно, уничтожить ее, и я подумала… я была уверена, что эти сны — предупреждение, что боги показывают нам то, что случится, если мы не найдём способ их умилостивить, и я начала искать — книги, ритуалы, обряды, которые никто уже не помнит, кроме меня, и не существует более даже тех, кто меня научил. — И нашли это? — Верно. Я рассказала ей, и она поверила мне — поверила даже сильнее, чем я ожидала, это было похоже на помешательство. Первые несколько слуг умирали долго и медленно — я все еще помню их лица и имена, — и это сработало. Она была довольна, Скарамучча мирно спал, и я была уверена, что все делаю правильно, невзирая на жертвы. А потом все повторилось. И снова. Лишь позже я поняла, что сны Скарамуччи — это не предсказание будущего, а отражение того, что уже происходит. Ритуалы порождают кошмары, кошмары подталкивают к новым ритуалам, колесо раскручивается всё быстрее, и чем дольше это продолжается, тем страшнее сны, а чем страшнее сны, тем больше жертв требуется этой женщине. Сны не кончатся, пока мы приносим жертвы, а жертвы не кончатся, пока она жива. Но я поняла это слишком поздно, она уже не хотела слушать ни о каких других способах. — Вы создали чудовище, которое пожирает само себя. — Да. — Вы виноваты не меньше, чем она, потому что могли остановить, но не остановили, и слова ваши — пустой звук, если за ними не стоит действия. — Да, — шепчет она горько, но Казухе ни капли ее не жаль, — да. Я буду расплачиваться за это всю жизнь. Скарамучча приходит к нему ночью — скользит в комнату бесшумной тенью, и Казуха, лежащий с открытыми глазами в темноте, чувствует его приближение за секунду до того. — Не спишь? — Не сплю. Он садится на край постели, и в темноте Казуха видит только смутные очертания его фигуры. — Говорил с матерью не так давно. — И? — Она… — в тишине Казуха слышит, как он неровно и прерывисто дышит. — Она сказала, что я должен быть благодарен за то, что она сделала, за то, что Иназума до сих пор стоит, а я слишком молод и глуп, чтобы судить ее, и что если я не успокоюсь, она найдет способ… заставить. — Заставить? — Она не уточнила, но я понял, — он смеется — коротко, зло. — Угрожала мне, собственному сыну. Казуха молчит — что тут скажешь, что тут можно сказать. Скарамучча ложится рядом, и они лежат, соприкасаясь пальцами. — Казуха. — М? — Ты веришь в судьбу? Он думает несколько мгновений, перебирая в голове слова, которые мог бы сказать. — Не знаю. Иногда мне кажется, что все уже решено за нас, и мы просто идем по дорожке, которую кто-то проложил задолго до нашего рождения, а иногда — что мы сами выбираем, куда свернуть, и от каждого шага зависит все, что будет дальше. Может быть, истина где-то посередине. — Мудро для человека, который еще недавно не умел считать. — Я умел считать, — возражает Казуха обиженно. — Просто не так хорошо, как ты. Они замолкают снова. Он закрывает глаза, чувствуя, как подкрадывается сон. — Ты нужен мне, — шепчет Скарамучча, когда Казуха уже почти засыпает. — Ты нужен мне так сильно, и я не знаю, что с этим делать. В последующие дни он осторожно, почти незаметно вплетает в их разговоры упоминания о Моне. Они снова работают вместе, вместе едят, вместе проводят вечера — и однажды ночью Скарамучча снова просит его остаться, и Казуха остается, и они снова лежат в темноте, с удовольствием разговаривая обо всем и ни о чем, пока сон не смыкает веки. Хэйдзо встречает его кислой миной. — Не выспался? — спрашивает Казуха вместо приветствия. — Выглядишь не очень хорошо. — Это моя естественная красота, Каэдехара, не оскорбляй, — отмахивается тот и пододвигает к нему стопку бумаг. — Я нашел чиновника, которому она всучила поддельный амулет. Он работает в комиссии Кандзё, зовут Огата, и он готов дать показания, если ему пообещают защиту. Боится, что его уберут, если узнают, что он с нами связался. — Обещай. — Уже, — усмехается Хейдзо, — я же не дурак. Еще перехватил парочку писем, думаю, тебе будет интересно на них взглянуть. По поводу генерала Кудзё — она вчера допрашивала одного из интендантов, который ведает поставками, и тот, говорят, вышел от нее белее мела. — Хорошо, — внутри разливается холодное удовлетворение, и ему нравится это чувство. — Нужно продолжать давить, пусть сама придет к выводу, что императрица не та, кем она ее видит. Птица опускается к Казухе на плечо, царапая коготками ткань — он, совершенно не замечавший ранее ее присутствия в комнате, вздрагивает от неожиданности. — Она тебя любит, — замечает Хэйдзо. — Ревную даже. — Может, ей нравится, как я пахну, — предполагает Казуха. Птица переступает с лапки на лапку, и он осторожно касается ее перьев, готовый в любой момент отдернуть руку, но она принимает эту ласку со снисходительным безразличием. — Имя бы ей дал уже, неблагодарно как-то. Или у тебя с фантазией плохо? — Нет, просто не хочу привязываться. Это моя третья по счету птица. Хейдзо потягивается — в позвоночнике хрустит, — и ныряет под стол, откуда достает небольшой глиняный кувшин. Казуха смотрит с подозрением. — Что это? — Рисовое вино. Не смотри так на меня, я не собираюсь тебя травить. По крайней мере, сегодня. — Да, теперь гораздо спокойнее. Он ловко откупоривает сосуд, наливает в две чашки, пододвигает одну к Казухе. Пьют молча — вино теплое, чуть сладковатое, действительно становится легче. На мгновение он закрывает глаза. — Не засыпай, — предупреждает Хэйдзо. — Нам еще есть о чем поговорить. И он прав — распивая кувшин, они обсуждают прочие детали. — Если я аккуратно намекну Скарамучче, что есть свидетели, готовые подтвердить её махинации, он, возможно, захочет поговорить с ними лично, а если свидетели скажут то, что нужно, Мона отправится в ссылку или хотя бы лишится своего положения. Императрица не станет её защищать, если улики будут неоспоримы — у неё своих секретов хватает, и лишнее внимание ни к чему. — Ты уверен? Она — ученица Яэ Мико, а гудзи — фигура не последняя. Императрица может и проглотить ради неё пару мелких нарушений. — Не после того, что я расскажу. Торговля с иностранцами секретами, которые она узнала благодаря дружбе с наследником — это государственная измена. А все эти гадания за деньги непонятно кому и непонятно где? Нарушение правил жриц налицо. И это ведь даже не весь список. — А нарушение правил жриц, вероятно, не даст Яэ Мико желания за вступаться за свою ученицу. Рисковать своим положением ради той, которая слишком много себе позволяет? — подхватывает Хейдзо. — Неплохо, неплохо. Но если императрица все же замнет дело? Казуха думает всего пару мгновений. — Если она вдруг пожелает вступиться, у них со Скарамуччей может возникнуть явный и ожидаемый конфликт, и есть высокая вероятность, что он навсегда отбросит даже одну мысль о том, чтобы поддержать мать в этом восстании. Они переглядываются. Хейдзо усмехается, выглядя странно довольным. — Мне нравится с тобой работать. Это определенно самое интересное дело за последние несколько лет. — Будь серьезнее, — предупреждает Казуха, — ставки высоки, если мы проиграем, мы умрем. Однако Хейдзо это совершенно не беспокоит — или, по крайней мере, он делает вид, что не беспокоит. — Если не боишься проиграть, — говорит легко, — ты либо дурак, либо святой, а я ни то, ни другое. Тома — человек, что принёс дурную весть, но не знает, как её преподнести, — замирает, переминается с ноги на ногу, мнёт в пальцах край рукава, и Казуха, поднявший голову от бумаг, смотрит настороженно. — Говори, — велит со вздохом. Тома чуть заметно хмурится: — Минато хочет видеть тебя. Очень настойчиво. Казуха откладывает кисть — чернила оставляют на бумаге некрасивое пятно, и он глядит на это пятно с внезапным раздражением. — Он хочет знать про Харуто, а я не могу сказать ему, что Харуто мертв. — Почему нет? — Не хочу сталкиваться с отчаянием и яростью, Тома, у меня нет сил и времени на его споры и слезы. — У него умер брат, — мрачно напоминает Тома, словно кто-то мог бы про это забыть. — Он должен об этом узнать. — И что тогда? Сейчас у него есть надежда, если я лишу ее, он возненавидит меня еще сильнее — а нам не стоит наживать новых врагов. Нет у меня слов, которые могли бы его утешить. Это ужасное оправдание, он знает — правда проще, чем кажется. Он знает, как умер Харуто. Он не хочет говорить об этом сейчас ни с кем — тем более с этим человеком. Странное дело — совершенно не повинный, он чувствует себя ужасно виноватым. Он не хотел бы говорить с ним об этом никогда. Как подло, как низко. Как трусливо. — Скажи ему, что меня нет. Тома молчит несколько долгих мгновений. Казуха возвращается к бумагам, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Хорошо. Шорох ткани, стук сёдзи — ушел, — и Казуха опускает лицо в ладони,. жмурясь до цветных разводов перед глазами. Когда Тома возвращается, он все еще не смотрит. — Ну что? — Выглядит — краше в землю кладут. Я сказал, что ты велел, и он ушёл недовольным, но спорить не стал. Казуха молча кивает. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я скажу ему, конечно, скажу, просто… Я не могу. Не сейчас. Пусть подождёт ещё немного. Фестиваль, который Казуха помогал организовать вместе с комиссией Ясиро, открывается на рассвете. Город взрывается музыкой и смехом, криками торговцев, разноцветными лентами, развешанными между домами — так много красок, что рябит в глазах, так много жизни. Огромный улей, разбуженный первым теплом, долгий выдох после зимы. Слуги просыпаются рано, их гэта цокают по деревянным полам где-то далеко, а потом все ближе, и ближе, и Казуха, проснувшийся за час до того, как должен был встать, смотрит в потолок, понимая, что снова уснуть уже не выйдет. Тома приносит завтрак — рис, суп, маринованные овощи, — и пока Казуха ест, рассказывает о том, что творится снаружи. — В порту сегодня ночью был шум, кого-то арестовали. Стража быстро всех разогнала. — Подозреваю, это кто-то из людей Горо. Если охрану порта усилят, контрабанда оружия на Ватацуми встанет. Узнай подробнее о том, что случилось. — Понял. Когда Казуха отодвигает пустую миску, в дверь тихо стучат. Один из его новых соглядатаев во дворце, молодой слуга, делает шаг внутрь и кланяется: — Господин советник, его высочество велели передать, что ждут вас в своих покоях. Казуха переглядывается с Томой, тот лишь пожимает плечами. — Спасибо, ступай. Слуга кланяется еще раз и выходит. — Так рано? — Он теперь без тебя и шагу ступить не может, не заметил разве? Казуха пропускает это мимо ушей — слишком хорошо он знает Тому, чтобы принимать укол всерьез. — Будет ли Мона сегодня на фестивале? — Слышал такую информацию. — Стоит заглянуть к ней в покои и проверить все на наличие тайников. Убедись, что она далеко, нам не нужны проблемы. Пускай кто-нибудь следит за ней от самого дворца. Информации, что они собрали, уже достаточно для серьезных обвинений, но Казуха не планирует оставить ей и шанса на то, чтобы увернуться. Тома помогает одеться — Казуха выбирает цвета понаряднее в надежде успеть посетить хотя бы часть праздника, — и смотрит на отражение. Тома стоит за спиной, терпеливо ожидая, когда он закончит разглядывать себя, забирает протянутый гребень и проводит им по волосам, распутывая узлы и не обращая внимания на недовольное шипение. — Они отросли, — замечает, пропуская прядь между пальцами. — Нужно будет позвать мастера, подровнять концы. — Раньше меня стриг отец, — интересно, размышляет он, думал ли он в то время о Нингуан, глядя на его волосы, вспоминал ли ее, было ли ему приятно, или грустно, или больно. — Получалось криво. Тома молчит — замирают на мгновение пальцы, перебирающие волосы, гребень скользит по прядям снова и снова. — Помнишь, — продолжает Казуха, — в первый день здесь ты дал мне шнурок для волос? Не помню уже, куда дел его, где оборонил — прости, потерял твой подарок. — Не говори ерунды. Носишь золото и серебро, ткани на тебе такие, что иные чиновники за год не накопят, а жалеешь о простом шнурке. Если и потерял — значит, так тому и быть, невелика потеря. — Жаль, — вздыхает Казуха, и на этом их разговор на время прекращается. Скарамучча одет не в привычные темные и синие одежды, а в светлое косодэ с вышитыми по вороту и краям рукавов ветвями сакуры. — Ваше высочество сегодня выглядит так празднично, — замечает Казуха, переступая порог. — Какая замечательная ткань. — Больше ничего не скажешь? — интересуется Скарамучча язвительно. Казуха с трудом сдерживает усмешку. — Остальные части вашего высочества тоже заслуживают похвалы. — Да неужели? Какие именно? — Ну, — тянет он, склонив голову к плечу, — ваше высочество обладает исключительно изящной линией скул, также у вашего высочества красивые руки и выразительные глаза. Губы тонковаты, но с остальными чертами лица выглядит вполне гармонично. — Закончил? — О, нет, я только начал. Волосы вашего высочества особенно удачно оттеняют бледность кожи, шея, — он переводит взгляд ниже, и тот непроизвольно касается ворота косодэ, — у вашего высочества без единой складочки… — Конечно, мне же не семьдесят! — … плечи не слишком широкие, но и не узкие, талия… я бы сказал, что ваше высочество сложен на диво славно. Только рост слегка подвел, но и в том можно найти свою прелесть. — Ты издеваешься? — в голосе у Скарамуччи мелькает неуверенность. Шутка — или правда? Насмешка или попытка польстить? Казуха вздыхает. — Ты исключительно красив, — говорит он мягко, — и прекрасно это знаешь, так что давай опустим ту часть, где я перечисляю, почему именно, ведь это займет слишком много времени. У тебя ко мне дело? — Внезапно поймал себя на желании тебя выпороть, — Скарамучча подходит ближе, пальцами касаясь края чужого рукава. — Слуги и так перегружены работой, — замечает Казуха, не отводя взгляда. — Найдут время. — Ваше высочество так заботлив. Скарамучча усмехается. — Соберись, — говорит он, отступая. — Ты идешь со мной на фестиваль. — Прошу прощения? — Фестиваль. Ты помогал его организовывать, теперь посмотрим, что из этого вышло. Хочу убедиться, что все идет как надо. — Ваше высочество так беспокоится о безопасности граждан и качестве проведения праздника, что решил лично убедиться, что все в порядке? Похвальная забота о народе. И, конечно же, это никак не связано с тем, что кое-кто просто хочет сбежать от работы и погулять по фестивалю, нет-нет. — Замолкни, — отвечает Скарамучча, закатив глаза. — Не боишься, что прикажу язык тебе отрезать? Казуха лишь улыбается: — Разве ты не обещал отрезать его еще давно? — Обещал, но так уж вышло, что его плюсы пока перевешивали минусы. Не искушай меня. Слуги приносят завтрак, и они некоторое время едят в молчании. — Достаточно ли безопасно для тебя бродить по толпе, пусть даже в окружении множества стражников? — Множества? — переспрашивает Скарамучча с сомнением. — Всего восемь, и они будут в гражданском, чтобы не смущать народ. Моя мать предпочитает появляться редко и с помпой, но я не намерен за ней повторять. — На этот раз она не придет? Он пожимает плечами. — Сомневаюсь. Ей не очень интересны праздники. Как и вся жизнь ее страны, мысленно заканчивает Казуха. — Корабль из Снежной на горизонте, приходила весточка с поста. Ветер попутный, так что, возможно, твой царственный друг прибудет со дня на день. Скарамучча кивает, но выглядит больше задумчивым, чем счастливым. — У меня странное предчувствие по поводу него, между нами говоря. — Отчего же? Друг не может просто пожелать увидеть тебя? — Считай меня безумцем, но что-то в письме не дает мне покоя. Его мать ничего не делает просто так — подозреваю, что она отпустила его, дав между тем какое-то задание. Казуха невольно напрягается. — Хочешь сказать, он едет с дурными намерениями? — Нет, — качает головой Скарамучча. — Для них нет явных причин и выгоды причинять мне зло, воевать с нами для них расточительно. Полагаю, у Аякса будет для меня какое-то предложение. — Я присмотрю за ним, когда он прибудет, — обещает Казуха, касаясь его запястья кончиками пальцев. — Если у него есть скрытые мотивы — я их узнаю, если же он просто хочет увидеть тебя после долгой разлуки, — не омрачай излишне этот момент, подобные мгновения случаются слишком редко, чтобы разменивать их на подозрения. Скарамучча смотрит на него, Казуха убирает руку, но ее перехватывают — губы касаются костяшек его пальцев, скользят выше по выступающей косточке запястья. Раз, два, три — он замирает. Раз, два, три — он целует Казуху, склонившись вперед, целует его снова, прижимается лбом ко лбу и вздыхает. — Да будет так, — говорит, — как скажет мой советник. Он находит Тому в коридоре — тот о чем-то говорит с одним из стражников, но, заметив Казуху, тут же отпускает его и поворачивается. — Сегодня я сопровождаю его высочество в город, передай, чтобы кто-нибудь находился неподалеку на случай, если мне что-то нужно будет срочно передать. И проследи, чтобы Рэн и его шайка не шастали там, где не надо. Тома кивает. — Охрана у его высочества будет меньше, чем обычно. Будьте осторожны. — Полагаешь, кто-то посмеет напасть на него прямо на фестивале? — Люди, которым есть что терять, и те, кому нечего терять, — пожимает плечами Тома. — Постараемся, чтобы ничего не пошло не по плану. Горо в парадной форме встречает их у ворот, с поклоном докладывает: стражу перегруппировали, на основных площадях порядок, торговцы не жалуются, люди радуются, никаких происшествий не зафиксировано. Поймав его взгляд, Казуха чуть улыбается и кивает — коротко, почти незаметно, — и на чужих губах появляется такая же быстрая ответная улыбка, но безмолвный разговор прерывается, когда Скарамучча выступает вперед, заслоняя Казуху, и голос его звенит холодом: — Ты хочешь сообщить что-то еще, генерал? Горо растерянно моргает, теряясь на мгновение от такого тона. — Никак нет, ваше высочество. — Тогда возвращайся к работе. Идём. Последнее, разумеется, предназначается Казухе. Не споря, он послушно следует за Скарамуччей, оглянувшись у самых ворот — Горо, стоящий на том же месте, пристально смотрит им вслед. Прости, беззвучно шевелит губами Казуха и отворачивается, не зная, прочитал ли это генерал. Над улицами Иназумы протянуты гирлянды из разноцветных фонариков и бумажных цветов, строгие деревянные фасады лавок украшены разноцветными лентами, из распахнутых дверей чайных домов доносятся смех и музыка, тут и там носятся с визгом и смехом дети. Они не говорят друг другу ни слова, но Скарамучча вскоре расслабляется — уходит напряжение из плеч, смягчаются острые черты. Он идёт рядом, чуть касаясь локтя Казухи, с неуловимо-загадочной усмешкой, превращающей его в мальчишку, каким он, наверное, был когда-то, до того, как мать отняла у него право на детство. Когда он такой, Казуха всегда ловит себя на желании продлить его счастье на более долгое время. В толпе он слегка теряется — его задевают плечами, налетает ребенок с корзиной сладостей и тут же убегает, виновато оглянувшись. Обрывки разговоров, смех, чей-то плач путают мысли — город продолжает жить, несмотря на все беды, и ему приятно думать об этом. Я рискую всем ради вас, думает он, моя мать умерла ради вас, так что все, что вы можете сделать сейчас — продолжать жить, чтобы поддержать меня в самый необходимый момент. Медленно и неторопливо они проходят бок о бок мимо лавок с расписными веерами, деревянными фигурками и амулетами на удачу, разглядывают сладости; слушают уличных музыкантов. Все это — и его тоже: он обсуждал детали, спорил с чиновниками, желающими сэкономить, просиживал часами в чайном домике Камисато, вычерчивая схемы расположения сцен и торговых рядов, чтобы людям было удобно, чтобы никто не толкался и не создавал давку, и теперь, глядя на то, как город преобразился, он чувствует гордость. — Нечасто я бывал на праздниках, которые сам же помогал устраивать. Скарамучча вскидывает брови — жест, оттенки которого Казуха отлично выучил за этот год, как и десятки других, маленьких и больших, из которых складывается человек, — и усмехается. — Самолюбование, господин советник? Не ожидал. — Приятно видеть, что усилия не прошли даром. — Люди любят порадоваться, когда есть повод, — замечает тот, останавливаясь у прилавка, заваленного ткаными кошельками, поясами и мелкой бижутерией. Солнце играет на медных бляшках, и Казуха щурится. — Купи мне что-нибудь. — Действительно? — Купи. Что мне понравится? Продавец узнает их — бледнеет, кланяясь, рассыпается в приветствиях таких льстивых, что даже Скарамучча, привыкший к лести, морщится едва заметно. — Ваше высочество, ваше высочество, какая честь, какое счастье для моей скромной лавки! Волны, цветы, алые журавли на шелке — Казуха перебирает их, задерживает пальцы на темно-синем, почти черном мешочке для монет, расшитом серебряной нитью, складывающейся в причудливые завитки — то ли ветер, то ли волны. Рассматривает изнанку — стежки мелкие, аккуратные, работа явно неспешная и любовная. — Вот этот. Скарамучча принимает его из рук Казухи, вертит в пальцах, разглядывает на свету, словно оценщик. — Хорошо, — кивает благосклонно, — принимаю. Продавец облегченно вздыхает и рассыпается в благодарностях. Казуха отсчитывает монеты, поглядывая краем глаза на этот спектакль с отстраненным любопытством. — Что вы, что вы, не нужно денег! Деньги он все же оставляет. Скарамучча прячет покупку, и вид у него при этом такой довольный, словно он только что выиграл невесть какую битву. Казуха спешит за ним, оставляя продавца наедине с растерянными благословениями. У лавок с едой он замечает двоих ребятишек — мальчика лет пяти и девочку чуть младше, — которые стоят чуть поодаль и смотрят на лакомства голодными глазами. Одежда на них потрёпанная, личики бледные, а руки в ссадинах. — Подожди меня, — просит, однако Скарамучча следует за ним: — Что ты делаешь? Казуха не отвечает — купив два десятка рыбок у торговца тайяки, перекладывает их в бумажный кулек и подходит к детям. Они отшатываются, испуганные, готовые бежать, но он опускается на корточки и протягивает еду. — Это вам. Девочка смотрит с недоверием, а мальчик выхватывает кулек, нетерпеливо вытаскивает тайяки и откусывает жадно сразу половину, едва не подавившись. Девочка, осмелев, делает то же самое, пачкая губы начинкой. — Спасибо, господин, — бормочет мальчик, нещадно шепелявя. Казуха качает головой, поднимаясь на ноги, и возвращается к Скарамучче, наблюдающим за этой сценой с непроницаемым выражением лица. — Просто знаю, каково это — быть голодным, — отвечает Казуха на незаданный вопрос. — Ничего приятного. Скарамучча молчит некоторое время. — Вот как, — говорит наконец и идет дальше. — Ты когда-нибудь хотел детей? — спрашивает Казуха, нагоняя его. Вспоминает Розалину, ее ложь, едва не стоившую ему жизни, и почти ожидает, что Скарамучча разозлится, однако голос того звучит вполне спокойно. — Может быть, когда-то. Думал, если у меня будет ребенок, я смогу дать ему то, чего не получил сам. Но… это наивно, не так ли? — Почему же? — Он не игрушка, не способ исправить свои ошибки. Скорее всего, я буду таким же, как она. — Я так не думаю, — они спускаются по ступенькам на площадь с временной сценой, где актеры в ярких костюмах разыгрывают представления, и людей там еще больше, чем на улочках. — Вряд ли она рассуждала так же. Если ты осознаешь эти ошибки, то можешь попытаться их не совершать. Казуха узнает старую легенду о том, как электро архонт убила гигантского змея, и на мгновение ему становится смешно, что он смотрит на эту историю, стоя рядом с прямым потомком той самой божественной крови. — Нравится? — спрашивает он, кивая на сцену. — Актеры неплохие, — снисходительно соглашается Скарамучча, пальцами отбивая ритм по бедру в такт музыке. — Но я видел эту постановку множество раз в исполнении куда более искусном. Здесь нет ничего, что могло бы меня удивить. — Я не видел ее ни разу. — Досмотрим до конца, если тебе интересно. Они и правда остаются до окончания выступления — Скарамучча вполголоса объясняет Казухе исторические детали и отсылки, склонившись к уху и едва глядя на сцену, — и Казуха рукоплещет вместе с остальными зрителями, когда актеры кланяются. — Хочу увидеть выступление труппы из Сумеру. — Ты помнишь программу фестиваля? — удивляется Казуха. Скарамучча смотрит на него как на глупца. — Естественно. Без моего одобрения вы бы и шагу не сделали, а я должен знать, что именно одобряю. Некоторое время они пытаются вспомнить, где именно должно проходить выступление, и находят по колышущимся на ветру ярким сумерским знаменам. Труппа небольшая — не больше пятнадцати пестро одетых людей. — В Иназуме таких одежд не шьют, — говорит Казуха с восхищением, наблюдая за тем, как переливается юбка у танцующей рыжеволосой девушки. Ее руки изгибаются, ноги выписывают затейливые па, ступнями едва касаясь досок; музыка ускоряется, и она ускоряется вместе с ней, кружится, отбрасывая длинную и причудливую тень, волосы разлетаются огненным облаком. Он задерживает дыхание. — Я хотел бы когда-нибудь увидеть Сумеру своими глазами, — говорит Скарамучча, когда музыканты делают паузу, а девушка замирает в изящном изгибе. — Говорят, там песчаные бури могут засыпать целые города, а оазисы скрывают такие сокровища, что императорская казна озолотилась бы на сотни лет вперед. И еще там есть мудрейшие, которые знают всё о звездах и судьбах. — Во дворец две предсказательницы, а ему сумерские мудрецы запонадобились вдруг. Скарамучча лишь вздыхает. Музыка начинается снова. На смену рыжей танцовщице выходят мужчина и женщина в темных одеждах, расшитых золотыми змеями, и двигаются так, словно их связали невидимыми нитями: шаг вперед, шаг назад, и снова вместе, и снова врозь. Это похоже на нас, думает Казуха — вечный танец, где иногда не знаешь, кто ведет, а кто подчиняется. Они смотрят еще несколько номеров — акробаты, жонглеры, человек, глотающий огонь, отчего у Казухи по спине бегут мурашки, затем вновь танцует та же девушка, и Скарамучча, подустав, тянет его за собой. Покупает леденцы на палочке, один протягивает Казухе. Приторно-сладкий вкус тает на языке. — Посмотри, — они останавливаются перед лавкой резчика по дереву. — Та лисица похожа на Мико, правда? — У гудзи уши не такие большие, — замечает Казуха, и Скарамучча смеется. — Зато нос длинный, судя по тому, как часто она его куда-то сует, — он покупает фигурку, и Казуха слабо улыбается. Сколько еще таких дней у них будет? Может быть, десятки, а может быть, ни одного. — В чем дело? — его мимолетную печаль замечают слишком легко. Казуха качает головой. — Просто задумался. Время летит так быстро, и такой весны, как эта, больше никогда не будет. Каждая весна — другая, каждый день — другой, и мы не замечаем, как они проходят, пока не оглянемся. — Говоришь как старик. — Может, я и есть старик, просто выгляжу молодо. Внимание его привлекает уличный певец — лет пятидесяти на вид, но голос молодой и чистый. — Где же ты, где же ты, милая, — поет он то весело, то печально, — сколько зим я тебя искал, сколько лет я тебя не видел, а весна все цветет и цветет… Казуха тихонько напевает мелодию себе под нос и не сразу замечает, что Скарамучча смотрит на него, приподняв брови. — Что за песня? — Ее поют по всей Иназуме. Даже во дворце можно услышать, если знать, где слушать. Он замолкает, вслушиваясь в слова, которые певец выводит особенно протяжно и горько. — Красиво. Печально. — Это история про любовь, в ней всегда есть место печали. — Такой ты ее видишь? — Не сейчас, — просит он, отводя взгляд. — Скарамучча, не сейчас. Тот не настаивает. У прилавка с масками он надевает маску демона с длинным носом и поворачивается к Казухе. — Похож? — спрашивает глухо, и Казуха посмеиваясь, качает головой. — Ни капли. В этот момент кто-то налетает на Скарамуччу с такой силой, что тот едва не теряет равновесие, уронив маску — худое тело врезается в него, отскакивает, и растрепанный мальчишка уже разворачивается, чтобы бежать, но Казуха хватает его за шиворот и притягивает к себе. Мальчик дергается, пытаясь вырваться. Он не из шайки Рэна, по крайней мере, Казуха может поклясться, что видит его впервые. Сколько еще по Иназуме бродит таких вот детей, голодных, злых и отчаявшихся? — Ты, — начинает Скарамучча гневно, но он мягким жестом останавливает его и наклоняется. — Постой, — говорит тихо, как когда-то давно, в другой жизни, успокаивал испуганных деревенских ребятишек. — Никто тебя не тронет. Как тебя зовут? Мальчишка испуганно смотрит слезящимися глазами, словно планирует вот-вот заплакать, однако отвечает с вызовом: — Хиро, — и это, конечно, ложь. — Хорошо, Хиро. А теперь верни господину деньги, что украл. — Я ничего не крал! — Вернешь деньги, и я накормлю тебя. Не вернешь — вон те досины, — он кивает в сторону двух стражников, внимательно следящих за толпой, — схватят тебя прямо сейчас. Как тебе такой расклад? Мальчик переводит взгляд с Казухи на стражников, потом обратно. Медленно, неохотно разжимает пальцы, Казуха забирает мешочек и передает его Скарамучче, затем лезет в свой и достает несколько монет. — Найди другой способ заработать. Этот не приведет тебя ни к чему хорошему. Ребенок смотрит на него с изумлением: недоверие, надежда, страх, благодарность. Выхватив их и даже не поблагодарив, он исчезает в толпе так же быстро, как появился. — Ты будешь кормить всех голодных детей в столице? — спрашивает Скарамучча с легкой насмешкой. — Если потребуется, — отвечает Казуха, пряча кошелек обратно, и не упоминает о том, что это, вообще-то, прямая обязанность Скарамуччи. — Ты даже не представляешь, какими полезными союзниками могут быть благодарные дети. День клонится к вечеру, и Казуха понимает, что устал — ноги гудят, когда они присаживаются в забитом людьми уличном ресторанчике, чтобы перекусить. Люди здесь тоже узнают Скарамуччу, и уже спустя несколько минут ресторанчик пустеет вполовину. В ожидании заказа тот глядит куда-то вдаль, и Казуха прослеживает его взгляд — на другом конце площади, у лотка с украшениями, стоит фигура в темном кимоно, и Казуха узнает ее почти сразу. — Это же… — Генерал Кудзё тоже пришла посмотреть на праздник. — Шпионит для твоей матери? — Нет, — коротко и уверенно отвечает Скарамучча. — Это не так. Сара Кудзё, склонившись, рассматривает украшения некоторое время, затем оборачивается — разумеется, внимание их не прошло мимо нее. Коротко кланяется, совершенно, кажется, не удивившись, и Казуха неловко кивает в ответ. Сам хозяин ресторанчика приносит им еду, заслоняя ее фигуру, а когда отходит, у лавки уже никого нет. Поев, они добираются до моста через канал, смотрят на воду, и Скарамучча берет его за руку, скрывая это под широким рукавом. Затем уходят с главной улицы и сворачивают в переулок, где редкие прохожие не обращают на них внимания, занятые своими делами, и Казуха не спрашивает, куда они, просто следует за Скарамуччей, как тогда, в первую их прогулку — только теперь идет не сзади, а рядом, плечом к плечу. Они останавливаются под старой сакурой, растущей у стены какого-то заброшенного дома — ветви ее покрылись розовыми бутонами, и кое-где даже распустились первые цветы, яркие на фоне старого дерева и камня. Скарамучча отпускает его руку, прислоняется спиной к шершавому стволу и закрывает глаза. — Я устал, — говорит он. Казуха садится на корточки у его ног, срывает несколько травинок и начинает плести из них узор, просто чтобы занять руки. — Если хочешь, мы можем пойти обратно во дворец. — Не хочу. Он молчит так долго, что Казуха успевает доплести травяное кольцо и преподносит его на ладони. Скарамучча крутит задумчиво, потом надевает на палец. Ветер шевелит волосы, срывает лепестки, и те падают им на плечи. — Хочу посмотреть на фейерверк. Казуха кивает, поднимаясь — колени затекли, и он чуть морщится, переступая с ноги на ногу. Протягивает Скарамучче ладонь — тот сжимает ее, тянет ближе и целует. Пальцы вцепляются ему в ворот, и Казуха отвечает. Внутри становится жарко, несмотря на прохладный ветер, и он думает: кажется, мне приятно это, архонты, мне приятно это? Ужасные, отвратительные, абсолютно неправильные мысли. Никто, с кем Казуха целовался ранее, не делал это так. Скарамучча отстраняется на мгновение — смотрит из-под полуопущенных ресниц, усмехается, словно прочитав его грязные мысли, и целует снова, чуть прикусывает нижнюю губу, гладит большим пальцем скулу. Где-то сверху, на крыше, слышится шорох. Казуха разрывает поцелуй и вскидывает голову — кошка? Ветер? Он не знает, откуда приходит это чувство, но что-то внутри не дает покоя. Скарамучча хмурится, сжимает пальцами подбородок и пытается поцеловать снова, но Казуха отстраняется. — Подожди. — В чём дело? — Тише. Где-то на крыше — шаги? Или ему кажется? Ветер гонит опавшие лепестки, где-то вдалеке смеётся женщина. Шорох повторяется. Нет. Точно не кошка. Он дергает Скарамуччу вбок, и в то же мгновение стрела со свистом рассекает воздух над ними, вонзается в ствол сакуры там, где секунду назад была его голова. Не ошибся, архонты, не ошибся. Скарамучча резко втягивает воздух. — Что… Еще одна стрела втыкается в землю перед ним. Казуха толкает его дальше, за ствол, укрывая собой, вжимает в шершавую кору. — Какого черта! — Кажется, стрелок только с одной стороны, — шепчет Казуха ему в шею. — Твоя охрана должна вывести нас отсюда, и побыстрее. Еще одна стрела пролетает мимо, рвет ткань на его плече. — Ты… — Всего лишь царапина. Стражники — наконец-то, архонты, наконец-то — выбегают из-за поворота: четверо, потом еще двое. — Ваше высочество! — Живы, — отвечает Казуха вместо Скарамуччи. — Стреляли с… В это мгновение свист повторяется, но уже с другой стороны — Казуха не успевает среагировать, острая боль разрывает руку чуть выше локтя, отдаёт в плечо, грудь и спину, и он слышит собственный вскрик словно со стороны. — Казуха! — выдыхает Скарамучча. Кричит: — Еще один! Сюда! Кровь стекает по руке, он едва может шевелить ею. Стражники окружают их плотным кольцом, остальные отделяются, отправляясь вслед за нападавшим. Шум, крики, звяканье доспехов — все это мешается в один сплошной гул, и Казуха различает лишь, как часто дышит Скарамучча рядом с ним. — Кажется, больше никого не осталось! — Нужно увести его высочество и господина советника! — Стрелу нельзя доставать! — шипит Скарамучча, когда чьи-то руки касаются Казухи. — Тронете — убью! — Вы в порядке, ваше высочество? Они выбираются на главную улицу, среди праздничной толпы их появление вызывает панику — люди шарахаются в стороны, кто-то возмущается, когда стража расталкивает всех на своем пути. Скарамучча хватает его за здоровую руку так крепко, что, думает Казуха отстраненно, наверняка останутся синяки. — Только посмей умереть у меня на глазах. — Это всего лишь рука. Казуха краем глаза замечает девочку с леденцом, глядящую на них расширенными от страха глазами, и мать, закрывающую её собой, и какого-то старика, и прижимающую руки к груди женщину, и всё это мелькает, сливается — и остается позади. Он позволяет разрезать рукав, охваченный противным, тошнотворным головокружением. — Терпи, господин советник, — говорит Юмемидзуки Мидзуки. — Зажми ткань зубами покрепче. Скарамучча не отходит от него ни на шаг — даже тут стоит рядом, сжав губы в тонкую линию. Пальцы его нервно дергаются, словно пытаясь прикоснуться, но не решаясь. Когда стрела выходит из раны, в глазах у Казухи темнеет на мгновение, а дыхание замирает. — Сейчас обработаю и зашью, ваше высочество, придержите его, чтобы не дернулся… да, вот так славно, благодарю. Казуха возмущенно стонет. Ничего и не думает кончаться! — Сиди смирно, — велит Скарамучча. — Он будет в порядке? — Заживет, — спокойно отвечает Мидзуки, зашивая рану тонкой нитью. — Задело мышцу, но кость цела. Тот ничего не отвечает, но пальцы его впиваются еще крепче, и Казуха возмущенно дергается. Когда она уходит, оставив указания, в покоях они остаются наедине. Слышно, как за окном шумит ветер. — Я в порядке, — говорит Казуха. — Ничего страшного. — Ничего страшного? — переспрашивает Скарамучча, смеётся коротко и зло. — Тебя могли убить! Нас обоих могли убить! Да, с этим сложно спорить. — Нападавших не поймали? — Эти бесполезные идиоты даже догнать их не смогли! Клянусь электро-архонтом, я найду того, кто это устроил, и он пожалеет. Через час, когда Скарамучча покидает его на время, приходит Тома — запыхавшийся и взволнованный, — замирает на пороге, глядя на перевязанную руку Казухи. — Я в порядке, — говорит Казуха на опережение. — Что случилось? Говорят, стреляли? Прямо на празднике? В кого именно? Вопросы сыплются из него как из рога изобилия. — Полагаю, в его высочество. Но мы оба живы, уже хорошо. — Хорошо?! Ты мог… — Тома, — перебивает Казуха мягко. — Пожалуйста. Не сейчас. Тома замолкает — сглатывает, кивает. Отступив к стене, прислоняется спиной и медленно выдыхает, успокаиваясь. — Что теперь? — Не знаю, Тома. Пока не знаю. Что с покоями Моны? — Заперты каким-то хитроумным замком. Не успели разобраться, стража пришла раньше, чем планировалось, но мы что-нибудь придумаем, чтобы обойти это. Хитроумный замок — значит, там явно есть что-то интересное. — Хорошо, — бормочет Казуха. — Хорошо… Я на тебя надеюсь. Ночь тянется бесконечно — Казуха не спит, глядя в потолок, слушая, как за окном шумят деревья и тихо посапывает во сне лежащий рядом Скарамучча. Каждый раз, когда он пытается пошевелиться и сменить позу, боль отдает в плечо, заставляя сжимать зубы. Вместе с ней приходят и мысли, темные и липкие — он думает о том, как близко смерть была сегодня. Слишком близко. Скарамучча вдруг дергается, вскидывается, приподнимаясь на локтях и всматриваясь в темноту. Казуха вздрагивает от неожиданности. — Кошмар? — шепчет он. Тот медленно выдыхает, выравнивает дыхание и поворачивает голову. — Да, — бормочет в ответ. Укладывается обратно, поворачиваясь к Казухе лицом. — Точнее, не совсем. Просто дурной сон. — Это разные вещи? — Для меня — разные. Они смотрят на очертания друг друга в молчании. Сквозь тусклый лунный свет, проникающий через бумагу, Казуха едва может различить его. — Сильно болит? — Терпимо. Бывало и хуже. Скарамучча вздыхает. — Нас явно выслеживали. — В кого они целились? — спрашивает Казуха то, о чем думал все эти часы, прокручивая в голове варианты. — Наши головы были примерно на одном уровне, стрелок мог выбрать любого из нас. Скарамучча отвечает без тени сомнения: — В тебя. — Очень утешает, благодарю. — Если бы целью был я, у второго стрелка был отличный шанс меня убить, однако выстрелить он предпочел в тебя. Возможно, меня просто хотели припугнуть заодно. — И все же… враг сбежал. — Исполнители сбежали, — поправляет Скарамучча. — Враг никуда не исчез. — Да… Да, конечно. И еще они видели нас и то, что мы… Он замолкает, сглатывая. — Хочешь сказать, что кто-то попытается использовать это против нас? — голос Скарамуччи спокоен настолько, что Казуха тоже невольно расслабляется. — Ни для кого не секрет, что в моей постели бывали мужчины. Он невольно хмурится. — Я твой советник, а не член гарема. — В какой момент я произнес это слово, напомни? Ощущая, вероятно, что разговор заходит куда-то не туда, они меняют тему. — Комиссар Кандзё явно затаил на тебя обиду. Нанимателем мог быть и кто-то из других комиссий, кому невыгодна наша с тобой близость. — Возможно, — не отрицает Казуха. — У меня есть еще один вариант. Не хочу называть имен, когда не уверен до конца, но некоторые секреты могут стать тяжелой ношей для их владельца при условиях интересов, далеких от служения архонтам. — Ты говоришь загадками, — в голосе Скарамуччи проскальзывает нотка раздражения. — Речь о Моне, не так ли? В последнее время я слишком часто слышу ее имя. Что у вас за конфликт? — У нас нет никакого конфликта. Меня лишь беспокоит то, что слышу от людей, которым доверяю. Она слишком часто оказывается в местах, где быть не должна, и много знает о том, что не должно быть известно посторонним. — Она жрица. Это ее обязанность — знать чуть больше. — Даже то, что обсуждают в чайных домах купцы из других стран? — мягко уточняет Казуха. — Имена тех, кто берет взятки? То, что происходит за закрытыми дверями покоев, куда ей вход запрещен? Это, скорее, моя обязанность, а не её. Он замолкает, давая Скарамучче время переварить услышанное. — Подозреваешь ее в предательстве? — Не смею выносить таких суждений, но верность бывает разной. Иной раз человек служит не делу и даже не государю, а собственным интересам, прикрываясь чужой милостью. Он наклоняется вперёд через боль — так, чтобы их лица оказались совсем близко. — Розалина была верна тебе — или тебе так казалось, — чем это кончилось? Твое доверие ко мне тоже было подорвано, хотя я не задумывал зла. Госпожа Мона… прошу тебя, будь с ней осторожнее. Я не желаю, чтобы твое сердце вновь было разбито. Скарамучча слушает его молча — Казуха все еще не может различить выражения его лица, — затем, не говоря ни слова, коротко касается губами его лба. Они лежат в тишине, думая каждый о своем. Время течет, ночь тает по капле, незаметно и неотвратимо. — Фестиваль, — говорит Скарамучча, когда Казуха уже погружается в легкую дрему, — вышел отличным. Ты хорошо постарался. Когда Казуха просыпается, Скарамуччи уже нет. Он возвращается в свою комнату, Тома приносит завтрак, пока он умывается, помогает привести себя в порядок, перевязать и обработать рану. — Одни говорят, что это были разбойники, другие — что недовольные чиновники, кто-то еще — что на его высочество покушались иностранные шпионы. Хэйздо спрашивает, нужна ли помощь, он уже начал расследование. Думаю, тебе пока не стоит покидать дворец. — Передай, что встречусь с ним завтра или послезавтра, как только почувствую себя лучше. Что еще? — Новости из порта — на горизонте корабль из Снежной. Кажется, какой-то важный гость, но кто именно — никто не знает. — Аякс, — поясняет Казуха. — Друг его высочества. Уже тошно думать о новых действующих лицах — кажется, каждый день в этой бесконечной пьесе появляется кто-то еще, кого нужно запоминать. — Он опасен для нас? — Не знаю. Скарамучча говорил о нем как о друге, но дружба при дворе — понятие растяжимое. Нужно будет присмотреться, понять, на чьей он стороне. Корабль прибывает ранним утром следующих суток— Казуха просыпается на рассвете и долго стоит у окна, глядя, как серое небо медленно наливается розовым, прежде чем Тома сообщает, что его высочество ждет. — Думаешь, принц из Снежной станет разглядывать, как я одет? Сегодня он в темно-синем, под стать Скарамучче. — Конечно, — уверенно заявляет Тома. — Ты же официальное лицо. Он проверяет каждую складочку, завязывает оби, отступает на шаг, осматривает, подходит снова, и Казуха покорно терпит, глядя в его сосредоточенное лицо. Он спускается во двор, где уже собралась свита и ждет повозка. Казуха забирается внутрь следом за Скарамуччей, скрещивает руки на груди и смотрит в прорезь занавески на то, как мимо проплывают спящие еще улицы, а редкие прохожие жмутся к стенам, пропуская процессию. Скарамучча молча думает о чем-то, глядя вперед. — Ты такой упрямый. — О чем речь? — Я говорил оставаться во дворце и выздоравливать. Куда же ты постоянно несешься? Казуха слабо улыбается. — Было слишком любопытно, прости. Что подумает о моих манерах наш гость, если ты прибудешь один? — Помимо меня там будет целая толпа, и Аякс не из тех людей, кто свято чтит приличия. Твое благополучие определенно важнее, чем все, что он может обо мне подумать. Казуха благодарно касается его руки, и Скарамучча не теряет возможности переплести их пальцы. — Ты знаешь его. Скажи, чего от него ждать. — Он идиот. Казуха озадаченно моргает. По губам наследника скользит мимолетная усмешка. — Не в прямом смысле. Просто не соглашайся на глупые авантюры и следи за языком. Снежная, конечно, союзна сейчас, но кто знает, что там у ее царицы в мыслях. Утренний ветер гонит по воде мелкую рябь, развевает волосы. Длинная тень процессии тянется за ними по влажным камням набережной. Комиссары и чиновники помельче выстраиваются ровным рядом, словно дети перед наказанием, чуть поодаль — Горо и группка стражников. Казуха, выбравшись на воздух, щурится на закрывший вид на горизонт корабль. — Красивый, — замечает он, не в силах скрыть восхищения. — Снежная славится своими кораблями в том числе, — соглашается Скарамучча, вставая рядом. Они смотрят, как судно приближается — издалека видно, как мелкие фигурки матросов снуют по палубе, готовясь к швартовке. — Готовность, — кричит Горо. Стража торопливо занимает свои места, комиссар Тэнрё кашляет, ежась. Казуха обменивается многозначительными взглядами с Аято Камисато. Тишина опускается на пирс. Корабль швартуется ловко и быстро, моряки перекидывают канаты, спускают трап, и из чрева корабля, сопровождаемый свитой в мехах и дорогих одеждах, выходит юноша: высокий рост, рыжие волосы, белое с золотом. Первое, что срывается с его губ, когда он спускается на землю Иназумы: — Клянусь крио-архонтом, как же здесь жарко! Наконец-то можно скинуть эту проклятую шубу! Свита его переглядывается, не зная, смеяться ли им или сохранять суровое выражение лиц в поддержку своего господина. — Аякс, — Скарамучча делает шаг вперед. — Добро пожаловать в Иназуму. Ты не торопился. Рыжеволосый юноша — принц, разумеется, принц, — сокращает расстояние между ними и хватает Скарамуччу за предплечья в жесте, близком к объятию, но не переходящем границ. — Дорога была долгой, ветра не баловали, но анемо-архонт, кажется, решил сжалиться надо мной в последний день. — Анемо-архонт не имеет власти в водах Иназумы, — отвечает Скарамучча с усмешкой, — здесь правят другие силы. — Им бы тоже стоило быть ко мне подобрее. Хорошо выглядишь, Скарамучча. Даже слишком хорошо, не женился ли ты тайком, пока меня не было? — Словно такую новость получилось бы от тебя скрыть. — И то верно, и то верно, — его взгляд скользит по лицам вокруг и останавливается на Казухе. Глаза у него голубые — гораздо светлее, чем у Скарамуччи. У женщин таким глазам посвящали поэмы. — А это кто же с тобой? Не представишь? — Ты прекрасно знаешь, кто это — мой советник, Каэдехара Казуха. Аякс лишь улыбается. — Вот ты какой. Красивое имя, и лицо под стать. Казуха кланяется. — Для меня честь приветствовать вас на землях Иназумы, ваше высочество. — Аякс, — поправляет тот, протягивая руку для рукопожатия — как, вероятно принято на севере. — Можешь без излишних формальностей, мы не на приеме. Я бы не говорил так в окружении стольких людей, думает Казуха. — Я не смею обращаться к принцу союзного государства столь фамильярно, ваше высочество. — Если ты начнешь звать меня так, мы вот с этим высочеством, — он кивает на Скарамуччу, и тот лишь вскидывает брови, — запутаемся, к кому именно ты обращаешься. Азар звал меня господином Аяксом, продолжи эту славную традицию, будь добр. Казуха не находит, что ответить, и лишь кивает. — Пойдем, — Скарамучча жестом приглашает гостя следовать за ним. Они садятся в повозку — Казуха рядом со Скарамуччей, Аякс напротив, — и, не вмешиваясь в разговор, он ловит каждое слово. Аякс рассказывает о своих приключениях в путешествии, и голос его звучит так живо, что они оба невольно заслушиваются. У ворот дворца их встречает почетный караул, слуги высыпают во внутренний двор, чтобы поглазеть на прибывшего гостя, и стражникам приходится то и дело осаживать их окриками, разгоняя в стороны; Аякс, шагающий рядом со Скарамуччей, поглядывает по сторонам с любопытством, и Казуха, следующий чуть поодаль и ожидавший увидеть плоть от плоти заснеженных пустошей, ловит себя на мысли, что этот человек совершенно не вписывается в выстроенную им в голове картину. Его свита держится поодаль, храня молчаливую суровость, но сам принц выглядит как сбежавший с урока ребенок. — Твои покои готовы, слуги проводят тебя. Отдыхай, приводи себя в порядок, ближе к вечеру будет праздник. — Праздник? — тянет Аякс. Рыжие волосы, подсвеченные солнцем, вспыхивают огнем. — Ты меня балуешь, Скарамучча. Твоя глубокоуважаемая матушка тоже будет на этом празднике, осмелюсь спросить? Казуха напряженно переступает с ноги на ногу. Действительно, императрица наверняка пожелает поприветствовать важного гостя, а встречаться с ней — последнее, чего бы ему хотелось в любой период своей жизни. — Разумеется, мама захочет увидеть тебя. — Рад, что она в добром здравии. Я привез много подарков и для тебя, и для нее — мои ребята вскоре доставят их. Когда он уходит, Скарамучча вздыхает так устало, словно разговаривал не с другом, а с сонмом чиновников. — Все в порядке? — Слишком много слов. Сжимает его запястье — коротко, крепко, — затем разжимает пальцы. — Увидимся вечером. До вечернего праздника остается еще несколько часов; Казуха успевает заняться делами, и когда солнце начинает клониться к закату, замечает его издалека — высокую фигуру, рыжие волосы — пламя факела на сером камне. Аякс движется медленно, прогулочным шагом, то и дело оглядываясь по сторонам, и Казуха тоже замедляет шаг. Что он тут делает? — Господин Аякс, — окликает он, и фигура замирает, резко оборачиваясь. Напряжение стекает с нее, когда тот понимает, на кого смотрит. — Господин советник! Вы меня напугали — появились как из ниоткуда. — Я могу вам помочь? Думал, вы отдыхаете у себя до праздника. — Да, я… вышел немного развеяться. Его покои, вспоминает Казуха, находятся в другой части дворца. Улыбка Аякса чуть меркнет, во взгляде мелькает что-то похожее на досаду. Казуха почтительно склоняет голову. — Я провожу вас, если позволите. Сады сейчас особенно хороши — сакура цветет, в прудах проснулись рыбы, их можно кормить с рук. — Не стоит. Вы, наверное, заняты, не хочу отнимать ваше время. — Что вы, самая важная задача для меня — убедиться, что у вас все благополучно, пока вы во дворце. — Тогда, пожалуй, вернусь к себе. — Как пожелаете. Он, однако, не двигается с места, и Казуха тоже остается там же, где стоял. Они смотрят друг на друга, и пауза становится все более неловкой с каждой секундой. — Что же, — Аякс треплет волосы на затылке совсем не аристократическим жестом. — Думаю… Буду почтителен за компанию по пути, если вы и правда не слишком заняты. Казуха кланяется и ведет рукой в ту сторону, откуда пришел: — Приму за честь. Прошу вас. Аякс проходит мимо, и Казуха следует за ним на шаг позади, размышляя, куда же именно он пытался попасть и почему выглядел таким встревоженным. У него была запланирована какая-то встреча? Вот дурак, ругает он себя мысленно, стоило проследить за ним, а не привлекать к себе внимание. Теперь он будет гораздо осторожнее. — Откуда ты родом, Каэдехара Казуха? — голос Аякса вырывает его из мыслей, и он поднимает взгляд. Тени их — две длинные, изломанные фигуры — скользят по стенам, обгоняют, замирают, отстают. — Из деревни, — отвечает он, не видя смысла лгать — Мой отец был гончаром. — А мать? — Умерла, когда я был младенцем. — Соболезную. — Не стоит, это произошло очень давно. — Видимо, ты хорош в своем деле, раз Скарамучча тебя приблизил. Он дураков не любит. — Верно. Как и предателей. Он успевает заметить, как дергается уголок губ Аякса — насмешка, злость? — Это я уже понял. Азар был неплохим слугой, но в последние годы возомнил о себе слишком многое. Рано или поздно это должно было кончиться плохо. — Вы хорошо его знали? — Азара? Нет, совсем нет. Некоторое время они молчат. — Я ведь привез тебе кое-что, господин советник. С остальными подарками прибудет к вечеру, но предупреждаю сразу: не смей отказываться, я не выношу, когда мою щедрость отвергают. — Я не смею ожидать подарков от столь высокого гостя, чье внимание и без того делает мне честь. — Говорю же, не смей отказываться. Я привез дары для каждого, кто близок Скарамучче, а ты теперь в этом кругу. Просто прими и не думай о лишнем. — Благодарю, господин Аякс, — отвечает он, чуть склонив голову. — Вы слишком добры ко мне. — Ничуть. Просто вежлив, как подобает воспитанному человеку. Они идут дальше — медленно, потому что Аякс то и дело останавливается, разглядывая то статую в нише, то причудливый изгиб ветвей за окном, то узоры на деревянных панелях: изучает дворец с тщательностью, которая не кажется праздной. Слуги, попадающиеся им навстречу, кланяются, прижимаясь к стенам, в их взглядах любопытство мешается с опаской — вести о недавнем покушении уже разлетелись по коридорам быстрее, чем ветер разносит вишневые лепестки. — Нравится ли тебе твоя должность? — спрашивает вдруг Аякс, оборачиваясь через плечо. — Должно быть, хлопот полон рот. Я, например, терпеть не могу, когда меня заставляют разбирать бумаги, моя голова от них пухнет, а Скарамучча, помнится, с детства был усидчив. Казуха позволяет себе легкую улыбку. — Должность моя — великая честь, господин Аякс, и я стараюсь оправдывать доверие его высочества. Работы, разумеется, много, но я не жалуюсь — всякая работа на благо Иназумы есть благо, и мне отрадно сознавать, что мои усилия приносят хоть какую-то пользу. — Говоришь как придворный, — смеется Аякс. — Скарамучча, видно, научил. А сам дворец? Нравится ли тебе здесь? Я слышал, ты не из столицы родом — не скучаешь по дому? Вопрос этот, заданный так легко и небрежно, бьет неожиданно больно. — Дом, конечно, всегда остается в сердце, но со временем привыкаешь и к новым местам, и к новым людям. Дворец прекрасен, его высочество сделал все, чтобы мне здесь было комфортно. Аякс кивает, и Казуха выдыхает незаметно. Ему не хочется говорить о прошлом и о доме с посторонним. — Ты бывал в Снежной, Каэдехара Казуха? — Мне не довелось покидать пределы Иназумы. Раньше — не было нужды, теперь — возможности. Говорят, в Снежной зима длится почти полгода, дома там строят так, чтобы сохранять тепло, люди передвигаются в железных коробках, которые называются поездами… Я много читал о вашей стране, но, боюсь, мои представления о ней слишком далеки от реальности. — Верно, — оживленно соглашается Аякс. — У нас есть магистраль, соединяющая столицу с отдаленными поселениями, — говорят, самая длинная в мире. Не то чтобы где-то еще, кроме Фонтейна, были магистрали, но и в Фонтейне более предпочитают водный транспорт. — О, — говорит Казуха многозначительно. Он все равно понятия не имеет, что за водный транспорт предпочитают в Фонтейне, в книгах про это особо не писали. — Вот как. — А еще у нас бывает северное сияние. Ты когда-нибудь видел северное сияние? Небо вспыхивает, переливается разными цветами, и это поистине великолепное зрелище. Нигде больше такого не увидишь. Перед глазами встают картины из книг: заснеженные улицы, люди в мехах, пар изо рта, смешанный с морозным воздухом; старинные здания с резными карнизами, покрытые инеем, словно сахарной глазурью; ледяные просторы, горящее небо. До чего же великолепен мир, и как же счастливы, должно быть, те, кто могут увидеть эту красоту. — Ах, — говорит Аякс вдруг, прерывая его размышления, — я знаю, чем нам обязательно стоит заняться. Ты когда-нибудь ловил рыбу? — Разумеется, ваше высочество. В деревне, откуда я родом, рыбалка не развлечение, а способ прокормиться. — Вот как? Отлично, лучше и быть не могло! Тогда нам непременно нужно устроить состязание. И Скарамуччу с собой возьмем, пусть посмотрит, как проводят время настоящие мужчины! Казуха представляет это, и картина до того абсурдная, что он едва не смеется вслух. — Боюсь, — говорит осторожно, — его высочество не оценит вашего предложения. Я как-то не слышал, чтобы он проявлял интерес к рыбалке. — А ты спроси его. Он иногда бывает сговорчивым, если подойти с умом. — Неужели он все же умеет ловить рыбу? Аякс досадливо отмахивается. — Куда там… Я пытался научить однажды, но он сказал, что это скучно и бессмысленно. Думаю, просто не распробовал. Когда поймает первую рыбу сам — уверен, все поймет. — Может, и правда попробуем, — говорит Казуха, не веря до конца в успех этой затеи. Аякс, сияя, совершенно панибратски хлопает его по плечу, словно они старые друзья. Казуха, озадаченный, отходит на шаг. — Славно, что хотя бы ты меня понимаешь. Как вы познакомились со Скарамуччей? — Я попал во дворец во время отбора, и… его высочество обратил на меня внимание. — Удивлен тем, как быстро он к тебе привязался. Я знаю его с раннего детства — наши матери, знаешь ли, решили как-то, что нам полезно будет общаться, и если бы не их упорство, мы бы, вероятно, разбежались после второй встречи и больше никогда не вспоминали друг о друге. У него характер… как бы помягче выразиться… специфический. Казуха вспоминает их первую встречу — в саду, когда его флейта полетела в пруд, а сам он едва не отправился следом. — Его высочество может быть… довольно строгим, — соглашается он. Аякс фыркает. — Строгим, послушай себя… Он бывает невыносимым! Упрямым что горный козел, капризным, обидчивым — и при этом не признает своей неправоты. Клянусь, во время каждой нашей встречи хоть на минуту, но у меня возникает желание с ним подраться как в детстве. — О, — Казуха неловко кашляет, — вы дрались в детстве? — Откровенно говоря, не единожды были наказаны за это. Веселое время. Он вздыхает так радостно, что у Казухи проскальзывает крамольная мысль — а все ли в порядке с головой у этого принца? Они сворачивают в крытую галерею, и тени их становятся расплывчатыми, почти бесплотными. Здесь тихо — ни слуг, ни стражников, только ветер гуляет за стенами и где-то вдалеке поет птица. — Я многое слышу про ваш императорский храм, — говорит Аякс вдруг непривычно серьезно. — Верховная жрица, гудзи Яэ Мико — говорят, она видит то, что скрыто от глаз обычных людей, и ведает тайны. Что скажешь о ней? Что за странные вопросы, думает Казуха — в какой момент от разговоров про детство мы перешли к этому? — Госпожа Яэ Мико уважаема и почитаема всеми в Иназуме. Она служит электро-архонту и императорской семье с верностью, которая не знает сомнений, — даже слишком, но об этом, разумеется, он говорить не станет. — Я, человек простой, не смею судить о том, что доступно лишь избранным. Храм Наруками — сердце нашей веры, и каждый житель Иназумы чтит его как святыню. — Электро-архонт, — тянет Аякс с задумчивой усмешкой. — Ваша богиня грома и вечности. У нас на севере чтят крио-архонта, царицу льда и снегов. Какая интересная вещь — вера: все мы поклоняемся разным богам, но просим, кажется, об одном и том же — о защите, милости и о том, чтобы завтрашний день не принес беды. Он замолкает, и Казуха не решается нарушить эту тишину. — А храмы как же, — продолжает Аякс, когда они сворачивают в очередной коридор. К чему это все? — В Снежной они суровые и мрачные, как и сама наша земля, а у вас? Говорят, храм Наруками утопает в цветах, и стены его украшены такими узорами, что глазам больно от красоты. — Это правда, господин Аякс. Я был там лишь раз, но это правда. Электро-архонт хранит нас, и мы верим, что пока стоят ее храмы, пока жрицы возносят молитвы и совершают обряды, Иназума будет стоять, несокрушимая и вечная. — Вечность… Крио-архонт обещает нам завтрашний день, если мы будем достаточно сильны, чтобы его встретить. Может быть, оттого ваши люди так спокойны, а наши вечно куда-то спешат, словно боятся опоздать на собственные похороны. Он смеется, хотя это, по правде, абсолютно не кажется Казухе смешным. Двери его покоев уже видны вдалеке, и Казуха невольно прибавляет шаг, идя теперь с гостем почти вровень. Тот, впрочем, если и замечает, то никак не комментирует. — Ты веруешь, Каэдехара Казуха? Молишься ли ты электро-архонту по ночам, когда никто не видит? — О тех, кто остался далеко, — тихо говорит Казуха, — и о тех, кто рядом, о тех, кто жив и кто уже ушел. Электро-архонт видит всё, говорят жрецы, и если мои молитвы достигнут ее слуха — быть может, она будет милостива. Внутри него — холод. Слова вырываются изо рта, сладкие и красивые; правильные речи. Электро-архонт не помогает им, электро-архонт не слышит молитв. Она позволяет свершаться злодеяниям, она не наказывает преступников. Иназума не знает вечности — если только это не вечность страданий. Я больше не верю в богов, думает Казуха. Я верю только в себя. Когда двери за Аяксом закрываются, он вдруг осознает, что даже не заметил, как тот успел плавно перейти на неформальные обращения. Когда он возвращается в свои покои, чтобы переодеться к торжеству, Тома помогает выбрать одежду, но прежде меняет повязки, и пока он занят этим, Казуха вкратце рассказывает о впечатлениях от гостя. — Странный парень. Не могу понять, чего от него ожидать. — Лучше держись от него подальше, — Тома затягивает узел чуть сильнее, чем нужно, и Казуха шипит сквозь зубы. — Прости, прости. — Ты даже не разговаривал с ним, — возражает Казуха, глядя на свое отражение — волосы закреплены любимой заколкой с кленовыми листьями, подарком Скарамуччи, и блеск агата агнидус кажется ему сейчас почти вызывающим. — Может, он мог бы… Хотя нет. Кажется, он хорошо относится к ее величеству. С такими людьми нам не по пути. Праздничный зал утопает в свете свечей и бумажных фонарей, отражающихся в полированном дереве стен и темно-фиолетовом, почти черном шелке знамен. Гости собираются постепенно — сначала мелкие чиновники, жмущиеся к стенам и перешёптывающиеся о своем, затем более высокопоставленные лица, которых слуги провожают на почетные места, ближе к трону императрицы: члены Трикомиссии в парадных одеждах, расшитых золотом и серебром, военачальники в строгих черных формах с блестящими эмблемами на груди, дамы в многослойных кимоно, чьи узоры соперничают друг с другом сложностью и изяществом. Вот Хийраги Синсукэ, комиссар Кандзё, беседует с человеком из своей комиссии, то и дело бросая в сторону дверей тревожные взгляды, вот Аято Камисато, заметив Казуху, поднимает чашку с сакэ в молчаливом приветствии и тут же отворачивается, поглощенный разговором с сестрой — Аяка тоже здесь, такая же нежная и изящная, как и всегда. Казуха находит взглядом даже Кудзё Камадзи в слабой надежде увидеть рядом с ним Тисато, но ее нет. Скарамучча, разумеется, уже здесь — стоит у окна, разговаривая с комиссаром Тэнрё, олицетворение вежливого безразличия. За комиссаром тянется вереница чиновников помельче, каждый норовит напомнить о себе. Казуха занимает место чуть поодаль — достаточно близко, чтобы слышать, что происходит, но достаточно далеко, чтобы не бросаться в глаза, — и наблюдает, как зал постепенно наполняется людьми, слуги разносят напитки и закуски, а музыканты настраивают инструменты в дальнем углу. — Господин советник, — рядом возникает фигура, и Казуха поворачивает голову, узнавая одного из писцов комиссии Тэнрё. — Рад видеть вас в добром здравии. — Благодарю. — Его императорское высочество поручил мне подготовить отчёт о поставках, и там есть некоторые… нестыковки, которые хотелось бы обсудить с вами. Явно не хватает некоторых документов и. — Я буду в комиссии завтра к полудню, подготовьте все бумаги, — Казуха жестом останавливает его и отпускает коротким кивком; мужчина исчезает в толпе так же быстро, как появился, и на его месте возникает другой. — Господин советник, комиссия Кандзё уже три месяца не может согласовать разрешения по лесным концессиям, а люди ждут, работа стоит. — А правда ли, что вскоре ожидаются изменения в распределении бюджета? — Позвольте выразить восхищение вашей стойкостью, говорят, вы приняли стрелу, предназначенную его высочеству? Истинный герой, истинный! Лица сменяют друг друга, и Казуха отвечает, обещает, отказывает, запоминает, и всё это время краем глаза следит за Скарамуччей, который тоже не сидит без дела — говорит с одним, с другим, с третьим. Императрица появляется, когда все уже собрались — холодная и далекая, фиолетовые одежды стелются по полу. Казуха кланяется вместе со всеми, а внутри поднимается тошнотворная волна: смесь страха, отвращения и почти болезненной жалости при виде тут же напрягшегося Скарамуччи. Аякс, представленный ей, склоняется в почтительном поклоне. — Ваше императорское величество, позвольте выразить искреннюю благодарность за теплый прием, оказанный мне и моей свите. Матушка тоже передает свое почтение и надеется, что здоровье позволяет вам наслаждаться жизнью не менее, чем прежде. Снежная и Иназума — союзники, и я надеюсь, что наше сотрудничество будет долгим и плодотворным. Да живет императрица вечно, и да процветает ее империя под мудрым правлением. Да живет вечно, повторяет Казуха беззвучно. Если бы эта женщина ушла завтра, через месяц, через год — разве кто-то, кроме её приспешников, плакал бы о ней? Разве кто-то, кроме тех, кто кормится от её власти, вспоминал бы её добрым словом? — Дворец рад принять такого дорогого гостя, — отвечает императрица, и Казуха едва слышит ее голос сквозь шелест тканей и тихий звон посуды. — Мы рады видеть тебя в добром здравии. Надеюсь, пребывание в Иназуме принесёт тебе лишь приятные впечатления. Передай своей матери, что я благодарна за ее заботу и так же желаю ей долгих лет. — Благодарю вас. Иназума прекрасна в любое время года, но весной она особенно великолепна. Путь был долгим, но оно того стоило. Я привёз вам и его высочеству дары — скромные, но, смею надеяться, достойные вашего величества и вашей империи. Он подаёт знак, и слуги начинают вносить подарки. Первым преподносится огромный ларец из чёрного дерева, инкрустированный серебром, — от крышки до основания на нём вырезаны с удивительным мастерством сцены из легенд Тейвата. — Работа лучших резчиков Снежной. Внутри — три отделения, и каждое закрывается на свой секретный замок. Такую вещь не стыдно поставить даже в императорской опочивальне. Императрица кивает — и слуги уносят ларец. Следующий дар — ожерелье: камни, которые Казуха никогда раньше не видел, переливаются в свете фонарей всеми оттенками синего и фиолетового — от небесно-голубого до густого, почти черного, как грозовое небо. Несколько женщин, стоящие неподалеку, склоняются друг к другу, приглушенно перешептываясь. Появляются все новые и новые подарки: украшения, еще украшения, ларец с набором чернильниц из нефрита, посуда, какой в Иназуме не делают, какие-то загадочные артефакты. Последним двое слуг вносят в зал нечто, укутанное в белую ткань, разворачивают шубу, ослепительно белую и великолепно пушистую. С того места, где стоит Казуха, видно, как мягко переливается этот мех, перетекая из серебристого в жемчужный и обратно, и блестят вырезанные из драгоценных камней пуговицы. — Это мех крайне редкой твари, охота на нее — дело опасное и трудное. Мастеров, которые умеют выделывать такой мех, во всем Тейвате не больше десятка, и каждый из них берет за свою работу цену, способную разорить небольшое государство. Я велел сшить ее как можно более легкой, чтобы вам было удобно носить ее в вашем климате — иназумские зимы куда теплее северных. Императрица протягивает руку — Аякс понимает с полуслова, подхватывает шубу и подходит ближе, позволяя ей коснуться меха. На мгновение Казуха видит на ее лице отблеск удовольствия. — Великолепные дары, я принимаю их с благодарностью. — Для меня честь угодить вашему величеству. Скарамучча получает свои подарки следом: набор редких книг, шахматы из руды звездного серебра, где каждая фигура вырезана вручную, броши, дорогие ткани. — Но это лишь малая часть того, что я привёз, — говорит Аякс. — Большие дары уже доставлены в ваши хранилища, надеюсь, они украсят дворец и будут напоминать о дружбе, что связывает наши страны. Для вашей высокопочитаемой сестры, ваше величество — как жаль, что она не удостоила нас своим присутствием сегодня, — а так же глав комиссий и генералов я тоже подготовил прекрасные вещи. Надеюсь, никто не останется обделённым. Тут и там звучат восклицания и благодарности, и Аякс, купаясь в этом восхищении, выглядит невообразимо довольным. Он покупает расположение, думает Казуха, и это явно работает. Императрица проводит с ними еще немного времени, и Аякс то и дело заводит с ней какой-то разговор, кажется, совершенно не смущенный ее вечно холодным выражением лица, и Казухе вдруг становится интересно, что представляет из себя его собственная мать — видимо, нечто схожее. — Вашему величеству стоило бы посетить Снежную. — Возможно, — отвечает она, — когда закончатся дела, что требуют моего присутствия здесь. А пока — наслаждайтесь праздником. К сожалению, я не смогу уделить вам столько времени, сколько хотелось бы, но мой сын с удовольствием составит компанию на все время вашего пребывания. В сопровождении свиты она уходит так же внезапно, как и появилась, и все присутствующие заметно расслабляются. — Все такая же суровая, — замечает Аякс негромко, и Скарамучча ничего не отвечает — поджимает губы и смотрит в сторону окна. Аякс, освободившись от необходимости соблюдать этикет, тут же находит Казуху взглядом и направляется к нему, лавируя между гостями с ловкостью, удивительной для его роста. — Господин советник, — произносит он, останавливаясь напротив — слишком близко, — а ты, я смотрю, не пьешь? Не нравятся напитки? — Предпочитаю сохранять ясную голову, — отвечает Казуха, поднимая чашку с чаем, чтобы показать, что он не отказывается от угощения. — Вы, наверное, устали с дороги? Не хотите присесть? — Несколько дней просидел на корабле, хватит с меня. Он замолкает на мгновение, и Казуха замечает, как взгляд останавливается на заколке в волосах — всего на секунду. — Выглядишь совсем юным. Сколько тебе? Двадцать? Двадцать два? — Девятнадцать, — отвечает Казуха, и это самому ему звучит сейчас почти насмешкой над тем, сколько пришлось пережить за эти неполные два года в стенах Тэнсюкаку. — Всего девятнадцать… Девятнадцать мне было три года назад. Время летит быстро. Значит, он старше Скарамуччи на год. — Я же обещал подарок и тебе, не думай, что я забыл. В твои покои уже доставили часть даров, но кое-что я хочу отдать лично. Подарок, который вручают Казухе с почти церемонной торжественностью, оказывается маленьким, искусно сделанным механическим жуком. — Снежная славится не только мехами и кораблями, — говорит Аякс, бережно извлекая жука из шкатулки и протягивая Казухе на раскрытой ладони, — но и механизмами. Ты знаешь, для чего он? Казуха осторожно берет жука кончиками пальцев — в брюшке, прикрытом тончайшей резной сеткой, что-то мерцает — слабый алый отблеск. — Не смею и догадываться. — Он записывает звук, — он усмехается, замечая удивление Казухи. — Разведчики из Фатуи часто пользуются подобными устройствами, но этот сделан по-особому: звук здесь чище, он заряжается энергией от солнечного света и может становиться абсолютно невидимым. Правда, есть один недостаток — они довольно хрупкие. С твоей должностью, господин советник, думаю, пользы от такой игрушки будет больше, чем вреда. Хейдзо наверняка придет в восторг, Хейдзо сумеет извлечь из него пользу, — но во дворце, быть может, уже ползают сотни таких же жуков. По спине у Казухи проходит холодок от этой мысли — что уже успели подслушать недавно прибывшие гости? — Фатуи? — переспрашивает рассеянно. — Группировка, подчиняющаяся исключительно нашей семье: воины, разведчики, ученые. Тебе нравится подарок? — Я восхищен. Такое искусство — поистине, в Снежной живут мастера, равных которым нет во всем Тейвате. Я принимаю ваш дар с глубочайшей благодарностью, господин Аякс. Нужно следить за каждым словом, нужно быть максимально внимательным. Черт возьми, еще крошечных механических шпионов тут не хватало! Он находит Яэ Мико в дальнем углу зала, где та стоит у стены, потягивая сакэ с задумчивым выражением лица. — Кажется, праздник не слишком вас радует, госпожа гудзи. Выглядите скучающей. — Я уже достаточно стара, чтобы не скучать в одиночестве. Хотя, будь здесь Эи, это место стало бы в разы приятнее. — Принц из Снежной расспрашивал меня о вас сегодня. Я подумал, вам следует об этом знать. Она не выглядит удивленной, и для Казухи это почти облегчение. — У принца Аякса, как и у его матери, есть привычка интересоваться тем, что лежит за пределами того, что им доступно, — и не всегда из чистого любопытства, как бы он ни старался казаться простодушным. Казуха бросает взгляд через плечо — Аякс о чем-то разговаривает со Скарамуччей, стоя к ним спиной. Скарамучча ловит его взгляд, и Аякс оборачивается тоже. — Вы знаете, зачем он приехал? — быстро спрашивает Казуха. — Догадываюсь, — просто отвечает она. — Зайди ко мне позже, нам есть о чем поговорить. Аякс, прекратив разговор, направляется в их сторону — Яэ Мико щурится, и Казуха понимает вдруг, что ей совсем не нравится северный принц. — Будьте осторожны, госпожа. Вокруг нас могут оказаться вещи, способные слышать даже то, что говорят шепотом. В глазах ее вспыхивает — гаснет — тень усмешки. Она ничего не отвечает. Голубые глаза подошедшего гостя — такие яркие, такие лживые — скользят по ее лицу. — Госпожа гудзи, позвольте в очередной раз выразить восхищение вашей красотой и мудростью — с каждой нашей встречей вы становитесь лишь прекраснее. — Лесть, ваше высочество, — отвечает Яэ Мико, и голос ее звучит так же сладко, как и улыбка, — путь к сердцу женщины, но не к ее тайнам. Добро пожаловать в Иназуму. Ваш корабль впечатлил многих в порту. — Матушка любит меня баловать, и я не смею отказываться от ее щедрости. Хотел спросить вас вот о чем: говорят, храм Наруками — одно из чудес Иназумы, и я, признаться, горю желанием посетить его, прикоснуться к святыне, вознести молитву Электро-Архонту, может быть, даже получить благословение. Она склоняет голову к плечу — жест, который Казуха видел уже сотни раз. — Храм далеко, ваше высочество, день-два пути, а то и больше, — отвечает, и улыбка ее одновременно вежлива и холодна. — Вам стоит обратиться с этой просьбой к его высочеству наследнику, он лучше знает, как организовать поездку, чтобы гость не утомился и не подверг себя опасности. В одиночку, без охраны и проводников, вам не стоит ездить так далеко. — О, я не боюсь трудностей, но если вы считаете, что так будет правильнее, так я и сделаю. В конце концов, я здесь гость, а гость должен уважать обычаи тех, кто его принимает, верно? — Ваша матушка, должно быть, гордится таким обходительным сыном. Аякс лишь смеется на это. — По сравнению с моими братьями и сестрами я лишь тень. У моей матери много детей, пусть большинство из нас не родные по крови, но каждый — ее опора и надежда. Наверное, ее императорское величество очень бережет своего единственного сына, не дай архонт чего случится… И всё же — почему же она не заведет еще детей? Она еще так молода. Вопрос и правда хороший, такой же, какой вертелся на языке у него самого, но он никогда не осмелился бы задать его вслух, и не только из страха. Слава архонтам, думает он, слава архонтам, что еще больше детей не прошли через то, через что прошел Скарамучча. Единоличное престолонаследие — то, чего он заслужил за отсутствие матери, стоя радом с ней. Лицо Яэ Мико не меняется, но улыбка стекает с лица Аякса от ее взгляда. — Ваше высочество, — произносит она медленно, — со всем уважением, дела императорской семьи — это дела, которые не касаются посторонних. Ценю ваше любопытство, но есть границы, за которые даже друзьям Иназумы переступать не следует. Аякс лишь разводит руками с извиняющейся улыбкой. — Простите, госпожа, за это любопытство. В Снежной мы привыкли говорить прямо, но понимаю, что здесь обычаи иные. Просто я, откровенно говоря, никогда не видел императора, даже не слышал о нём. Я бы хотел вознести в храме молитвы за всех членов императорской семьи, что была столь добра ко мне все эти годы, и… Казуха навостряет уши — он и сам ни разу не слышал об отце Скарамуччи, ни единого слова, ни одного упоминания, словно человека с таким титулом никогда и не существовало. Странно, думает он, странно и тревожно. Какие ужасные вещи сделал человек с подобным титулом, чтобы так бесследно исчезнуть, не оставив о себе ни следа? Могла ли императрица попросту избавиться от него, чтобы править единолично? — Кажется, — вкрадчиво произносит Яэ Мико, и Казуха малодушно радуется, что эта сдержанная ярость направлена не на него, — я недостаточно убедительно донесла информацию ранее. Это дело не требует ваших молитв, ваше высочество, и уж точно не требует вашего беспокойства. Попрошу вас более не затрагивать подобные темы в этих стенах — ни при мне, ни при его высочестве и, тем более, ее величестве, это будет крайне… невежливо с вашей стороны. Повисает молчание. Зал живет, гудит от голосов — словно бы вдалеке, хотя всего несколько шагов сделать, чтобы окунуться, — и Казуха чувствует неловкость от напряжения, воцарившегося между двумя людьми пред ним. — Вы правы, — со вздохом соглашается Аякс наконец, — я был груб и навязчив, признаю. Матушка говорит, что когда-нибудь мое любопытство меня погубит, и я, кажется, начинаю в это верить. Давайте выпьем за здоровье императрицы и ее сына — за то, чтобы их дни были долгими, а ночи — спокойными. Это, полагаю, тема, в которой я не рискую показаться бестактным? Он вновь смеется — коротко и чуть виновато, — и Казуха невольно отмечает, как ловко тот умеет сглаживать острые углы. Яэ Мико кивает, но от алкоголя отказывается. — Благодарю, — отвечает сухо. — Ваши слова тронули меня до глубины души. Не прощаясь, разворачивается и уходит — Аякс смотрит ей вслед несколько мгновений, затем поворачивается к Казухе. — Кажется, я чем-то её обидел, — говорит с кривой усмешкой. — Госпожа гудзи не из тех, кого легко задеть, — отвечает Казуха, сам озадаченный произошедшим, — но и не из тех, кто прощает неуважение, даже если оно было неумышленным. Это и правда был не лучший момент для обсуждения тем, что вы подняли. — Должно быть, но как же мне, человеку, выросшему при дворе, где секреты — валюта не хуже золота, удержаться от вопроса, когда ответ может пролить свет на тайну? Ты бы на моем месте не спросил? Казуха ничего не отвечает. Конечно же, спросил бы — просто не так. Аякс понимает его молчание по своему. — Ладно, оставим это. Послушай-ка: я привёз еще один подарок — четыре ящика огненной воды. Ты пробовал ее когда-нибудь? Праздник есть праздник, а хорошие напитки — украшение любого торжества. — Благодарю, ваше высочество, но я воздержусь. Рана не до конца зажила, лекарь не советует пить крепкое, да и его высочество не одобрит, если я предстану перед ним в неподобающем виде. Аякс, к счастью, не настаивает: — Как знаешь. Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в малых радостях. Разговор затухает, к счастью, принца отвлекают другие гости, и Казуха находит возможность незаметно отступить. Рука, коснувшаяся локтя, заставляет его вздрогнуть и обернуться — но это Скарамучча, и Казуха даже рад его присутствию. — Ты видел Мико? Она выглядела мрачной, когда уходила. Что случилось? — Господин Аякс был излишне любопытен, задавал вопросы, которые не следовало задавать, и госпоже гудзи это не пришлось по душе. — Какие вопросы? Казуха тянет его подальше от глаз и ушей. — О твоем отце и о том, почему у ее величества нет больше детей. Госпожа гудзи ответила, что это не его дело. Скарамучча в ответ лишь кривит рот. — Опять он лезет не в свои дела. Но, справедливости ради, обычно он делает это не из злого умысла. У его матери много детей — родных, приёмных, тех, кого она приблизила и одарила своей милостью, и каждый из них пытается доказать, что достоин её внимания, её любви и, разумеется, её трона. Аякс — не самый старший, не самый умный и даже не самый сильный, и он знает это, поэтому пытается привлечь внимание и быть полезным другими методами. — Ты словно оправдываешься за него передо мной, — замечает Казуха, приподнимая брови. — Разве я обвиняю его в чем-то? — Просто знаю, что ты не доверяешь никому, кого считаешь достаточно умным. Казуха хочет возмутиться, но вместо этого фыркает — смешно звучит такое обвинение из уст человека, привыкшего считать себя самым умным в любой комнате. — Оставь свои колкости, лучше скажи, как прошла встреча с императрицей перед прибытием гостя? Она что-то говорила про покушение? — Мать считает, что это были разбойники, которым не повезло наткнуться на нас в неудачный момент. Я не стал с ней спорить. — Почему? — Потому что спорить с ней — всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками. Она верит в то, во что хочет верить, и никакие мои слова не заставят ее усомниться. Казуха невесело кивает. — Госпожи Моны нет на приеме. — Я заметил. — Странно, учитывая, что гудзи вернулась. Ее ученица должна быть рядом, разве я не прав? — Может, она приболела. Сейчас многие болеют, ветер еще холодный. Казуха проглатывает возражения, замолкает на мгновение, собираясь с духом. — Могу я задать вопрос? — Попробуй. — Что случилось с твоим отцом? Я ни разу не слышал о нем. Скарамучча воспринимает этот вопрос гораздо легче, чем Яэ Мико — лишь пожимает плечами. — Не знаю. — Не знаешь? — Я тоже никогда его не видел. — Но, — растерянно бормочет Казуха, — твоя мама разве не упоминала о нем? — Она отказывается говорить на эту тему. В детстве мне было интересно, но она находила способы заставить меня замолчать, так что теперь мне все равно. — Ты не пытался узнать сам? — Зачем? — спрашивает тот равнодушно. — Что изменится, если я узнаю его имя? Он не был рядом, когда я нуждался в нём, и не будет, сколько бы я ни искал. Мать, возможно, убила его, возможно, он сбежал сам — какая разница? Если я узнаю, что он был хорошим человеком, мне станет больно оттого, что его не было рядом, а если узнаю, что он был плохим — мне станет стыдно за свою кровь. Так к чему теперь думать об этом? Казуха вспоминает то, с какой жаждой желал узнать хоть крохи о матери, и качает головой — как же сильно различаются их взгляды, еще одна их многих вещей, где им не прийти к общей точке. — Ясно. Прости, что затронул эту тему. — Ты спросил — я ответил. Я не скучаю по человеку, которого не знаю, и не горюю о нём. И хватит об этом. Следующим, кто желает внимания Казухи, оказывается Горо. Сначала он расспрашивает Казуху о самочувствии, пока тот, знатно утомленный уже подобными расспросами, не велит ему переходить к делу. — Хотел сказать тебе, что генерал Кудзё ведет себя странно после нападения. — Что ты имеешь в виду? — Пропадает где-то постоянно, задает вопросы. — Разве это странно? — Для нее — да. Ситуация хуже некуда, уже несколько моих людей схвачены, Казуха, и я не знаю, заговорят ли они под пытками, что успеют выболтать, пока их не заткнут навсегда, и если это… Казуха прижимает пальцы к губам, и Горо понятливо замолкает. — Посмотри сюда, генерал. Следи за словами и поглядывай по сторонам, вот такой малыш может следить за тобой где угодно. — Что это? — тот осторожно касается тонких сложенных крылышек. — Игрушка? — Подслушивающее устройство. Принц Аякс подарил мне его. — Это технология Снежной? Поразительно… Некоторое время он изучает жука, и Казуха вновь видит тот алый отблеск — не показалось. Слушает ли кто-то их прямо сейчас, или же это просто знак, что штучка может работать? — Урожай в этом году, господин советник, выходит совсем плох, — заявляет Горо вдруг, и Казуха на несколько мгновений теряется от резкой смены темы. — Слышал от фермера знакомого, жалуется: несколько грядок уже вытоптали, семена, что приготовили для весеннего сева, пропали, а два прохода к реке, по которым возили воду, завалило камнями — не пробраться теперь. — Река? Взгляд Горо скользит к подарку, и Казуха понимающе кивает. Ах, хитер генерал, как быстро сообразил! — Староста деревни, — продолжает Горо, — пока удерживает ситуацию, но люди начинают волноваться — долго ли продержится их надежда, если подмога не приходит, а сборщица налогов, того и гляди… — Со дня на день решит сама обойти все окрестные деревни, — заканчивает за него Казуха тихо. Пути для контрабанды перекрывают, людей ловят, и жрица Ватацуми постепенно теряет контроль над ситуацией, а императрица только и ждет возможности потушить огонь — да, дела и правда плохи. — Доказательств злого умысла фермеров у нее нет, но с каких пор этому человеку нужны доказательства, чтобы выкорчевать не понравившиеся кусты? Ты сам знаешь — когда это останавливало раньше, когда мешало творить то, что хочет? Казуха кусает губы, раздумывая. Горо смотрит на него так, словно он вот прямо сейчас сможет как-то повлиять на ситуацию, но, говоря откровенно, он и понятия не знает, с чего вообще начать. — Посевы наши гибнут, не успев взойти. Того и гляди садоводам головы долой, тогда уже никто не рискнёт сеять, не останется ни зёрен, ни рук. Мы пока ничего не можем сделать, разве что молиться архонтам, чтобы они надоумили нас вовремя. — Архонты… — Казуха кривит губы в усмешке, горькой и злой. — Может, им и вовсе нет до нас дела, может, они заняты чем-то поважнее, чем участь горстки крестьян, пытающихся выжить в этом неурожайном году. Единственные, на кого мы можем положиться — мы сами. Горо делает шаг ближе, почти касаясь плечом. Казуха шепчет ему на ухо еле слышно, перебирая в мыслях то, что ему известно из докладов, что удалось выудить из бумаг, что он слышал на заседаниях Трикомиссии: — Доказательств у неё нет, флот не может выступить без приказа, а приказ без причины — это самодурство, которое даже её приспешники не смогут проглотить так просто. Пока она выжидает. — А завтра, послезавтра? Что помешает ей объявить, что остров — рассадник мятежников и смутьянов, что жрица впала в ересь, и их нужно зачистить во имя богов и порядка? Нам нужно время, Казуха. Дело, не начавшись, уже на грани провала, мы теряем людей, теряем пути, теряем время. Если флот выйдет в море — Ватацуми падёт. И еще этот принц, будь он неладен, со своими подарками только подливает масла в огонь! Он замолкает, и Казуха чувствует, как тяжесть этих слов ложится на плечи. Он знает, что Горо ждёт от него чуда — плана, надежды, хоть какого-то намёка на то, что всё ещё можно исправить. — Я постараюсь помочь, чем смогу. Может быть, удастся выиграть еще месяц или два. — Время — всё, что у нас есть, — отвечает Горо, торопливо делая несколько шагов назад — только сейчас приходит осознание, как близко они стояли, — и во взгляде его, устремленном вперед, за плечо Казухи, мелькает игла тревоги. Казуха оборачивается, утыкаясь взглядом прямиком в подошедшего Скарамуччу — тот останавливается в двух шагах, скрестив руки на груди, и во взгляде его, темном и пристальном, мелькает заметная искра раздражения. — О чем столь увлеченно беседуете, господа? — спрашивает вкрадчиво, и от тона этого у Казухи по спине ползет холодок. — Обсуждали, что делать с поставками, ваше высочество, — отвечает Горо, кланяясь, и ложь льется с его языка легко и сладко. — Возникли проблемы, господин советник предложил обратиться к комиссии Кандзё, но я сомневаюсь, что они решат вопрос быстрее, чем это сделают мои люди. — Вот как, — Скарамучча переводит взгляд с одного на другого. — Что за поставки и что за проблемы, почему я не в курсе? — Продовольствие для гарнизонов на восточном побережье. Дороги размыло дождями, обоз застрял, а местные чиновники не торопятся помогать, потому что у них, видите ли, другие заботы. Посторонний и не заметил бы, но Казуха видит, как дергается уголок его губ, как напрягаются плечи. — В самый разгар праздника? Ты не находишь, что это могло бы подождать до утра? — Подобные дела не терпят отлагательств, ваше высочество. Казуха чувствует исходящий от него легкий запах сакэ. Интересно, добрался ли Аякс со своей огненной водой и до него? — Если хочешь разобраться сам — разберись, если нет — обратись куда нужно. Ты прекрасно знаешь, что делать, Казуха тебе для этого не нужен, — Скарамучча небрежным жестом отпускает Горо. Тот, кланяется еще раз и исчезает в толпе, оставляя их наедине. — Ты что-то хотел? — спрашивает Казуха. — Вы так усердно шептались, что я подумал — может быть, у вас есть секреты, о которых следует знать и мне? — Ни в коем случае, ваше высочество. Посмотри лучше, что подарил мне твой друг. Жук мерцает в тусклом свете, переливается медью и латунью, и Скарамучча забирает его, вертит в пальцах, разглядывает со смесью любопытства и отвращения. — Я знаю про такие штуки, — говорит он наконец. — Фатуи из Снежной любят ими пользоваться. Аякс, видимо, решил, что это будет забавным подарком. — А если он приехал шпионить? У царицы Снежной возникли проблемы с Иназумой? — Не знаю, — отвечает Скарамучча чуть раздраженно — не на него раздражаясь, а на факт этого незнания. — Не думаю, но не исключаю такой возможности. Аякс — друг, это правда, но дружба не мешает ему выполнять приказы матери. Он верен ей, как верны псы своим хозяевам, и если она велит ему что-то — он будет делать это, даже если ему самому это не по душе. Казуха молчит, переваривая услышанное. Жук в его руке кажется вдруг очень тяжелым. — Таких жучков может быть во дворце несколько. Скарамучча вскидывает брови. — Возможно, — соглашается он медленно. — Но он прекрасно знает, что это станет первым, о чем ты подумаешь — первым и слишком банальным. — Значит, нет? Может, он рассчитывает, что мы не заметим, ведь не привыкли к таким технологиям. В Иназуме подобные вещи не делают, мы отстали от Снежной в этом плане на десятки лет, а то и больше. Скарамучча ничего не отвечает — смотрит куда-то в сторону, и лицо его становится задумчивым, почти печальным. — Хотелось бы уменьшить этот разрыв, но мать против всего нового. Она как муха в меду, ей нравится этот застой, потому что он несет стабильность. Ранее она уже не единожды предпринимала попытки закрыть границы Иназумы и пресечь внешнюю экономику. Казуха слышал нечто подобное — открыто, разумеется, никто не осмеливался обсуждать во дворце подобные вещи, но кто ищет — тот найдет. — Первая попытка, кажется… двадцать лет назад? — И после «падения небесной сферы» вторая. Третья была не так давно, меньше десятилетия прошло, и ее, благо, образумили члены Трикомиссии. Если она услышит твои размышления, то точно попытается закрыться снова, и коль подобное случится, я хочу узнать об этом раньше всех. Понимаешь меня? Он смотрит на Казуху пристально и немигающе — синие, такие синие глаза, — и Казуха кивает. Наклоняется ближе. — Когда станешь императором, — шепча на ухо почти нежно, слышит, как Скарамучча задерживает дыхание, — исправь это, и народ будет носить тебя на руках. Праздник гудит вокруг них — голоса, смех, звон посуды, музыка. Аякс смеется о чем-то со знатной дамой в дорогих тканях, о чем-то переговаривается со стоящей у стены Кудзё Сарой Горо, Аято Камисато тоже окружен чиновниками со всех сторон — но он нигде не видит Яэ Мико. Скарамучча рядом с ним с каждой минутой делается все более молчаливым и отстраненным. — Ты бледен. Господин Аякс предлагал тебе свою выпивку? — Не пил я этой гадости, — морщится тот, — просто устал. Душно здесь. Казуха оглядывается — действительно, душно. — Можем уйти, — предлагает тихо, делая шаг ближе, так, что их разделяет лишь ширина ладони — неприлично близко, но кто посмеет сказать? — С меня точно хватит разговоров на сегодня. — Уходить слишком рано — невежливо. Впрочем, тон у него не слишком уверенный. Казуха склоняет голову к плечу, и после минутного раздумья Скарамучча сжимает его запястье. Тёплое дыхание касается щеки. — Иди за мной и не задавай вопросов. Они выбираются из зала в коридор, прохладный и почти пустой, не считая стражи, на которую давно уже никто не обращает внимания, — но это не конечная точка. — Куда мы? — спрашивает он, едва поспевая за широкими шагами — Скарамучча не отвечает, сворачивает в боковой коридор, где едва горят редкие фонари, отбрасывая на стены дрожащие золотистые пятна. Музыка слышна здесь приглушенно — призрачный звук, не имеющий ни начала, ни конца. Он останавливается так резко, что Казуха едва не налетает на него. — С ума сошел, — выдыхает, и в тот же миг Скарамучча вжимает его в стену, заметно стараясь не повредить больную руку, и впивается в губы так, словно они не виделись вечность. Казуха отвечает — цепляется за плечи; какое-то украшение с тихим звоном падает на пол. Скарамучча отстраняется так же внезапно — дышит прерывисто, смотрит из-под полуопущенных ресниц: гнев, страсть, отчаяние — узел под ребрами. — Не самое разумное, что ты сегодня делал, — замечает Казуха, голос его срывается, когда Скарамучча проводит большим пальцем по нижней губе. — Тебя так возбуждают толпы или… — Помолчи, — шепчет тот и снова целует — теперь медленнее. Казуха закрывает глаза. За стеной все еще играет музыка. — Ты умеешь танцевать? — спрашивает Скарамучча, прерывая поцелуй. Дыхание щекочет щеку. — Не знаю. Да. Нет. Нет, пожалуй, нет. Тот усмехается и берет его за здоровую руку, переплетая пальцы. — Повторяй за мной, — велит он и делает шаг. Казуха повторяет — неловко. Наступает Скарамучче на ногу, тот шипит сквозь зубы, но не отстраняется. Шаг в сторону, еще один, поворот, и еще шаг. Ведет мягко и уверенно, словно они делали это сотни раз прежде, бездна в чужих глазах — в этом свете его бледность кажется почти мертвенной. Потусторонняя красота, и Казуха вдруг теряет ощущение действительности. — Неплохо, — говорит Скарамучча, когда они останавливаются, на губах — тень улыбки. — Для первого раза. — Ты надо мной насмехаешься, — отвечает Казуха укоризненно. Скарамучча качает головой — нет, — пальцы его скользят выше по спине, останавливаются на затылке, перебирают волосы, гладят. Поцелуй — в скулу, в щеку, в уголок губ. — Луна спустилась на землю, приняв облик человека, — шепчет он, — и я, глупец, всё ещё не могу поверить, что ты — мой. Я мог бы смотреть на тебя вечность и не насытиться. — Ты пьян, — Казуха касается его щеки тыльной стороной ладони. — Или устал настолько, что говоришь глупости. — Может быть, — соглашается Скарамучча, перехватывает его руку и целует кончики пальцев. Затем вздыхает и отходит. Казуха прислушивается — в коридоре все еще тихо. — Надышался. Идем обратно. Музыка стихает, тягуче-лиричная, словно прощаясь с уходящим праздником — скрипки плачут, флейты вторят им, и Казуха, прислонившись к стене, наблюдает, как тают в дыму свечей голоса и тени. — Господин советник, — Аято Камисато возникает рядом бесшумно, словно соткавшись из полумрака, и Казуха лишь чуть поворачивает голову, не обременяя себя излишними любезностями. — Отдыхаете? — От удачных праздников устаёшь не меньше, чем от неудачных. — Истинная правда. Принц из Снежной обласкан, императрица милостива — что еще нужно для счастья? — Спокойная ночь, господин комиссар. Я благодарен вам и вашей сестре за помощь в его организации — без комиссии Ясиро мы бы не справились. Аято чуть склоняет голову, и некоторое время они стоят молча, глядя на редеющую толпу. — Как поживает господин Тома? Казуха вскидывает брови. Повернув голову, наталкивается на взгляд — в глазах у Аято Камисато нет ни капли насмешки. — Думаю, вы можете спросить его самостоятельно во время ваших встреч в «Каморе», все более частых в последнее время. Аято, к его чести, не выглядит смущенным — лишь усмешка трогает уголки губ. — Вы наблюдательны. — Моя работа — замечать подобное. — Не доверяете ему, раз следите? — Я доверяю ему свою жизнь, — мягко поправляет Казуха. — Тома — хороший человек, я не хочу, чтобы ему причинили боль. Наедине вы можете делать всё, что хотите, пока это не вредит ему и нашему общему делу, однако прошу помнить: Тома — служащий дворца, а не клана Камисато. Его верность — его высочеству, а не вам. Не перегнул ли палку? Он почти ожидает холодный ответ, полный достоинства — они расстанутся врагами, и весь их союз, выстроенный с таким трудом, рухнет в один миг, — но лишь невозмутимые, насмешливые глаза становятся чуть холоднее. — Заботитесь о нем, это похвально. Я запомню ваши слова, господин Каэдехара. Доброй ночи. Он уходит, растворяется в тенях, и Казуха смотрит ему вслед: дурак, думает он дурак, не лезь в чужие дела, Тома сам разберется, Тома взрослый. Мысль застревает, незаконченная, потому что рядом возникает Скарамучча, и Казуха забывает и о Томе, и об Аято. — Ты готов? — спрашивает он тихо. — Или хочешь остаться еще? — Нет. Я устал. Проводи меня. Они прощаются с Аяксом — тот, раскрасневшийся и веселый, обнимает Скарамуччу за плечи с фамильярностью, которая Казухе кажется неуместной, и что-то шепчет на ухо, от чего Скарамучча лишь отмахивается, кривя губы. — Спи спокойно, — говорит Аякс, отпуская его. — И ты, господин Каэдехара. Шаги их гулко отдаются от стен, множатся, множатся, пока не превращаются в гул, в котором Казуха с трудом различает даже собственное дыхание. Скарамучча идет впереди — прямой, холодный императорский сын. Он задерживается у двери, — рука на резной деревянной створке, — словно не решаясь войти, и Казуха тоже замирает, глядя вопросительно. — Останься, — просит тот тихо. — Я не хочу быть один сегодня. В покоях полумрак — луна светит сквозь бумажные окна, отбрасывая на пол серебристые полосы. Скарамучча не зажигает ламп — проходит к постели, ткань скользит по плечам и падает на пол. — Иди ко мне, — приказ и мольба, и Казуха идет. — Раздень меня, — Скарамучча смотрит на него, словно видя впервые и пытаясь запомнить. Все, что накопилось за дни разлуки, недоверия и подозрений, все, что не было сказано, но было прожито и выстрадано — пальцы Скарамуччи касаются его лица — скользят по щеке, по губам, по подбородку, и Казуха закрывает глаза. Этой ночью они снова становятся единым целым: ветви старой сакуры, корни одного дерева. Тела их сплетаются — два одиноких силуэта в лунном свете, тени на стенах, вздохи, замирающие где-то между поцелуями, и когда Скарамучча входит в него, остаются руки, губы, и звёзды за бумагой сёдзи горят так же ярко, как камни в медальоне на его груди. Потом они лежат в тишине — Скарамучча обнимает его со спины, уткнувшись носом в затылок, дышит ровно и глубоко. Казуха смотрит в темноту, считая удары чужого сердца. Это сердце должно биться, несмотря ни на что. Ему снится вода. Он стоит на краю обрыва, с которого когда-то, качая ногами, слушал песни девушек в поле, но земля под ногами осыпается, превращается в пепел, вниз летят мелкие камешки, исчезая в темноте без всплеска. Вода не отражает ни луны, ни звёзд, и Казуха знает: там, в глубине, ждут те, кого он потерял — вот Футаба с коротко остриженными волосами, Такэру с разбитой головой, отец с закрытыми глазами, — и они смотрят на него молча, ведь мёртвые не говорят. Там же он, к ужасу, видит Томо — нет, нет, Томо ведь жив, он жив! — Не бойся, — шепчет кто-то за спиной, и он оборачивается — никого. Пепел оседает на губах. — Это совсем не страшно. Вода поднимается, поднимается и поднимается, заливая его ступни, щиколотки, колени, и холод её проникает сквозь кожу и кости, добираясь до сердца. — Ты такой же, — говорит голос нежно. — Впереди — только смерть. Вода смыкается над головой — сотни, тысячи огней, горящих в глубине, — и он просыпается. Покои Яэ Мико — в восточном крыле, туда ведут три перехода и несколько лестниц, и он одолевает их почти не дыша, останавливаясь лишь у самых дверей, чтобы перевести дух. Он стучит — раз, два, три, — и дверь открывается. — Вот и ты, — говорит Яэ Мико, отступая вглубь комнаты. Сёдзи закрываются за ним с тихим стуком. Сухие травы, старое дерево — кажется, что в любой момент из-за ширмы выступит стражник с обнажённым мечом или выскочит Мона с торжествующей улыбкой, но ничего не происходит — только ветер шумит за окном и лампа мерцает, отбрасывая на её лицо золотистые блики. — Госпожа, я пытался сказать вам об этом на празднике — у меня есть основания полагать, что наши разговоры могут быть подслушаны. Она вскидывает бровь — едва заметное движение, которое он успевает уловить краем глаза. Он рассказывает про подарок и свои подозрения, Яэ Мико слушает молча, не перебивая, и когда он замолкает, выдерживает паузу, прежде чем ответить. — Ты умный мальчик, Каэдехара Казуха, но слишком мнительный. — Мои подозрения излишни? — В том месте, куда мы идем, ни один шпион не достигнет нас — именно поэтому рыжий юноша рыщет здесь теперь самолично. — Место?.. — Следуй за мной. Они покидают ее покои, идут через анфилады залов, сворачивают в коридор, которого Казуха не помнит, хотя думал, что знает дворец уже почти наизусть, и останавливаются у стены, ничем не отличающейся от десятков других — те же темные деревянные панели, тот же тусклый блеск лака. Яэ Мико проводит пальцами по едва заметному узору — три движения, не больше, — и часть стены бесшумно уходит внутрь, открывая темный проем. — Здесь, — говорит она глухо. — Поторопись. Панель за спиной с тихим шорохом возвращается на место. Лестница, которая открывается перед ними, круто уходит вниз, и Казуха, ступая следом за жрицей, считает ступени — двадцать, тридцать, сорок, сто. Воздух с каждой новой ступенью становится все холоднее. Он сбивается со счета, потому что темнота вокруг становится совсем непроглядной, и им приходится спускаться почти наощупь. — Где мы? — Это один из тайных ходов, — поясняет Яэ Мико. — Их много под дворцом. Да, думает Казуха, в курсе. Происходящее странно, но сейчас он слишком занят тем, чтобы не наступить случайно на подол ее одежд. Вскоре на стенах начинают мерцать уже знакомые ему грозовые кристаллы, давая свет, и его передергивает от воспоминаний про архив — Яэ Мико замечает это, но ничего не говорит. Лестница кончается, и они оказываются в круглой комнате с высоким потолком. Стены покрыты странными письменами — от них тоже исходит свет. — Что это? — спрашивает Казуха почти шепотом. — Артерии земли, — отвечает Яэ Мико, не оборачиваясь. — Энергия, что течет под землей, та же, что питает грозовые кристаллы в фундаменте Тэнсюкаку, дает жизнь ритуалам, и та же, что… — она замолкает. — Впрочем, ты все увидишь сам. Мы почти пришли. Она идет вперед, не оглядываясь, и Казуха следует за ней, чувствуя себя мышью, забредшей в лабиринт, из которого нет выхода. Остановившись перед массивной, металлической дверью без ручек и замочных скважин, она прикладывает ладонь к ее поверхности. Что-то щелкает, шипит, и дверь разъезжается в стороны, открывая проход в очередное огромное помещение. Казуха замирает на пороге. В комнате, которую он видит, горят голубоватые светильники — холодное, неестественное сияние, от которого тени на лице Яэ Мико превращаются в провалы. Вдоль стен — пустые резервуары из стекла и металла, высокие, в рост человека. — Что это, — шепчет он. — Будущее, — отвечает Яэ Мико, тоже глядя на них со странным выражением лица. — Или прошлое. Или то, что никогда не должно было случиться. Казуха приближается к ближайшему резервуару, касаясь холодного стекла. — Создавать живое из ничего — особое, редкое искусство, и я — одна из немногих носительниц этого знания. Может быть, последняя. Имея материал от обоих родителей, некоторые ресурсы, магию и энергию артерий земли, мы можем создать плод вне женского организма. Вырастить его в таком вот… сосуде, довести до срока, и тогда на свет появляется ребенок. В глазах её плещется бездна — такая же, как в глазах Скарамуччи. Он не знает этой женщины, совсем не знает — отражение, тень истины. Может быть, она безумна? Ему хочется бежать из этого жуткого места, но ноги не слушаются, и все, что остается — смотреть и слушать. — Но ведь он… не настоящий? — Отнюдь, — она легко касается стекла. — В нем хранится генетическая информация родителей, материнский организм заменяет жидкость с особым составом, и развивается он абсолютно идентично обычному дитя. Иногда такие создания получаются даже более… идеальными. В этих сосудах сейчас лишь пустота — они желают наполниться жизнью, но я надеюсь, что более этого не свершится. Казуха отдергивает руку. — Зачем? — шепчет он. — Кому это нужно? — Императрице, — просто говорит Яэ Мико. — И не только ей. Именно этот секрет и хочет получить принц из Снежной. — Аякс? Он приехал за этим? — Его мать послала его за этим. Понятия не имею, зачем ей нужно это знание, и понимать не желаю, но оно ей не достанется. Казуха смотрит на резервуары, представляя ярко, как в стеклянных гробах шевелятся создания, не имеющие имени, и чувствует подкатывающую к горлу тошноту. — Ты ведь не поэтому привела меня сюда, госпожа? Ты могла рассказать всё это и там, наверху, не спускаясь в эту… преисподнюю. Разве… Осознание приходит не сразу — толчок, удар под дых, от которого перехватывает дыхание. — Нет, — выдыхает он, отступая на шаг, пока лопатки не упираются в один из резервуаров, — нет, этого не может быть. Это шутка? Архонты милостивые, архонты… что же ты такое говоришь мне, госпожа? Он просто ребенок. Он не хочет понимать, не желает, отказывается — но знание уже пустило корни, расползается, сжимает, и перед глазами: он просто ребенок — Скарамучча, лежащий на постели рядом с ним, Скарамучча, делящийся ужасным секретом прошлого — о том, как его мать ненавидела его. Ложь, которой она окутала всех — себя, сына, весь этот проклятый дворец. Он же тоже человек, говорила когда-то Яэ Мико холодной и жестокой женщине. А Скарамучча говорил: знаешь, как она сказала? Просто — нет. Понимаешь? Нет. Не потому, что она жестока — для нее он и правда не человек, никогда им не был. Стеклянный гроб, кровь и магия, жизнь и смерть, запечатанная где-то глубоко в его существе. — Вы… — Казуха облизывает пересохшие губы. — Вы и императрица… вы обе… он от вас обеих? Отец… его никогда не было, верно? Не было никакого императора, никакого мужчины, который… все это ложь? Яэ Мико нежно касается прозрачной стенки. — Она отказалась возлечь с мужчиной. Мои гены в его крови, моя магия в его костях, моя сущность в его снах, которые я не могу остановить, потому что они — мои. — Не может быть, чтобы все это время… чтобы он… — Казуха путается в словах, качает головой, пробует снова. — Он человек, он живой, он дышит, он чувствует, он… — Он человек! — перебивает Яэ Мико почти яростно. — Она не считает его человеком, потому что он не рожден, и в этом ее ошибка, потому что он более человечен, чем она сама. Он способен любить, страдать, прощать, мечтать — она же давно потеряла все это, если вообще когда-либо имела! Казуха закрывает глаза — голубоватый свет проникает сквозь веки, окрашивая все в мертвенные тона, и он думает о Скарамучче. Что изменится, если я узнаю его имя, сказал тот менее суток назад, свидетель их греха, их слабости, их любви и ненависти; он не был рядом, когда я нуждался в нём, и не будет, сколько бы я ни искал. Две женщины: та, кто дала ему тело, та, кто дала ему сердце. Ее черты, ее губы, ее повадки. Человек, о котором он говорил, всегда был рядом с ним. — Если бы только вместо нее была Эи, — выдыхает Яэ Мико тихо, глядя куда-то сквозь него, — всё было бы иначе. Эи… она умеет любить, она любит его. Я люблю его. Я правда люблю его, люблю как сына… потому что он мой сын.