Обнаружил солнце

Бумаги под одеждой жгут кожу. Его бросает в холодный пот, и он всеми силами старается сохранить спокойное выражение лица. Холодная голова, холодная голова. — Могу я узнать причину? — Причина будет объявлена на допросе, — капитан делает шаг вперёд. — Не заставляйте нас применять силу. — Я советник его высочества. Не стоит мне угрожать. — Мы выполняем приказ его высочества. Не усложняйте ситуацию, прошу вас. Казуха медленно кивает. Их слишком много, а он слишком устал. Его ведут по коридорам, знакомым и незнакомым, мимо статуй и светильников, мимо слуг, что шарахаются в стороны, провожая процессию испуганными взглядами, мимо стражников, застывших по стойке смирно, и каждый поворот приближает к тому, чего он так боялся все это время, но к чему, наверное, всегда был готов. Темница встречает его как старого друга. Они проходят мимо зарешеченных камер, из которых доносятся стоны, всхлипы, чье-то тяжелое дыхание, и останавливаются у одной из дверей в самом конце. — Обыскать, — командует кто-то, и руки, грубые и бесцеремонные, начинают шарить по одежде, выворачивать карманы, ощупывать пояс. — Это что? — Ключ, — отвечает Казуха равнодушно. — Вы же видите. — От чего он? — Не знаю. Затем они отбирают бумаги и мешочек с морой, снимают с него медальон, заколку и украшения. Вталкивают в камеру и, наконец, оставляют одного. Он садится на пол, привалившись к стене, и смотрит в стену, пока мысли в голове мечутся, сталкиваются, разбиваются вдребезги: кто донес? Кто видел? Горо узнает, думает он, Горо обязательно узнает, найдет способ связаться. Хэйдзо что-нибудь придумает. Они не бросят его, не оставят здесь гнить. Но успеют ли они? Время тянется бесконечно. Когда за ним приходят, он почти рад. В маленькой комнате чиновник с усталым лицом терпеливо ожидает, пока он усядется напротив. — Имя? — спрашивает, хотя прекрасно знает, кто перед ним. — Каэдехара Казуха. — Должность? — Советник его императорского высочества. Кисть мягко скользит по бумаге. — Господин Каэдехара, у нас есть все основания полагать, что вы незаконно проникли в императорский архив, используя поддельный документ от имени его высочества. Вы подтверждаете это? Казуха молча смотрит на него, отмечая зачем-то седину в волосах и шрам на шее. — Ключ, найденный при вас, — продолжает чиновник, выкладывая на стол тот самый ключ, — вам не выдавался. Откуда он у вас? Казуха продолжает молчать. — Вы понимаете, что молчание только усугубляет вашу вину? Подделка документов его высочества карается смертью, вы знаете об этом? Нам не хотелось бы применять силу, но если вы не сотрудничаете… Казуха приподнимает брови, не сводя с него взгляда. Попробуй, говорит он мысленно. Осмелься. — Хорошо, — чиновник кивает кому-то за спиной Казухи. — Мы найдем способ заставить вас заговорить. Его хватают, заламывают руки, тащат куда-то, и он сжимает зубы и молчит, молчит, молчит. Он узнает его по шагам — дверь камеры еще не открылась, а он уже знает, кто за ней. Скарамучча замирает на пороге, бледный и злой, и то, что было между ними — ночи, разговоры, поцелуи, нежность, — всё это сейчас рассыпается в прах, покрывается льдом, таящимся в его глазах. — Вон, — бросает он стражникам, и те исчезают, закрывая дверь. Несколько мгновений он стоит неподвижно, глядя на Казуху, потом делает шаг вперёд, ещё один, останавливаясь так близко, что Казуха видит свое отражение в его зрачках: — Как ты посмел?! Казуха медленно моргает, не отвечая. — Кто дал тебе право плевать на мои приказы, плевать на доверие, которое я тебе оказал? Ты дал мне слово, поклялся быть честным, но оказался таким же предателем, как и все они! — Кто тебе сказал? — спрашивает Казуха тихо. — У тебя нет права задавать вопросы, — отрезает Скарамучча резко и холодно. — Ты — предатель. Ты — лжец. Ты… — Я нашёл там кое-что. То, что ты должен знать. — Мне плевать, что ты там нашел. Мать казнит тебя, как только узнает. Казуха смотрит на него с удивлением — неужели императрица еще не в курсе? Тогда у него, вероятно, еще есть немного времени в запасе. — У меня есть информация о том, что происходит с людьми, которых забирают на отборе — о тех, кто исчезает, чтобы твоя мать могла спать спокойно. В камере повисает тишина. Скарамучча смотрит так, словно у Казухи выросла вторая голова. — Ты опять за свое? Их отправляют домой или в другие резиденции — тех, кто не справляется с работой, кто болен, кто… Почему я вообще тебе это объясняю? — Никто из них не вернулся домой, — перебивает Казуха мрачно. — Никто! Я нашёл списки: год за годом, имя за именем — все мертвы, принесены в жертву каким-то ритуалом, и твоя мать, и твоя… — он запинается, — и твоя гудзи, Яэ Мико, они знают об этом! Они участвуют в этом! Лицо Скарамуччи искажается. — При мне, — говорит он тихо, но яростно, — при мне ты смеешь обвинять мою мать и Мико в таких преступлениях? Казуха почти смеется — на самом деле ему ни капли не весело. — Твоя мать делает то, что нужно, чтобы сохранить власть — приносит в жертву десятки, сотни, тысячи людей, чтобы удержать трон, чтобы боги, или демоны, или кто там еще, были довольны, а ты называешь себя будущим правителем, но не имеешь понятия о том, что творится в твоей собственной империи? Неужели даже я, посторонний, случайно забредший сюда человек, заинтересован в этой истории больше, чем ты? — Ты лжешь. — Спроси у матери, спроси у гудзи, посмотри им в глаза и спроси, что они делают, объявляя, что молятся за благополучие Иназумы. Скарамучча молчит, и молчание это длится долго, очень долго. — Тебя казнят, — выдыхает он, и Казухе многих сил стоит выглядеть столь же невозмутимо. — Так тому и быть. Я знаю правду, и я не боюсь смерти. На самом деле, конечно же, он боится — не за себя даже, за тех, кто останется, за правду, которая умрёт вместе с ним. — Молись, чтобы это оказалось правдой, — говорит Скарамучча холодно, повернувшись к дверям. Казуха легко читает подтекст: если не окажется, ты умрешь. — Это ты, — отвечает тихо, не опуская головы, — молись, чтобы это оказалось ложью. Ах, и еще… этот ключ я нашел у Азара. Удивительно, не так ли? Скарамучча оборачивается, бросает на него взгляд — словно плетью бьет за дерзость — и стремительно скрывается за дверью. Только когда его шаги стихают, Казуха позволяет себе опуститься на колени и уткнуться лицом в ладони. Он засыпает — или теряет сознание, уже не важно, — и просыпается от того, что дверь открывается, впуская тусклый свет. — Вставай, — говорит стражник. — Идем. Казуха поднимается, идет, не спрашивая куда, и понимает, что его привели не в камеру пыток, не в зал допросов, а в покои. Его покои? — Вам запрещено выходить, — говорит стражник. — Распоряжение его высочества. Ждать. Ждать чего? Ждать кого? Розалина тоже была заперта, вспоминает он некстати — заперта незадолго до своей смерти. Еще он думает: отсюда определенно легче будет послать весточку Хейдзо или Горо. Вот бы он только отправил свою птицу! — Мама. Голос срывается, но она даже не поднимает головы — сидит у низкого столика, перебирая украшения, и камни отбрасывают на пальцы кровавый отсвет. — Я спрашивал тебя, — говорит он с несдерживаемой яростью, — я спрашивал, что происходит, но ты лгала мне в лицо. Он пытается дышать — раз, два, три, четыре, — считает про себя, как учила Мико в детстве, когда кошмары были особенно страшными, но не помогает, потому что кошмар этот не во сне — он наяву. Все лгут ему, все его предают! Одно, второе, третье… Никто из них не вернулся домой. Год за годом, имя за именем — все мертвы. Он так надеялся, что это ложь — и тем больнее эти надежды разрушились. Пальцы замирают. Она откладывает ожерелье, поднимает взгляд, словно нехотя возвращаясь из тех глубин, где обитает одна, и в этом взгляде нет ничего, кроме холодной, бесконечной пустоты, от которой у Скарамуччи по спине бегут мурашки. — Ты что-то хотел? — спрашивает, и он задыхается. — Что это значит? Что это за списки, что за ритуалы в тайном архиве? Что за ужасные вещи ты творишь? Она смотрит на него несколько долгих мгновений, словно не понимая. — Ты влез туда, куда тебе не следует, — произносит наконец холодно и равнодушно. — Я не стану спрашивать, как ты узнал, потому что это уже не важно. Важно то, что ты сделаешь дальше. — Не играй со мной в эти игры. Как ты могла? Для чего все это? — Ты ворвался в мои покои без приглашения, — голос ее — тягучий сироп, как яд, как расплавленный металл, — ты кричишь на меня вместо того, чтобы выразить почтение. Я воспитала тебя так плохо, или ты просто забыл свое место? — Причем тут мое место? Ты убиваешь людей непонятно с какими целями! — Я поддерживаю порядок и сохраняю равновесие. Ты слишком молод, глуп и наивен, чтобы понять, какой ценой дается власть. Вечность требует платы. — Какая вечность, — почти шепчет он, осознавая: она безумна, господи, она же безумна! — О чем ты говоришь? Это моя страна тоже! Я твой наследник, я буду править после тебя, и я не желаю… Она вздыхает — и он видит скользнувшую по губам усмешку, слишком злую, чтобы не понимать, что вот здесь следует остановиться. — Вот как, — говорит она мягко, почти ласково — он так давно не слышал этого тона, но сейчас ему слишком жутко его слышать. — Вот как… Если ты продолжишь в том же духе, твое будущее может оказаться под очень большим вопросом. Мои приказы абсолютны. Я не позволю тебе критиковать мои методы. Все, что я делаю — я делаю ради благополучия империи, и если ты не способен это понять — значит, не способен и править. — Я твой сын, — напоминает он, больше всего желая сейчас оказаться от нее как можно дальше. — Ты говоришь со своим единственным сыном. — Я воспитывала тебя с определенной целью, единственной целью — ты должен был стать продолжением моей воли, но не справляешься даже с этим. Это так? Если так, то я найду другой способ. Он смотрит на нее, не веря, не понимая — земля уходит из-под ног, рушатся стены, за которыми он прятался всю жизнь, — стены, за которыми, как ему казалось, была любовь или хотя бы ее подобие. Хотя бы крохи любви. Их не было с самого начала? — Ты угрожаешь мне? — Лишь предупреждение. Тот, кто внушил тебе эти мысли, должен быть наказан. Если не хочешь, чтобы кто-то пострадал — ты закроешь рот, вернешься в свои покои и больше никогда не посмеешь лезть в мои решения, иначе… — она замолкает, давая ему возможность додумать самому, и пауза эта длится вечность. — Иначе может произойти что-то очень нехорошее. Не угроза ему, нет, она хитрее, она бьет туда, где больнее всего. Казуха. Она тронет Казуху. Она убьет Казуху — и никто не посмеет ей помешать. — Ты не посмеешь, — выдыхает он — и это звучит слишком уязвимо. — Не проверяй меня, — отвечает она и отворачивается, возвращаясь к столику. Добавляет спустя короткую — бесконечную — паузу: — И не разочаровывай более. Два дня? Или три дня? Первый день его не кормят — затем еду все же приносят, забирают, снова приносят. В покоях тихо до звона в ушах, стены выталкивают его вон, но вытолкнуть некуда, потому что дверь заперта, а окно так высоко, что выпрыгивать из него — верная смерть. Тома не приходит — конечно, не приходит, его наверняка не пускают, а может быть, и его самого уже забрали, пытают где-то в подвалах, выбивая признания в соучастии, и от этой мысли внутри всё холодеет. Казуха запрещает себе думать об этом, но мысли лезут, лезут, лезут, и вскоре он готов биться головой о стену, только бы заглушить этот внутренний голос, только бы не слышать больше собственных страхов. На исходе очередного дня к нему прилетает тень. Птица смотрит на него, склонив голову набок — и он готов поклясться, что в этом взгляде есть что-то почти насмешливое, словно она говорит: ну что, долго ты собираешься тут сидеть? Коготки царапают кожу, она переступает с лапки на лапку, ожидая — он открепляет цилиндр, внутри — полоска бумаги, покрытая убористым почерком и скатанная в трубочку. Снаружи говорят, ты заболел. Генерала не пускают. Тебя поймали? Он пишет на обороте, стараясь все уместить — его почерк гораздо крупнее. Заперт, стража у дверей. Что снаружи? Что с Томой? Птица терпеливо ждёт, и когда Казуха засовывает записку обратно, она взлетает и исчезает за окном так же стремительно, как появилась. Остаток дня проходит в лихорадочном ожидании. Казуха мерит шагами комнату, садится, встаёт, снова садится, прислушивается к каждому шороху в коридоре. Вечером птица возвращается, и в цилиндре на этот раз листочек побольше. Он в порядке, к тебе не пускают. О казни ни слова, императрица молчит, а это значит, что его высочество пока сдерживает её. Ясиро просят твоего присутствия. Жди. Они продолжают переписываться: Хэйдзо пишет коротко, но емко, иногда — с той особенной иронией, от которой Казухе хочется одновременно смеяться и плакать, но смеяться здесь не над чем, а плакать — нельзя; он держит его в курсе всего, что происходит, на Ватацуми и в городе, иногда приходят и записки от Горо. О казни нет никаких вестей, Хейдзо говорит с уверенностью, что его помилуют, и Казухе хочется верить в это. В один из дней приходит Скарамучча. Он выглядит усталым и мрачным. — Я умру? — спрашивает Казуха. Он так рад видеть Скарамуччу, что это почти неловко. — А ты хочешь умереть? — спрашивает тот в ответ. Вопрос на вопрос. Казуха качает головой. — Нет. Но разве это имеет какое-то значение? — Ты лжец, — говорит Скарамучча, и он принимает это со смирением, потому что это правда, — ты предатель, ты разбил мне сердце, заставил меня поверить в то, что оказалось ложью, и за это я должен тебя ненавидеть. Он замолкает, и Казуха молчит тоже, ожидая. Ты прав, думает он. Ты должен ненавидеть меня — так почему ты здесь, почему ты не делаешь этого? — Я должен позволить матери сделать то, что она хочет, стереть тебя из памяти, но… — он вздыхает обреченно, — я не могу. Не могу! Пусть ты солгал, пусть предал мое доверие — я не могу представить мир, в котором тебя больше нет. Так слабо, правда? Так жалко? Она была права. Он не знает, кто такая «она» — императрица, Мона, кто угодно. — Ты прав, — говорит он тихо. — Я предал твое доверие и не имею права просить тебя понять, но знай: то, что я нашел в том архиве — это правда. Я не врал тебе об этом. Я бы никогда не стал бы о подобном лгать. — Я знаю, — резко отзывается Скарамучча, и Казуха вскидывает брови. — Я уже был там и все видел. Он тянется к Казухе, берет его лицо в ладони и смотрит в глаза так, словно пытается найти там объяснение безумию, в которое превратилась его жизнь за последние несколько дней. — Однажды я уже сделал подобную ошибку, — шепчет он, — однажды я уже позволил гневу и гордости решать за меня, и эта женщина умерла у меня на руках, и я каждый день думаю, что мог бы все изменить, мог бы поступить иначе, мог бы… Он замолкает, прижимаясь лбом ко лбу Казухи, и Казуха размышляет, что между ними правда, которая раздавила их обоих, и ложь, которая связала их крепче любых клятв. — Я не знаю, что мне делать, — говорит Скарамучча, — не знаю, как мне жить дальше, зная то, что я теперь знаю. Он отстраняется. — Я не прошу прощения, — отвечает Казуха мягко. — Я не прошу прощения, потому что не могу обещать, что поступил бы иначе, если бы вернулся назад, но я понимаю тебя — о, как я тебя понимаю! И они стоят так посреди комнаты — два одиноких человека, связанных обидой и нежностью, предательством и прощением, и время вокруг них замирает. Скарамучча приходит еще несколько раз, и они почти не говорят в тишине, разделенные расстоянием в пару шагов. Скарамучча изучает его так, словно видит впервые. Казуха не задает вопросов. Через две недели — одну маленькую жизнь, — Хейдзо пишет: Завтра выйдешь. Он перечитывает трижды, вглядываясь в каждую черточку, словно боясь, что смысл ускользнет, оставив его доживать очередную бесконечную неделю в четырех стенах. На следующий день его и правда выпускают — точнее, сначала к нему впускают Тому, и они обнимаются, словно после долгой разлуки, и Казуха так, так сильно рад его видеть! — Дурак, — шепчет Тома куда-то в плечо. — Дурак, что же ты творишь! — Я знаю, — отвечает Казуха. — Прости. Потом они разговаривают — и Казуха впервые рассказывает ему все как есть, и Тома изумлен, Тома шокирован и охвачен ужасом. — Мы, — говорит он, и что-то внутри Казухи натянуто до предела, — мы передавали отчеты… Когда я был смотрителем, все мы должны были следить за слугами и отчитываться о том, кто как работает. Тех, с кем были проблемы, ну… мы думали, что их отпускают обратно или находят им новую работу, клянусь, мне и в голову не приходило, что… О архонты, я… Он замолкает, качает головой — бледный и полный вины, — и все, что Казуха может, это похлопать его утешающе по плечу. — Что уж теперь… Никто не знал, что такое возможно. Никто до сих пор не знает. — Ты хочешь… рассказать всем? Он хочет — на мгновение он действительно хочет, он знает, что сможет сделать это, и вся Иназума вспыхнет, но — что будет со Скарамуччей? — Подождем, — почти шепчет он, — подождем немного. Мона, сидящая с чашкой чая, выглядит в полумраке почти эфемерно — темные волосы, бледное лицо, тонкие пальцы. — Господин советник, — говорит она без удивления, словно ждала его. — Рада видеть вас в добром здравии. Слышала, вы были… нездоровы. — Я был в заточении. Вы знаете это не хуже меня. — Тюрьма, болезнь — какая разница? Главное, что вы снова здесь. Электро архонт милостив к тем, кто умеет ждать. Чаю? — Я здесь не для того, — он останавливается так близко, что видит, как расширяются ее зрачки — всего на мгновение. — Хочу спросить вас кое о чем, госпожа Мона. — Спрашивайте. — Что происходит? Что за игры вы ведёте, вы и гудзи, зачем вы приходили к его высочеству в тот день? Что вы ему сказали? — Как много вопросов… Я сказала ему то, что увидела в его будущем, и ничего более. Третье предательство дышало с ним одним воздухом, смотрело на него глазами того, кого он считал своим, и оно не знало о себе самом правды до самого конца. Ты будешь стоять на краю и выбирать, верить или нет, прощать или карать, и выбор этот решит многое, но ты не узнаешь, правильным ли он был, пока не станет слишком поздно — вот так я ему сказала. Была ли я права? Кто знает. — Вы считаете, что я предатель? — прямо спрашивает Казуха. Она пожимает плечами. — Разве вас волнует мое мнение? Казуха вздыхает. — Дзиро — когда вы говорили с ним перед тем, как он исчез, вы знали, что с ним будет? — Дзиро, — повторяет она. — Саимон Дзиро. Младший брат девушки, которую казнили той весной. Вы с ним дружили? — Не уходите от ответа. — Я знала, что его любопытство может стоить ему жизни, но каждый сам выбирает свою дорогу. — Вы даже не предупредили его? — Я предупреждала его множество раз. Я сделала то, что могла — дала ему последний разговор, последнюю возможность быть услышанным. — Вы на стороне императрицы, — говорит Казуха тихо. — Всегда были на ее стороне. Зачем вы следили за мной? — Я лишь служу ее величеству… и его высочеству. Передаю информацию тем, кому положено ее знать, а что они делают с этой информацией — не мое дело. — Ах, — едко произносит Казуха, и все внутри него — стылый лед, — как интересно, как захватывающе — еще одна смерть, еще одна жертва великому равновесию. Нам не прийти к компромиссу, госпожа. Если вы донесли на меня, если из-за вас погиб мой отец — вы мой враг, и я не прощаю своих врагов. Она лишь улыбается — почти насмешливо. — Осторожнее, господин советник, не гневите электро архонта, его жрице угрожая. Да и его высочеству, боюсь, такое поведение вряд ли понравится. Казуха смотрит на нее с отвращением. — Уходите, — велит она, заметив этот взгляд. — Думаю, нам более нечего друг другу сказать. — Что она сказала? — спрашивает Тома, когда они отходят достаточно далеко. — Что случилось? — Ничего, — отвечает Казуха. — Просто я нашел еще одного врага. Они идут — через сад, через двор, через бесконечные коридоры дворца, мимо стражи, мимо слуг, мимо всех этих людей, которые смотрят на них и ничего не знают, и Казуха думает о том, что правда тяжела, что правда — это ноша, которую нести в одиночку невозможно, но у него есть Тома, и Горо, и Хэйдзо, и… и, как ни странно, Скарамучча, который мог бы убить его, но не убил, который мог бы отвернуться, но не отвернулся, и который теперь тоже знает. Может быть, этого достаточно. Может быть, этого слишком много. В Бантан Санго двери привычно закрыты, как и окна, но Казуха уверенно толкает дверь, зная, что его уже ждут. Хэйдзо сидит за столом, скрестив ноги и задумчиво глядя в пространство перед собой, а на плече у него чистит перья все еще безымянная птица. — Может, ты дашь ей имя? — спрашивает Казуха. — Нет, — отвечает Хейдзо. — Вот и ты. Я уж думал, придется тебя оттуда вытаскивать, даже план набросал, знаешь, на самый крайний случай — с тайными путями, фальшивыми документами и, возможно, небольшим пожаром для отвлечения внимания. — Пожаром? — Ну да. Ничто так не отвлекает стражу, как мысль о том, что они могут сгореть заживо. Он усмехается. Казуха, покачав головой, присаживается напротив. — Я нашел тайный архив, и там… много чего. — Насколько много? Казуха молчит несколько мгновений, собираясь с мыслями. Птица на плече Хэйдзо склоняет голову набок, словно тоже ждет ответа. — Списки, — произносит наконец. — Какие-то ритуалы, чтобы удержать власть, чтобы сохранить порядок, чтобы… я даже не знаю, чтобы что. Там были письма, докладные, приказы за подписью императрицы и гудзи… Гудзи тоже там упоминалась. Он рассказывает, а Хэйдзо слушает, не перебивая, и чем дольше говорит Казуха, тем серьезнее становится его лицо, даже обычная полунасмешливая улыбка исчезает. — Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает он, когда Казуха замолкает. — Если это правда — а я почему-то склонен тебе верить, — то весь порядок, на котором держится Иназума, построен на костях. Буквально. — Я понимаю. — И его высочество теперь тоже знает? Казуха кивает, и Хэйдзо издает долгий, задумчивый звук. — Ну надо же. Оставил в живых, даже должность тебе сохранил, судя по тому, что ты все еще советник. Интересно, очень интересно. — Он не такой, как его мать. — Такой или нет, а мать у него та еще штучка. Если она узнает, что ты копался в ее секретах и остался жив, она… не обрадуется, скажем так. Но это все лирика, ты ведь пришел не просто рассказать мне страшную сказку на ночь, верно? — Хотел узнать о нашем деле, разумеется. И у меня есть одна личная просьба. Хейдзо закатывает глаза. — Ну конечно, ни дня без личной просьбы. А если серьезно — что ж, у меня тоже кое-что есть для тебя, и не только для тебя. Пойдем со мной. Он ловко сдвигает один из множества шкафов, под которым обнаруживается люк. Люк ведет в коридор, на конце которого дверь — и все это слишком напоминает Казухе архивы. Он невольно передергивает плечами, и если Хейдзо и замечает это — а он определенно замечает, — то ничего не говорит. Он нажимает несколько пластин на двери в определенной последовательности, и Казуха слышит тихий щелчок — только тогда Хейдзо толкает дверь и впускает его в небольшую комнату, все поверхности которой завалены папками, свитками, стопками бумаг. На стенах — карты, схемы, какие-то списки, исписанные мелким убористым почерком, на столе в центре — разложенные досье, и к каждому приколоты листки с пометками, стрелками и датами. Хейдзо оглядывает комнату с нескрываемой гордостью. — Люди, связи, информация. Некоторых мы можем перетянуть, если подойти с умом. Вот эти — те, что точно работают на императрицу, — он кивает на одну гору бумаг, затем на другую: — Досье на важных людей — кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит, в общем, все, что нужно. Но тебе придется потратить некоторое время на то, чтобы ознакомиться со всем, данных тут немало. Казуха медленно обходит комнату. — Здесь есть Мона? Жрица, ученица Яэ Мико — на кого она работает? — Мона… Да, я помню, она была в списках тех, кто связан с верхушкой власти. Формально она подчиняется гудзи, но на деле у нее слишком много собственных интересов. Лучше не говори ей лишнего — большая вероятность, что эта информация уйдет совсем не туда, куда нужно. Казуха вздыхает — ну конечно, чего еще он мог ожидать. — Да, я уже… понял, на кого она работает. Теперь о личной просьбе — мне нужно знать все о ней: кто она, откуда, какие у нее связи, какие слабости. Хочу понять, как ее убрать. — Убрать? — Хейдзо вскидывает брови. — Хочешь убить жрицу? Прямо во дворце? Под носом у гудзи, которая вот-вот вернется, и у императрицы, которая, судя по твоим словам, какая-то сектантка? — Я не говорю про убийство! Хочу, чтобы она исчезла из дворца, вот и все — отправить подальше, заставить замолчать. Она опасна, Хэйдзо, она следила за мной, докладывала обо мне — императрице или кому-то еще. Во дворце наверняка есть ее шпионы, если она узнает, чем мы занимаемся, и донесет императрице — нас всех казнят. Ты хочешь этого? Хэйдзо молчит несколько долгих секунд. — Хорошо, — говорит он. — Я посмотрю, что можно сделать. Некоторое время они работают — Хэйдзо показывает, объясняет, тычет пальцем в пометки, рассказывает, кто из чиновников берет взятки, кто спит с чужими женами, у кого дети в заложниках у императрицы, кто по уши в долгах перед ростовщиками из Ли Юэ, к кому можно обратиться с любой просьбой и вопросом, через кого можно узнавать информацию, а от кого лучше держаться подальше. Казуха впитывает, запоминает, связывает имена с лицами, лица с должностями, должности с возможными слабостями, и голова гудит от информации, но он не останавливается, потому что знает — каждая крупица может стать решающей. — Ты как? — спрашивает Хэйдзо, когда они делают перерыв, и Казуха трет переносицу, пытаясь разогнать туман в голове. — Живой… А что насчет Кудзё Сары? Она — меч и щит императрицы, и пока она здесь, мятежникам будет труднее. От неё стоило бы избавиться. — Генерал Кудзё, — задумчиво говорит Хейдзо, — из тех, для кого понятие долга и справедливости не пустой звук. Она человек честный и прямой, верит императрице, потому что императрица — воплощение порядка, а порядок для Кудзё Сары — святыня. Но если эта святыня окажется построена на лжи… — То она может перестать в неё верить, — заканчивает Казуха. — Может, если ей правильно подать информацию. Но тут есть одна маленькая проблема, ты ведь и сам о ней думаешь, да? Казуха невесело кивает. — Бумаги, что я вынес, наверняка уже сожгли, а архив теперь для меня закрыт, его высочество позаботится об этом, я уверен. — Вот именно. Доказательств у тебя больше нет, только слова. — И как быть? Некоторое время они размышляют в молчании. Наконец Хейдзо говорит: — Если поднять старые дела о пропавших без вести, сопоставить с отчётами о катаклизмах, с датами затворов императрицы… это займёт время, но умный человек сможет собрать мозаику и задуматься. А еще… — А еще? — Жертв мы спросить уже не можем, но есть тот, кто участвовал в этом лично. Кто может подтвердить каждый пункт обвинения. Он замолкает, давая Казухе возможность додумать самому. — Ах… Ты про гудзи? — Именно. Она была рядом с императрицей все эти годы, знает множество ее секретов, и если её перетянуть… или заставить говорить… — Я не уверен. Там что-то странное — кажется, она связана каким-то договором, который не дает ей выступить против императорской семьи, и я не знаю, можно ли ей вообще верить. Она помогла мне когда-то, но я до сих пор не понимаю зачем. Она явно играет в какую-то свою игру, как и почти все в этом чертовом дворце, и правила этой игры известны только ей. — Значит, будем разбираться во всем, — Хэйдзо выпрямляется, потягиваясь так, что хрустят суставы. — Очень, очень осторожно. Итак, генерал Кудзё… Лично ты с ней уже знаком, это плюс. Она знает тебя в лицо, знает, что ты советник наследника и что его высочество тебе доверяет — это создаёт определённый фон и дает тебе кредит доверия. Нам нужно не просто забросать ее фактами, а заставить её захотеть в них поверить. — Как? — Для начала — узнать о ней больше как о человеке. У каждого есть трещины, Каэдехара Казуха, задача в том, чтобы найти нужный рычаг и надавить в подходящий момент. Хэйдзо подходит к одной из полок и роется в бумагах, бормоча что-то под нос. Казуха наблюдает за ним с рассеянным любопытством. — Здесь всё, что у меня есть на Кудзё Сару. Пока немного — она осторожна и хорошо прячет личное за служебным, но скоро будет больше. Ещё кое-что… Генерал Кудзё не ладит с некоторыми чиновниками из комиссии Кандзё, особенно с теми, кто замешан в коррупционных схемах. Если мы сможем подкинуть ей информацию о том, что кто-то из её недоброжелателей работает на императрицу в не самом хорошем смысле, это может сдвинуть что-то в её голове. Дай архонт она начнёт копать. — Ты предлагаешь стравить её с кем-то из своих? — Использовать её чувство справедливости против неё самой, — поправляет Хэйдзо. — Дать ей врага, которого она захочет уничтожить, и в процессе этого уничтожения она неизбежно наткнётся на правду, а мы лишь чуточку поспособствуем этому. Вопрос только в том, насколько глубоко она захочет копать и не остановится ли, когда поймёт, куда ведут следы — и вот это уже работа для тебя. Они говорят ещё долго, раскладывая по полочкам возможные сценарии, прикидывая риски, обсуждая, через кого можно подкинуть информацию, чтобы Сара не заподозрила подвоха. Затем Казуха вновь возвращается к собранным Хейдзо данным, и когда под нос ему суют чашку чая, он осознает вдруг, что прошло, наверное, довольно много времени. — Ох, — бормочет он, вскидывая тяжелую голову, — который час? — Дело идет к вечеру, — отзывается Хейдзо. Он периодически поднимается наверх, спускается вниз, таскает туда-сюда бумаги, что-то пишет, что-то перекладывает — ни секунды не сидит на месте, и если бы Казуха смотрел на него, а не на досье, то у него наверняка закружилась бы голова. — Ты всегда такой… — Суетливый? — Я хотел сказать деятельный, но этот вариант тоже подходит. Хейдзо смеется. — Ты же не считаешь себя моим единственным клиентом? Твое дело слишком долгое, а мне нужно на что-то существовать. — Я могу платить тебе сколько скажешь, — тут же предлагает Казуха. — Твоя помощь очень важна. Тот лишь отмахивается. — Денег стрясти я с тебя всегда успею, поверь. Лучше расскажи мне, голова не кружится, руки не трясутся, в глазах не двоится? — Ты теперь еще и лекарь? — Я все, что тебе сейчас нужно, — отзывается Хэйдзо с напускной важностью, и Казуха смеется. — Шпион, аналитик, психолог и, если потребуется, телохранитель. За отдельную плату, разумеется. Они говорят еще долго, пока Казуха помогает ему раскладывать бумаги в определенном порядке. — Я хочу ввести в наше дело еще одного человека, — говорит он то, о чем думал весь день, беспокоясь об ответной реакции. — Это Тома, возможно, ты его знаешь, он слуга во дворце и мой друг. — Ты ему доверяешь? Он немного медлит, но все же кивает. Хейдзо разводит руками: — Если ты за него ручаешься, я согласен. Но если он подведет… — Я знаю, — перебивает Казуха. — Если он подведет, я отвечу за это сам. Они договариваются о том, как и когда ввести Тому в курс дела, как теперь связываться, как передавать информацию, как избегать слежки. — Мне пора, — говорит Казуха, поднимаясь — ноги затекли, и он чуть морщится, переступая с пятки на носок и обратно. Хэйдзо смотрит на него снизу вверх — не то сожаление, не то досада, — и Казуха ловит это выражение краем глаза, пока поправляет одежду. Думает: он считает, что я недостаточно серьезно отношусь к делу, не так ли? — Я скоро вернусь, — обещает он. — У меня сейчас… много всего, но я приду, как только смогу. Ты знаешь, где меня искать в случае чего. Хэйдзо кивает. — Поищу пока про твою Мону. Мона, Мона, — бормочет он себе под нос, — ученица великой гудзи, приближенная к императорской семье, девочка на побегушках у высших сил… Знаешь, что странного в таких, как она? — Что? — Они слишком много знают, чтобы быть пешками, и слишком мало, чтобы быть игроками. Но тем интереснее. Я покопаю хорошенько, и в следующую нашу встречу мне будет что тебе рассказать. А ты пока займись Кудзё Сарой. На том они и расходятся. Казуха входит в казармы и едва успевает пройти несколько шагов, как Горо, вылетевший словно из ниоткуда, чудом не сбивает его с ног, сжимая в объятиях так крепко, что хрустят ребра. — Ты — безрассудный, упрямый безумец, но я так рад, что ты в порядке! — Я знаю, — Казуха обнимает его в ответ. — Я знаю, прости. — Если бы тебя казнили, — Горо отстраняется и смотрит на него в упор, — если бы они посмели тебя тронуть, я бы… мы бы… — Я знаю, — повторяет Казуха мягко, и Горо выдыхает, отворачивается, трет лицо ладонями, пытаясь взять себя в руки. — Я готов был поднять войска и пойти на штурм. — Поднять войска? — моргает Казуха. — Ты серьезно? — Абсолютно. Если бы его высочество решил тебя казнить, восстание началось бы раньше, чем планировалось, намного раньше. Мы бы тебя не бросили. Казуха молча кивает, не зная даже, что отвечать на это. В укромном месте он вновь рассказывает обо всем, что нашел в архиве — с каждым разом эта история самому кажется все более безумной и нереальной, словно сказка, — и Горо слушает, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Архонты, — выдыхает он, когда Казуха замолкает. — Архонты, я даже представить не мог… Это же сотни людей, Казуха. Сотни, если не тысячи. — Никто не мог представить. Но это правда. — И его высочество теперь в курсе? — Да. — И что теперь? Он с тобой? Или против? — Если бы я знал ответ на твой вопрос, мой друг… Кажется, он и сам еще не знает на него ответ. Но он не казнил меня, это уже что-то. Горо некоторое время молчит, кусая губы, и Казуха не торопит его. — У меня тоже есть новости. Если все пойдет по плану, через несколько месяцев мы сможем выступить. Но нам нужны люди внутри, надежные люди. Шпионы во дворце, думает он. Вопрос решаемый, но сначала следует избавиться от соглядатаев Моны. — Я работаю над этим вместе с Хейдзо, дай нам еще немного времени. Горо кивает с такой убежденностью, что колет сердце. — Могу я спросить у тебя кое-что? — Казуха прислоняется к стене, щурясь — освещение тут тусклое, и тени избороздили даже молодое лицо напротив. — Кудзё Сара — что ты о ней знаешь? — К чему ты спрашиваешь? Не припомню, чтобы у тебя с генералом Кудзё были какие-то общие дела. Или же я что-то упустил? — Не упустил, — признается он и кратко объясняет ситуацию. — Как генерал его высочества, ты наверняка часто имеешь с ней дело. Мне бы пригодилась любая информация. Горо качает головой: — Боюсь, я тебя разочарую — генерал Кудзё, она… как бы это сказать… она человек закрытый, мне почти ничего не известно об ее личной жизни. Она верит, что императрица — это воплощение божественной воли, она не слишком близка с семьей и имеет расхождения с некоторыми членами Трикомиссии, не берет взяток, не участвует в интригах, не плетет заговоры, у нее нет любовников, насколько мне известно — по крайней мере, никому за все эти годы не удалось их обнаружить, а искали, поверь мне, многие, кому она поперек горла. Вот и все, что я знаю. Внутри закипает глухое раздражение — ну надо же, какая вера, и как же страшно будет этой вере рушиться, когда — если — правда все-таки выплывет наружу. — Если вы столкнетесь в противостоянии — сможешь ли ты выступить против нее? Сможешь ли победить? — Я… — Горо запинается. Казуха не может не заметить его напряжения. — Я буду с тобой честен, Казуха — я смогу сразиться с ней, но кто победит — это мне неведомо. Она хороший боец. — Но и ты тоже? — Мы спарринговали всего пару раз, и я так и не увидел ее в полную силу, так что не хочу и не могу говорить ничего с уверенностью. Но… кто бы из нас не оказался повержен — я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить ее, клянусь. Негусто, думает он с легким разочарованием. — Может, тебе известно что-то про госпожу Мону? — Госпожу Мону? Жрицу? Еще меньше, чем про Кудзё Сару, прости. Ученица гудзи Яэ, в хороших отношениях с его высочеством, но чем она занимается вне работы, какие у неё обязанности, кому она подчиняется на самом деле я понятия не имею. Казуха трет переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Слишком много неизвестных, врагов, которые могут оказаться друзьями, и друзей, которые могут оказаться врагами, и в этом лабиринте дворцовых интриг он чувствует себя котенком, которого швырнули в ледяную воду и сказали: плыви, а если утонешь — туда тебе и дорога. Разве такой жизни он себе хотел? Такой жизни хотел ему отец? Что бы он сказал сейчас? — Но есть люди, — говорит Горо, понижая голос, — есть люди во дворце, которым я доверяю, и которым ты можешь доверять тоже. Он называет имена и должности, и Казуха мысленно сравнивает их с данными Хейдзо: чиновник в комиссии Кандзё, ненавидящий императрицу за то, что она сделала с его семьей, и готовый передавать копии документов, если знать, куда и когда прийти; офицер стражи под командованием генерала Кудзё, который не прочь подзаработать и заодно отомстить за брата; служанка из крыла императрицы, тихая и незаметная, но с острым слухом, и, что немаловажно, готовая шептать; повар Тэцудзо, чей сын пропал без вести — Казуха готов поспорить, что его имя наверняка есть в списках, — и еще несколько имен. — Они поймут, что ты свой — только скажи им «снег на Ёго тает к весне», и ответ получишь такой — «значит, к весне и пойдём». Запомнил? — Снег на Ёго тает к весне — повторяет Казуха послушно. — Значит, к весне и пойдём. При виде Казухи Тома вскакивает, окидывает быстрым взглядом — проверяет, цел ли, — и только потом расслабляется. — Тома, мне нужно тебе кое-что сказать. — Ты пугаешь меня таким тоном. Что случилось? Казуха проверяет, заперта ли дверь, присаживается на колени и тянет Тому за запястье вниз, ближе к себе. — Это секрет, и я доверю его тебе так же, как свою жизнь и жизни множества людей — сможешь ли ты сохранить его? Тома встревоженно вглядывается в его лицо: — Я сохраню твой секрет, но что происходит? — Ты клянешься мне своей честью и именем электро архонта? — Я… Я клянусь своей честью и именем электро архонта, что не выдам никому твой секрет, — послушно повторяет Тома, затем нетерпеливо добавляет: — Теперь скажешь, в чем дело? Казуха тянет его еще ближе — их лбы почти соприкасаются, и он вдруг думает о том, что ни у кого во дворце не видел глаз такого цвета, как у Томы. — Я связан с людьми, — говорит он тихо, — которые хотят изменить эту страну. Которые готовы бороться. И мне нужна твоя помощь. Окудзюмэсю у покоев наследника новый, молодой, с напряженными плечами, и Казуха думает вдруг о Такэси — о том, как тот стоял здесь же когда-то, а потом стоял в другом месте, а потом умер. Интересно, где теперь его тело. Интересно, помнит ли его кто-нибудь, кроме Казухи. Он отгоняет эту мысль — сантименты, для которых сейчас не время, — и делает шаг вперед, но стражник перегораживает путь. — Его императорское высочество велел никого не впускать. Голос у него ровный, но в глазах мелькает неуверенность. — Я советник его высочества, — напоминает Казуха. — У меня дела, которые не терпят отлагательств. Ты просто выполняешь свою работу, я понимаю, но и ты пойми: я выполняю свою. Постучи в дверь и скажи его высочеству, что я здесь. Стражник мнется, потом коротко кивает, отступает к двери и стучит. — Ваше высочество, пришел господин советник. Он желает вас видеть. Скарамучча молчит так долго, что Казуха начинает отсчитывать про себя удары сердца — раз, два, три, четыре, — и на каждом новом круге тишина становится все тяжелее и невыносимее. Неужели его просто отправят обратно? — Пусть войдет, — доносится наконец из-за двери. Казуха смотрит на окудзюмэсю, тот медлит мгновение, потом кланяется и раздвигает створки. Он делает глубокий вдох, пряча ладони в рукавах — пальцы предательски холодеют, и это глупо, глупо так волноваться после всего, что было, — задерживает на нем взгляд на мгновение — ровно столько, чтобы тот понял: запомнил, — и переступает порог. В покоях полумрак — свет горит лишь в дальнем углу, и Скарамучча не за столом, не за бумагами, как обычно, а полулежит на постели, опершись спиной о подушки, и в руках у него книга. Он поднимает взгляд и несколько долгих мгновений смотрит, не двигаясь, откладывает книгу и плавно садится, выпрямив спину идеально прямо, и во всей его позе столько ледяного достоинства и отстраненности, что Казуха замирает на пороге, не решаясь сделать лишний шаг. Думает: вот так он выглядел тогда — статуя, идол. — Ваше высочество, — кланяется — как в самом начале, где между ними ничего, кроме страха и принуждения. — Благодарю, что согласились принять меня. Скарамучча молчит. Молчание длится — секунда, две, пять, — и Казуха стоит, не поднимая головы, чувствуя, как напряжена спина, как сердце колотится где-то в горле. Он не знает, что сейчас произойдет, не знает, простили его или нет. В пытке хотя бы понятно, чего ждать — боли, крови, конца. Чего ждать тут, от этого человека? Жива ли еще его любовь? — Ваше высочество, — говорит он первым, потому что молчание становится невыносимым, — я хотел поблагодарить вас за то, что сохранили мне жизнь и должность. — Подойди, — сухо велит Скарамучча. Казуха делает несколько шагов вперед, останавливаясь на почтительном расстоянии — не слишком близко, чтобы не нарушать границ, но и не слишком далеко, чтобы не выглядеть трусливо. Скарамучча рассматривает его внимательно и цепко, взгляд скользит по лицу, по одежде, а Казуха размышляет, как странно устроена жизнь: еще две недели назад они лежали в одной постели, Скарамучча целовал его, шептал что-то нежное, смотрел как на центр вселенной, а теперь — пропасть, холод, молчание. — Разве ты еще не понял, — спрашивает Скарамучча с ледяной язвительностью, — что спорить с моей стражей равно спорить с моей волей? — Я хотел увидеть тебя, — отвечает Казуха мягко. — Разве ты имеешь право просто войти и начать разговор, когда я еще не решил, стоит ли вообще тебя слушать? Ты осмелел — настолько осмелел, что делаешь только то, что хочешь. Он принимает этот укол. Он заслужил это. Сейчас нужно быть смиренным, проглотить гордость. — Я не спорю с вами, ваше высочество, вы правы в каждом своем слове, и я не ищу оправданий, потому что их нет. Но если вы позволите мне объяснить… — Объяснить? — Скарамучча вскидывает брови, и у Казухи на мгновение перехватывает дыхание — он так давно не видел этого жеста. — Объяснить, почему ты решил, что ложь — это приемлемый способ общения со мной? Он замолкает, сжимая губы — тонкая бледная линия, — и Казуха видит, как дрожит его подбородок. — Я знаю, что предал твое доверие и заслуживаю самого сурового наказания, и если бы ты приказал казнить меня, я бы принял это как должное. Но я не мог поступить иначе. — Хм, — говорит Скарамучча равнодушно — и это все, что он говорит. — Я не хотел причинять тебе боль, не хотел, чтобы ты узнал обо всем таким образом, но они бы никогда не рассказали тебе сами. — Ты думаешь, мне теперь легче? Думаешь, я благодарен тебе за то, что ты открыл мне глаза? Теперь я знаю, что моя мать — чудовище, что Мико… что те, кого я считал близкими, десятилетиями участвовали в этом, а ты — ты, Казуха, человек, которому я доверял, — ты просто взял и разрушил все, что у меня было: мою веру, мою семью и мой покой! Голос его срывается на последних словах. — Все было разрушено задолго до меня! Твоя мать сама разрушила все своей жестокостью! Все, что я делал, я делал не против тебя, а… Он замолкает. — А против кого? — спрашивает Скарамучча мрачно и вкрадчиво. — Против моей матери? Против всего, что меня окружает? Ты думаешь, это меня не касается? Они смотрят друга на друга — усталость, бессилие. — Я не знаю, как мне теперь с тобой быть. Ты всегда находишь красивые слова для того, что делаешь — оборачиваешь ложь в шелк, предательство в вынужденную меру. Я должен бы восхищаться, наверное — или казнить тебя прямо сейчас. В комнате душно, лампы горят ровно и спокойно, а между ними — тронь, и лопнет, порежет ладони в кровь. Казуха хочет сказать что-то правильное, что-то, что смягчит этот взгляд, растопит лед, но слова путаются, застревают в глотке. Он делает еще несколько шагов к кровати и медленно опускается на колени. —Я не хотел делать тебе больно, — повторяет он. — А чего ты вообще хочешь? — спрашивает Скарамучча. Казуха закрывает глаза на мгновение. Ему нечем дышать. — Я хочу, чтобы все это закончилось, — шепчет он, — чтобы люди перестали умирать, чтобы Иназума стала другой. И я хочу, чтобы ты был рядом, потому что без тебя… без тебя все это теряет смысл. Скарамучча смотрит на него — так смотрят на закат, зная, что скоро станет темно. — Ты всегда так — держишь меня на привязи своих красивых слов и нежных взглядов, и я забываю, за что должен тебя ненавидеть, не зная при этом, где заканчивается твоя искренность и начинается игра. Казуха поднимается на ноги и присаживается на край постели. Протягивает руку — медленно, давая возможность отстраниться, — и берет чужую ладонь в свою, переплетает пальцы так же, как они переплетались в те ночи, когда за окнами выл ветер, а в груди у обоих жила одна на двоих тоска. Пальцы Скарамуччи холодные — или это у него руки ледяные от волнения, — но дрожь, пробежавшая по чужой коже в ответ на прикосновение, не может обмануть — тело помнит то, что разум пытается забыть. Скарамучча смотрит на их переплетенные пальцы, и Казуха видит, как дрожат его ресницы. — Что бы ни случилось дальше, — Казуха подносит его руку к губам и целует костяшки, — что бы ты ни решил, на чью бы сторону ни встал, знай: я всегда за твое благополучие. — Ты любишь меня? — спрашивает Скарамучча ровно. Казуха прижимается лбом к тыльной стороне его руки — кающийся грешник. — Любовь — слишком лёгкое слово для того, что между нами. Слишком чистое и простое, а мы с тобой ни чисты, ни просты. — Ты хочешь, чтобы я простил тебя? — Я ничего от тебя не хочу. Скарамучча вздыхает. — Ступай, — произносит он, — займись своей работой. Мне нужно подумать в одиночестве. Казуха медленно кивает и отпускает его руку — пальцы по пальцам в последнем касании. Встает и отступает на шаг. — Доброй ночи, ваше высочество. Взгляд провожает его до самой двери — но он не оборачивается. Последующие несколько дней тянутся для Казухи бесконечной чередой дел, встреч и разговоров, смысл которых далеко не всегда лежит на поверхности, и он привычно уже лавирует между явным и тайным, между тем, что можно сказать вслух, и тем, что остается под языком. Утро начинается с докладов и бумаг, с визитов в комиссии, с вежливых улыбок чиновникам, большинство из которые смотрят на него с плохо скрываемым презрением, но вынуждены кланяться и подписывать нужные документы, и он знает, как они называют его — сопляк, который жизни еще не видел, да что он может понимать! Днем он встречается с людьми из списка Горо, произносит условленную фразу, получает в ответ такие же условленные ответы, налаживает связи, получает и обменивает информацию, соединяет ниточки. Вечером отчитывется Скарамучче, скрывая то, о чем говорить не стоит, ночью пишет письма для Хэйдзо, шифрует их новым ключом, и отправляет с птицей, которая появляется на подоконнике с завидной регулярностью, а после засыпает тяжелым сном без сновидений, чтобы утром начать все заново. Тома, освоившийся с новой ролью, снует между ним и городом, передавая деньги, принимая донесения от мелких сошек, которых удалось перетянуть на свою сторону, и Казуха, глядя на его озабоченное, но живое лицо, думает о том, что они, кажется, втянули его в игру, из которой тот может не выбраться живым. Слухи о его аресте и скорой казни, ходившие по дворцу, стихают так же быстро, как и возникли, сменяясь новыми, более сочными сплетнями — о грядущем визите какого-то важного гостя из Снежной, о том, что гудзи Яэ вот-вот вернется в столицу, о том, что комиссия Кандзё снова пытается урезать смету фестиваля, и Аято Камисато ходит мрачнее тучи, и Казуха вплетает эти слухи в свою картину мира, раскладывает по полочкам в голове. С генералом Кудзё Сарой они сталкиваются в коридорах комиссии Тэнрё в один из дней — она стоит у окна с бумагами в руках, идеально прямая и строгая, и даже в этом расслабленном на первый взгляд ожидании чувствуется готовность в любой момент сорваться с места и броситься в бой. — Госпожа Кудзё, рад вас видеть. Не ожидал встретить вас здесь в столь поздний час. Она поворачивается, скользит по нему взглядом, оценивающим, но без враждебности, с которой смотрят некоторые другие представители высшей знати. — Господин советник, у вас тоже дела в комиссии Тэнрё? — Рабочие моменты, — Казуха чуть улыбается, не нарушая границ, но делая тон чуть менее официальным. — Его высочество поручил мне разобраться с некоторыми вопросами взаимодействия между комиссиями. Вы знаете, как бывает — бумаги, отчеты, согласования. Иногда кажется, что проще самому все переделать, чем дождаться ответа от канцелярии. — Бюрократия — неизбежное зло, — соглашается она. — Но порядок требует дисциплины даже в мелочах. — Безусловно, — кивает он, делая вид, что изучает какие-то записи в свитке, а сам краем глаза наблюдает за ее реакцией. — Вот, кстати, любопытный документ попался сегодня — отчет комиссии Кандзё о распределении средств на нужды столичной стражи за прошлый квартал. Цифры там, скажем так, несколько расходятся с теми, что были заложены в изначальную смету. Интересно было бы сравнить с реальными поставками. Он произносит это небрежно, словно просто размышляет вслух, но Сара Кудзё — не из тех, кто пропускает такие детали мимо ушей, и взгляд ее становится чуть острее. — Комиссия Кандзё отвечает за финансы, — говорит она медленно. — Если есть несоответствия, это вопрос к ним. Но складские ведомости находятся в ведении интендантской службы, которая подчиняется непосредственно ее величеству. — Да, я в курсе. Такие нестыковки обычно ведут к интересным открытиям, но, полагаю, господа из комиссии Кандзё сами разберутся в своих цифрах. У них там, говорят, специалисты высокой квалификации с большим опытом… оптимизации отчетности. Последние слова он произносит с едва уловимой иронией, и Сара чуть заметно хмурится — всего на мгновение, но Казуха ловит это движение. — Если у вас есть основания подозревать нарушения, вы обязаны доложить об этом в установленном порядке. Комиссия Кандзё не имеет права бесконтрольно распоряжаться средствами, выделенными на оборону. — Основания — слишком громкое слово, госпожа генерал, — Казуха качает головой с сожалением. — Скорее, вопросы, на которые пока нет ответов. Но вы правы, порядок требует, чтобы такие вопросы задавались — возможно, когда-нибудь у меня появятся более веские доказательства, и тогда я обязательно обращусь по инстанции. Он кланяется еще раз, давая понять, что разговор окончен, и Сара кивает в ответ, возвращаясь к своим бумагам, но в том, как она провожает его взглядом, чувствуется задумчивость. Семя посеяно. Аяка Камисато появляется в его жизни так же естественно, как распускаются вишни по весне, — незаметно и неизбежно. Первое письмо — официальный запрос о помощи в организации весеннего фестиваля, запрос, который Скарамучча, поколебавшись мгновение, все же подписывает, бросив на Казуху странный взгляд. Аяка встречает его в одной из гостевых комнат комиссии — легкая и изящная, в кимоно нежных персиковых тонов, с веткой сакуры, вышитой на вороте. — Господин советник, — приветствует она его с легким поклоном. — Благодарю, что согласились помочь. Комиссия Ясиро ценит ваше участие. — Госпожа Камисато, для меня честь быть полезным такому важному делу, — отвечает Казуха, усаживаясь напротив. — Фестивали дают людям надежду и радость, в наше время это особенно ценно. — Вы правы, — кивает она — Люди устали от тревог, им нужен праздник, чтобы вспомнить, что жизнь продолжается. Мы планируем расширить программу в этом году: поэтические чтения, чайные церемонии, открытые для всех желающих, выставки ремесленников — хотим, чтобы каждый мог найти что-то для себя. — Звучит прекрасно, — Казуха привычно уже проверяет чай на яд и делает глоток, наслаждаясь ароматом. — Я слышал, в прошлом году особый успех имели уличные представления. Будут ли они в этом? — Обязательно, — улыбается Аяка. — Мы даже думаем пригласить труппу из Ли Юэ, если успеем договориться. Но это пока в проекте. А вы, господин советник, не хотели бы принять участие в поэтических чтениях? Говорят, вы пишете прекрасные стихи. — Вы слишком добры ко мне, я всего лишь любитель, но если вы считаете, что мое скромное участие будет уместно, я с радостью соглашусь. Они обсуждают детали еще около часа — расположение сцен, списки приглашенных, безопасность, логистику, — и между строк этого официального разговора протягиваются ниточки. Аяка говорит о том, как важно, чтобы люди чувствовали себя в безопасности, как нужны им те, кто готов защитить их от произвола. В следующие дни они переписываются — короткие вежливые письма о делах, о фестивале, о погоде. Господин советник, — пишет она в одном из писем, — полагаю, для обсуждения финальных деталей нам стоило бы встретиться лично. Время поджимает, а почта, увы, не всегда передает все нюансы. Если у вас найдется окно в расписании, буду рада видеть вас в чайном домике. Думаю, в компании обсуждение пойдет плодотворнее. Казуха перечитывает это письмо трижды, прежде чем понимает, что «компания» — это, вероятно, не только Аяка. Птица от Хейдзо влетает в приоткрытое окно покоев бесшумной тенью, опускается на стол прямо среди разбросанных бумаг и привычно смотрит на Казуху с нетерпеливой укоризной. Казуха разворачивает послание, пробегает глазами по убористому почерку, и чем дальше он читает, тем шире становится его улыбка – довольная, почти злая. Твоя жрица оказалась занятной особой. Тайные свидания с купцом из Ли Юэ, пара ночей с телохранителем из комиссии Кандзё с неизвестными целями — нарушение обета верности императрице. Гадает за деньги чиновникам средней руки, берет щедро, предсказания сбываются ровно настолько, насколько нужно, чтобы клиент остался доволен и пришел снова. Год назад замяли историю с поддельным амулетом — гудзи тогда лично пришлось договариваться с пострадавшим, чтобы тот не поднимал шум. Шпионаж. Детали при встрече, здесь не умещается. Он прячет письмо в тайник, достает чистый лист и пишет в ответ: узнай все до конца, имена, даты, места. И еще — список людей, которые могут на нее работать. Я займусь теми, кто во дворце. Думает: игрушечный домик, который Мона так старательно строила, трещит по швам, и теперь нужно лишь легонько подтолкнуть, чтобы он рухнул, погребя под обломками ее репутацию. Тома поначалу смотрит скептически, когда Казуха делится с ним планом, но вникает быстро, потому что Тома — умный, Тома давно уже научился видеть то, что лежит за словами. Они выявляют людей Моны постепенно, собирая информацию по крупицам. Приходит ответ Хейдзо: Список прилагаю. Проверь через своих людей. Если что-то не сходится — пиши. Работаем дальше. И они сидят с Томой при свете одной лампы, склонившись над списком. — Вот этот уже попадался на воровстве продуктов, его только из жалости не выгнали тогда. Сделаем так, чтобы опять попался — и на этот раз свидетелей будет достаточно. — А стражник? — Стражник… — Тома задумчиво трет подбородок. — У него жена больная, он берет взятки, чтобы лекарства покупать. Если донести кому надо, что он не только берет, но и передает информацию на сторону… Думаю, его не казнят, просто выгонят. Казуха кивает. Внутри шевелится что-то холодное и скользкое — но он заталкивает это чувство поглубже. — Остальных так же — аккуратно, медленно, чтобы никто не связал все эти события воедино. Месяц-два, и от сети Моны ничего не останется…. Ты чего? — Ничего. Просто смотрю на тебя и думаю: когда ты успел стать таким… таким, что люди исчезают, потому что ты так решил? Казуха молчит некоторое время, глядя на огонь лампы. — Когда понял, что иначе будут исчезать другие люди, — отвечает он. — И никто их не вспомнит. Может быть, это даже будем мы. Один за другим эти люди пропадают из поля зрения Казухи, растворяются в текучке дворцовой жизни: удачный донос, случайные свидетели, пара монет, подброшенных в вещи. Казуха наблюдает за этим со стороны, не вмешиваясь, лишь изредка подкидывая Томе идеи или деньги, и с каждым исчезнувшим лицом внутри него крепнет странное, почти забытое чувство контроля над собственной жизнью, и по вечерам, оставшись один, он позволяет себе улыбнуться в полумраке комнаты, глядя на танцующие тени. Игра продолжается, и пока что он выигрывает. Отношения со Скарамуччей налаживаются медленно, как заживает глубокая рана — сначала стягивается коркой недоверия, потом под ней прорастает новая кожа, тонкая и болезненная на ощупь. Либо — думает он, — как выздоровление после тяжёлой болезни — шаг вперёд, два назад, замирание, ещё один шаг. Скарамучча по-прежнему насторожен, и Казуха не торопит события — ждет, дает время, потому что торопить его все равно что торопить весну — она придет, когда придет, и никакими силами не заставишь ее наступить раньше. — Ты сегодня ужинал? — спрашивает тот небрежно как-то вечером, когда Казуха заходит с очередным докладом. — Нет еще. — Тогда оставайся. Мне одному все равно не съесть. Они ужинают в молчании, но это молчание уже не тяготит. Казуха смотрит, как тот ест, и размышляет о том, как много в нем этого: выученных с детства правил, привычек, манер. — Ешь, а не смотри на меня, — замечает Скарамучча, не поднимая глаз. Казуха лишь улыбается в ответ. Собрание Трикомиссии проходит в зале, куда Казуха раньше и заглянуть бы не посмел — высокие потолки, темное полированное дерево, электро мицудомоэ — бездна бы его побрала — на стене. Он входит следом за Скарамуччей, стараясь держаться уверенно, и чувствует, как взгляды присутствующих ощупывают, оценивают и примеряются. Кто-то смотрит с плохо скрытым любопытством, кто-то — с откровенным презрением, но большинство — с льстивой осторожностью. Скарамучча садится за длинный стол — прямая спина, холодный взгляд, — и Казуха опускается по правую сторону, пытаясь неосознанно копировать его уверенную стать. — Готов? — спрашивает тот тихо. — Всегда готов, ваше высочество, — отвечает Казуха так же тихо, и Скарамучча чуть заметно кивает. В зале постепенно собираются люди — члены Трикомиссии, высшие чиновники, военачальники. Казуха вглядывается в лица, сопоставляя с досье: вот, например, Хийраги Синсукэ, комиссар комиссии Кандзё, дальний родственник отца Тисато, обеспечивший ему место в столице, но никак не повлиявший на его арест и казнь; комиссар Тэнрё Кудзё Такаюки, отец Сары, Камадзи и Масахито, человек с суровым лицом и военной выправкой; Аято Камисато, уже Казухе известный, расслаблен и спокоен. Спор разгорается между комиссией Кандзё и комиссией Тэнрё — что-то о распределении средств на содержание стражи, о таможенных сборах, и Казуха слушает, запоминая все, что может быть полезным. Взглядом встречается с Аято Камисато — тот сидит напротив, склонив голову к плечу с таким видом, будто вся эта суета его не касается, и он с удовольствием оказался бы где угодно, только не здесь. Брови его чуть приподнимаются, в глазах мелькает веселье — всего на мгновение, но Казуха ловит это движение и отвечает едва заметным движением уголка губ. Скарамучча рядом напрягается — неуловимо, но Казуха чувствует это, боковым зрением видит, как пальцы перестают барабанить по столу, как сжимается челюсть. Чуть смещает руку, касаясь кончиками пальцев его запястья, легко и быстро. В этот момент двери распахиваются и входит императрица — стражники замирают по стойке смирно, чиновники, только что шумевшие и спорившие, вскакивают почти синхронно, склонившись в глубоких поклонах и опуская глаза долу. Казуха кланяется вместе со всеми, чувствуя, как замирает сердце и холодеют пальцы, и когда он поднимает глаза, взгляд императрицы останавливается на нем — всего на секунду. Эта женщина… эта ужасная, ужасающая женщина. Она садится во главе стола, и зал затихает окончательно — даже Скарамучча рядом напряженно выпрямляется, кажется вдруг моложе и уязвимее — мальчик, застывший в тени матери, и Казуха сжимает пальцы в кулак под столом, чтобы не коснуться его снова. Каково это — жить всю жизнь под этим взглядом, зная, что та, кто должна любить тебя больше всех, на самом деле видит в тебе лишь инструмент? — Начинаем заседание, — говорит императрица. — Комиссия Ясиро, я слушаю. На лице комиссара Кандзе читается неприкрытое облегчение. Аято поднимается легко и изящно, словно не замечая давящей атмосферы, разворачивает свиток и начинает докладывать о весенних фестивалях, храмовых церемониях и состоянии культурных учреждений, ровно и без запинки, перечисляя цифры и факты, планы и то, что уже сделано. Казуха слушает вполуха, отмечая про себя, как умело Аято обходит острые углы и ловко формулирует проблемы так, что они звучат почти достижениями. Императрица слушает молча, изредка кивая. Затем слово берет господин Камадзи — о правопорядке, о состоянии армии, о кайраги и разбойниках, что подавлены имперской армией почти полностью, предлагает новые реформы, упоминает как бы между делом контрабанду оружия, которая, как Казухе известно, растет, несмотря на все старания это предотвратить, и он мысленно отмечает, где цифры и данные сходятся с теми, что ему известны, а где расходятся так сильно, что это не может быть случайностью. — …не хватает людей для патрулирования восточных границ, — заканчивает он, и Скарамучча кивает, делая пометки. — Ваши люди превысили полномочия при досмотре торгового судна из Ли Юэ, господин Кудзе, — подает голос Хийраги Синсукэ. — Торговое судно везло оружие, вы бы предпочли, чтобы мы закрыли глаза и позволили вооружить бандитов с Ватацуми? — Мы не…. — Продолжите этот базар — и оба отправитесь разбираться в казематы, — говорит императрица, и они тут же замолкают. Следующей докладывает комиссия Кандзё: финансы, таможенные поступления, необходимость увеличить сборы с южных провинций, и комиссар говорит так убедительно, что Казуха почти верит ему — почти, если бы не цифры, что он видел в отчетах Азара, и те расхождения, о которых он уже обмолвился при Кудзё Саре. Когда господин Хийраги заканчивает, Казуха поднимает руку, прося слова. Все взгляды обращаются к нему — в том числе и взгляд императрицы. — Прошу прощения, — начинает Казуха спокойно — внутри все дрожит от напряжения, — позвольте уточнить, господин Хийраги, в отчетах комиссии Кандзё за прошлый квартал указаны суммы, которые, скажем так, несколько расходятся с данными интендантской службы и данными учета, особенно это касается средств, выделенных на нужды столичной стражи. Я понимаю, что бюрократия дело сложное, но разница в почти тридцать процентов между заявленным и фактическими — это, согласитесь, повод для вопросов. Кадык Камиссара Кандзё нервно дергается. — Господин советник, вы, смею полагать, в силу молодости и неопытности не совсем верно трактуете цифры. Бухгалтерия — дело тонкое, тут каждая мелочь имеет значение, и тридцать процентов могут объясняться множеством факторов, о которых человек непосвященный просто не догадывается. Я бы посоветовал вам довериться профессионалам, которые занимаются этим не первый год. — Я, безусловно, благодарен за совет, — отвечает он мягко, почти ласково, — и обязательно приму его к сведению. Но позвольте заметить, господин комиссар, что его высочество назначил меня советником не для того, чтобы я доверял профессионалам на слово, а для того, чтобы я проверял все лично и задавал неудобные вопросы, если потребуется. Я достаточно хорошо умею считать, чтобы заметить, когда сумма, выделенная на нужды стражи, оказывается в полтора раза больше суммы, дошедшей до самих стражников, достаточно хорошо умею читать, чтобы понимать разницу между отчётом и реальностью — и достаточно хорошо знаю законы Иназумы, чтобы помнить, что казнокрадство карается смертью независимо от того, сколько лет преступник проработал в комиссии и насколько безупречной считает свою репутацию. Если профессионалы вашего уровня не могут объяснить простые вещи человеку непосвященному, быть может, профессионалы не настолько хороши, как хотелось бы думать? Комиссар Кандзё, хмурясь, открывает рот снова, но Скарамучча поднимает руку, и тот замолкает на полуслове. — Комиссар, вы позволяете себе неподобающий тон в разговоре с моим советником. Более того, вы позволяете себе ставить под сомнение его компетенцию, хотя именно он заметил то, что вы, профессионал с многолетним стажем, предпочли не заметить или скрыть. Я требую объяснений по поводу этих расхождений, и если объяснения меня не устроят, я назначу полную проверку комиссии Кандзё со всеми вытекающими последствиями. В зале становится очень тихо. Казуха успевает заметить, как господин Кудзё обменивается быстрым взглядом с господином Хийраги. Комиссар Кандзё лепечет что-то о временных трудностях, о задержках поставок, о неверно оформленных документах, и Скарамучча слушает, не перебивая, но взгляд его становится все холоднее, и Казуха знает этот взгляд — так он смотрит на провинившихся слуг перед тем, как отдать приказ о наказании. — Проверка, — говорит он, когда тот замолкает, выдохшись и вытирая потный лоб краем рукава. — Полная и тщательная. Вы представите все документы за последние три года моему советнику в течение недели. Если найдутся еще несостыковки — пеняйте на себя. Казуха опускает глаза, скрывая довольную улыбку. Как идеально складывается пазл, как легко будет теперь подкинуть информацию, удобно провернуть все так, как ему будет полезно. Он ловит взгляд Аято — тот смотрит с едва заметным одобрением, и Казуха чуть заметно кивает в ответ, принимая молчаливую похвалу. Императрица тоже смотрит изучающе из-под полуопущенных век, и вот этот взгляд вызывает у Казухи холодок по спине. — Хорошо, — произносит она. — Пусть будет так. Собрание продолжается, но Казуха почти не слышит слов — гул голосов, шелест бумаг, — внутри крутится одна мысль, навязчивая и пугающая: она позволяет мне жить, но зачем, зачем, зачем? Вечером, когда Казуха, закончив работу, уже собирается уходить, Скарамучча вдруг произносит, глядя куда-то в сторону: — Останься сегодня. Казуха замирает. Сердце делает кульбит и заходится в бешеном ритме. — Ваше высочество? — Останься, — повторяет Скарамучча. — Я не хочу сегодня быть один. И он остаётся. Они ложатся в темноте, и Казуха чувствует, как напряжено тело рядом, как сбивается чужое дыхание. Скарамучча сам тянется к нему, вжимается лицом в плечо и обхватывает рукой за талию, и Казуха выдыхает. В тишине они лежат долго, почти не двигаясь. Сон не идет. — Не спишь? — шепчет Скарамучча в темноту. — Нет. — Я тоже. Они снова замолкают. — Я скучал, — говорит вдруг Скарамучча, и Казуха сглатывает неловко, — по этому — по тому, как было раньше. — Раньше тоже было непросто. — Знаю. Но сейчас сложнее. Я думал о тебе все эти дни. Думал, когда работал, когда ел, когда пытался уснуть — ты везде, Казуха, ты — как зараза, — он усмехается почти зло. — Мать, наверное, в ужасе. — Твоя мать, — осторожно начинает Казуха, но Скарамучча перебивает: — Не надо о ней. Не сейчас. Казуха касается его щеки кончиками пальцев. Скарамучча вздрагивает. — Мико приезжает со дня на день, — шепчет он. — Я рад, наверное, хотя теперь… не знаю, как смотреть ей в глаза. Но я скучал по ней. — Это естественно. Она была тебе матерью больше, чем твоя мать. Пальцы сильнее сжимают ткань его одежды. — Тетя тоже ждет ее. Они переписываются каждую неделю, иногда чаще. — Твоя тетя и гудзи… — Казуха делает паузу. — Они очень близки, да? Скарамучча молчит так долго, что Казуха уже решает, что ответа не последует, но тот вдруг произносит едва слышно: — В том же смысле, в каком близки мы с тобой. — Ох… — Это никому не известно, — добавляет Скарамучча предупреждающе. — Только мне и теперь тебе. В случае утечки я буду знать, кто виноват. — Я никому не скажу, — обещает Казуха, получая в ответ неясный звук. — Знаю, что эти слова теперь не вызывают у тебя доверия, но я никогда и никому ранее не раскрывал ни единого твоего секрета. — И много моих секретов тебе известно? — Сколько-то, — обтекаемо говорит Казуха. — Это нормально между людьми, проводящими вместе много времени. — Зато я о тебе до сих пор знаю слишком мало. — Моя жизнь была не слишком-то насыщенной событиями. — Я не о твоей жизни говорю, а о тебе. О чем ты думаешь, чего хочешь, что скрываешь. Что ты делаешь часами в агентстве Бантан Санго? В чайном домике Каморэ, принадлежащем Аято Камисато? Ого, думает Казуха, так прямо? — Тебя больше беспокоит, что я хожу куда-то, не докладывая, или то, что я хожу в место, что принадлежит господину Камисато? — Меня беспокоит твоя с ним внезапная дружба. Аято Камисато — человек, который любит использовать других для своей выгоды. Как и я, думает Казуха с неожиданным весельем. Эта неприкрытая ревность кажется ему забавной. — Я общаюсь не с Аято Камисато, Скарамучча, а с комиссаром Ясиро. Это разные вещи, не находишь? В наших разговорах нет ничего личного. — Ну да, — бормочет Скарамучча недоверчиво. — А в Бантан Санго с кем ты общаешься? С Хейдзо Синканоином? — Мне нужна его помощь, чтобы иметь источники связи не хуже, чем были у Азара, хорошо выполнять свою работу — и все это неизменно приводит к тебе. — А генерал Горо? Он тревожно хмурится. Слишком много информации, слишком много вопросов. — А что с ним? Он твой генерал, от него зависит твоя безопасность. Всё мы желаем лишь обеспечить твое благополучие. — Возможно, ты не заметил, — говорит Скарамучча медленно, — но генерал Горо испытывает к тебе особое благоволение. Все это так странно, что он не может удержаться от смешка. — Мы союзники, и он видит во мне полезного человека для того дела, в которое верит. Может быть, я просто нравлюсь ему как человек, но чтобы «особое благоволение» в том смысле, какой ты, кажется, закладывал… — он качает головой, и смех стихает, сменяясь почти нежным вздохом. — Скарамучча, ты серьёзно? — Я серьёзно, — отвечает тот с вызовом. — Видел, как он на тебя смотрит, когда вы разговариваете, когда ты просто проходишь мимо. Я не слепой. — Ты ревнуешь? — Может быть. И что с того? Казуха почти наощупь находит его пальцы. — Послушай меня, — произносит он успокаивающе. — Я не знаю, что там Горо чувствует или не чувствует, и честно говоря, мне всё равно. Он мой друг, мой союзник, человек, которому ты доверяешь свою жизнь, и которому я тоже готов свою доверить, но между нами никогда не было и никогда не будет ничего, кроме этого. Я принадлежу тебе так же, как жрицы храма Наруками принадлежат твоей матери, как весь дворец принадлежит императорской семье, и каждый камень в этих стенах хранит вашу печать — так и я твой. Скарамучча вздыхает, но заметно расслабляется — хватка его становится куда свободнее. — Красиво поешь, птичка Каэдехара. — Все для моего господина. Кстати о жрицах… — М? — Госпожа Мона — она ведь твоя подруга? Вы давно знакомы? — Мона? — Скарамучча лениво поворачивает голову. — Верно, давно. Она неплохая, немного странная, но все жрицы такие. До Мико все равно не дотягивает, хоть и пытается. — Неплохая, — повторяет Казуха задумчиво. — Наверное. Просто я заметил одну странность… — Какую? — Да так, — Казуха старается звучать максимально беззаботно, пользуясь тем, что его лица почти не видно в темноте. — Встречал ее в городе пару раз, стало любопытно. У неё бывают разговоры… с разными людьми в таких местах, где обычно не встречаются, если хотят поговорить о делах, а когда она меня увидела, то сделала вид, что просто проходила мимо. Может, это часть её обязанностей, я не знаю, просто показалось странным. И ещё, — добавляет он как бы нехотя, словно сам не уверен, стоит ли говорить, — слышал в городе один разговор, двое торговцев обсуждали какую-то жрицу, что гадает за деньги чиновникам средней руки. Думаю, это стоит расследовать, это ведь нарушение правил. Тело под ладонью напрягается. — К чему ты ведешь? — Ни к чему, просто мысли вслух. Ты же знаешь меня, я теперь во всём ищу подвох, после всего, что было, это уже привычка. Забудь. Скарамучча не забудет — он знает, и это ровно то, что нужно. Осталось лишь подливать масла в огонь — потихоньку, постепенно, — пока костер не вспыхнет пламенем до небес. Казуха пишет письмо Аяке, пока за окнами догорает закат, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Вежливые фразы о необходимости обсудить детали фестиваля, о том, что время поджимает, а вместе они наверняка смогут сделать праздник лучше. Ничего лишнего, ничего, что можно было бы назвать подозрительным — просто советник, озабоченный поручением его высочества. Дни тянутся медленно, наполненные привычной суетой: доклады, проверки, встречи с чиновниками из комиссии Кандзё, которые теперь смотрят на него с плохо скрываемой ненавистью. Тома продолжает передавать и собирать информацию, и с каждым днем в его глазах появляется все больше той же холодной решимости, какую Казуха так хорошо научился распознавать в себе. Во время следующей встречи Горо передает ему послание от Хейдзо: — Встреча послезавтра в три часа пополудни. Место то же. — Хорошо, — в полумраке лицо генерала кажется старше, чем обычно — тени залегли под глазами, складка меж бровей стала глубже. Некстати он вспоминает слова Скарамуччи и чувствует укол неловкости. — Я хочу взять с собой Тому. — Хейдзо предупреждал, что ты можешь попросить. Если ты за него ручаешься, он не против. А я тебе верю, Казуха. — Спасибо. — Еще кое-что, — говорит тот, понижая голос так, что Казухе приходится наклониться ближе. — У нашего… движения появилось название — «Друзья Иназумы». Хейдзо говорит, звучит достаточно безобидно, чтобы не привлекать внимания. — Друзья Иназумы, — повторяет Казуха. — Неплохо. Лучше, чем «заговорщики» или «мятежники». Они смеются, Горо кивает, соглашаясь. — С нами серьезные люди: про клан Камисато ты уже знаешь, еще несколько богатых родов из столицы, торговцы, чиновники, музыканты, даже люди религиозные. Ему нравится это слышать. Сеть, которую они плетут, разрастается с каждым днем, опутывая столицу и прорастая в самые неожиданные уголки, и Казуха чувствует себя пауком в центре этой паутины — или одним из многих пауков, сплетающих воедино нити. — Передай Хейдзо, что мы будем вовремя. Тома воспринимает новость о встрече с почти пугающим спокойствием — выслушивает, кивает, задает несколько уточняющих вопросов, и Казуха в очередной раз думает о том, как мало он знает об этом человеке. Откуда эта готовность следовать за ним в самое пекло, эта верность? День встречи выдаётся серым и ветреным — небо затянуто тучами, в воздухе пахнет дождём, и Казуха, выходя из дворца, кутается в тёмное хаори, стараясь не привлекать внимания. Тома присоединяется к нему у ворот, они идут молча, вливаясь в поток людей, спешащих по своим делам, заметают следы, путая любого, кто мог бы пожелать последовать за ними, и добираются до чайного домика ровно к назначенному времени. Таромару, как и в прошлый раз, лежит у входа, приоткрывает один глаз, лениво виляет хвостом и снова закрывает, признавая в нем, видимо, своего. Тома опускается на колени, чтобы погладить его, пока Казуха вслушивается в приближающиеся шаги. Навстречу им выходит Аяка Камисато собственной персоной — сегодня она в кимоно нежных сиреневых тонов, с вышитыми по подолу цветами глицинии, волосы убраны в высокую прическу, и только одна тонкая прядь спадает на щеку, придавая ей почти уязвимый вид. — Господин советник, господин Тома, рада, что вы смогли найти время. Прошу, следуйте за мной. Она ведет их по узкому коридору, останавливается у дверей в самом конце. Комната освещена мягким теплым светом, на столе дымится чай, уже разложены закуски. Аято Камисато приветственно кивает Казухе, Горо рядом с ним, напряженный и прямой, словно натянутая тетива, дергается, словно желая, но не решаясь встать. — Вовремя, — произносит Хэйдзо, развалившись на подушках с таким видом, будто вся комната принадлежит ему по праву. — Проходи, Каэдехара, не стой в дверях. Казуха видит, как расширяются глаза Томы, скользя меж лиц: глава комиссии Ясиро, его сестра, генерал его высочества и какой-то подозрительный тип. — Это Тома, — представляет он, опускаясь на дзабутон. — Мой доверенный человек. Тома, знакомься, это наши союзники. Аято смотрит на Тому с легким любопытством, Аяка вежливо кивает, Горо приветственно вскидывает руку, Хэйдзо лениво машет печеньем. — Я… не ожидал, что здесь будет столько высокопоставленных лиц. — О, — усмехается Хейдзо, — высокопоставленных? Ты мне льстишь. Я всего лишь скромный информатор с дурной репутацией. Аято тихо смеется. Тома бросает на него быстрый взгляд и так же быстро отворачивается. — Благодарю, что согласились прийти, — начинает Аято. — Я понимаю, что для каждого из нас этот шаг — риск, но, полагаю, время, когда можно было действовать поодиночке, прошло. Казуха с благодарностью принимает чашку чая из рук Аяки. — Думаю, все здесь присутствующие понимают, зачем мы собрались. Итак, давайте к делу, времени у нас не так много, как хотелось бы, — Горо разворачивает сверток, который держал на коленях, и под тканью оказывается карта с множеством пометок. — Это то, о чем я говорил — тайные ходы под дворцом, известные только мне и моим доверенным людям. Те, что использовались во время «падения небесной сферы», — Казуха невольно напрягается, — нам уже недоступны, они были либо замурованы, либо взяты под контроль. — Вы уверены, что императрица не знает о ваших ходах? — уточняет Аяка. Горо кивает: — Абсолютно. Казуха склоняется над картой, вглядываясь в линии, точки и пометки, сделанные разными почерками, разными чернилами. — Сколько людей можно провести через них незаметно? — Если действовать осторожно, небольшими группами, — до пяти сотен за ночь. Вот здесь, — он указывает на одну из точек, — выход рядом с казармами. Здесь — в восточном крыле. Вот этот, — палец замирает на самом дальнем ответвлении, — ведет, судя по всему, прямо в тронный зал, но он завален, и, кажется, очень давно, потребуется время, чтобы его расчистить. Вот этот ведет в хозяйственные помещения, прямо к кухням. Здесь, — палец замирает на жирной красной линии, уходящей глубоко под главный донжон, — подвалы. Тут — выход на территорию Тэнсюкаку, можно окружить дворец совершенно незаметно и внезапно. — Насколько они надежны? — спрашивает Аято задумчиво. — Не обрушатся ли в самый неподходящий момент? — Я проверял лично, — отвечает Горо. — Большинство из них в хорошем состоянии. Казуха переводит взгляд с карты на Аято, потом на Горо, и вдруг отчетливо понимает, что это уже не просто разговоры — это реальный и осязаемый план, который может либо сработать, либо провалиться, похоронив под обломками их всех. Он не хочет повторять судьбу Нингуан. — Допустим, мы сможем провести людей, — Хэйдзо подается вперед. — Что дальше? Во дворце много стражи, и они не будут просто стоять и смотреть, как мы захватываем дворец. И есть еще слуги. — Я могу помочь, — отзывается Тома. Все взгляды обращаются к нему, он смущенно кашляет, но продолжает: — Я знаю расписание смен, кто из стражников на что способен, кто берет взятки. Могу подготовить список тех, кого можно будет… убрать с дороги. — Убрать? — переспрашивает Аяка. — Подкупить или перевести в другое место. У нас тут есть советник и генерал. Горо кивает. — Я могу перегруппировать стражу под благовидным предлогом, усилить охрану одних ворот, ослабить другие и сделать так, чтобы в нужную ночь на нужных постах оказались наши люди. Как только получим сигнал, мои ребята заблокируют казармы, входы и выходы. — У нас с Томой есть люди внутри, готовые помочь, — добавляет Казуха. — Часть нежелательных личностей уже получила новые назначения, если все пойдет по плану, к моменту, когда вы выступите, во дворце останется лишь половина стражи, и та будет дезорганизована. — Хорошо, — говорит Аято, — допустим, вы справитесь со стражей. Что дальше? Императрица не сдастся просто так, у нее есть генерал и ее люди, окудзюмэсю, да и магия жриц наверняка работает на ее благополучие. — По поводу генерала Кудзе — Казуха работает над этим. Верно? — Да, это правда. Не уверен по поводу магии жриц, тут нам очень пригодилась бы помощь гудзи. — Яэ Мико? — Аято вскидывает брови. — Она не на нашей стороне. Казуха вспоминает письма — печаль, уговоры, муки совести. — Я посмотрю, что можно сделать, чтобы заинтересовать ее помочь нам. Она может стать ценным союзником. — Или самым опасным врагом, — замечает Горо мрачно. — Или так, — соглашается Казуха. Они обсуждают еще долго — распределение людей, возможные сценарии развития событий, сроки, сигналы, запасные планы на случай провала, отрабатывают все ошибки «падения небесной сферы», чтобы не повторить их, и Казуха чувствует, как усталость наваливается на плечи, но не позволяет себе расслабиться — в эти часы решается будущее не только его, но и всей Иназумы. Ошибиться нельзя, нельзя пропустить ни одной детали, ни одной мелочи, ведь он уже знает, чем это может обернуться. Тома участвует в обсуждении наравне с ним — предлагает, отметает, спорит. — У вас хорошая голова, Тома, — говорит Аято в какой-то момент. — Редко встретишь человека, способного так быстро схватывать суть. Тома вспыхивает, — Казуха впервые видит его таким смущенным, — открывает рот, чтобы что-то ответить, но вместо слов выходит лишь невнятное мычание. — Благодарю, господин Камисато, — выдавливает он в конце концов, отводя взгляд, и Казуха мысленно ставит пометку — определенно, определенно стоит спросить об этом позже. — Осталось решить вопрос с вооружением, — Горо потирает лоб, он тоже устал — все здесь устали, но никто не подает виду. — Мы забираем часть императорского, но этого мало. Эту задачу берет на себя Аято. — Итак, у нас есть план, есть люди, есть примерные сроки. Осталось отработать все еще несколько раз, дождаться подходящего момента и… молиться архонтам, чтобы все прошло гладко. Он поднимает чашку, и все невольно повторяют его жест. — Предлагаю выпить за успех нашего предприятия. За Иназуму, какой она должна стать. — За Иназуму, — эхом отзываются остальные. Они расходятся вечером — по одному, разными путями, чтобы не привлекать внимания, сначала Аяка, легко и незаметно скользнувшая в ночь, за ней Аято, обменявшийся с Казухой многозначительным взглядом, следом Горо, хлопнувший Тому по плечу на прощание так, что тот едва не сложился пополам. В чайном домике остаются только Казуха, Тома и Хэйдзо, который лениво потягивается, разминаясь, и ловит Казуху за локоть. — Задержись, — говорит он тихо. — Есть разговор. Тома, уже готовый идти, смотрит вопросительно. — Возвращайся во дворец без меня, мне нужно еще кое-что обсудить с господином Синканоином. И, Тома… — Что? — Ты сегодня был великолепен. Тома смущенно отмахивается, бросает быстрый взгляд на Хэйдзо, потом на Казуху, и уходит, оставляя их вдвоем в полумраке комнаты. — У тебя хороший друг, — замечает Хэйдзо, глядя на закрывшуюся дверь. — Преданный. И, кажется, не совсем равнодушный к некоторым представителям высшей знати. — Я заметил, — усмехается Казуха. — Но это его личное дело. Ты хотел мне что-то сказать? — На самом деле да. Я нашел кое-что по твоему медальону и по женщине, которой он принадлежал. — Что именно? — уточняет он, охваченный лихорадочным, почти болезненным любопытством. — Говори. Но Хейдзо качает головой. — Не здесь. Пойдем со мной. Тебе нужно кое с кем познакомиться. Дом, перед которым они останавливаются, совсем старый: покосившаяся крыша, часть досок на крыльце прогнили, и Казуха ступает по ним осторожно. Хэйдзо стучит три раза, потом еще два — условленный стук, — и дверь открывается почти сразу. Мужчина на пороге стар, но не дряхл — спина прямая, плечи широкие, руки все еще кажутся сильными, хотя морщины избороздили лицо так глубоко, словно кто-то провел по нему ножом, оставляя следы каждого прожитого года. Глаза его, выцветшие до серо-голубого, останавливаются на Казухе, расширяются, и мужчина резко отшатывается, словно увидев призрака. Изумление, боль, надежда, страх — он не скрывает эмоций. — Архонты милостивые, — выдыхает сипло, и голос его дрожит, — Архонты… Хэйдзо кладет руку ему на плечо, легонько встряхивая: — Держи себя в руках. Я же предупреждал. — Предупреждал, — повторяет мужчина, не сводя глаз с Казухи, — предупреждал… Да… Да, конечно! Он замолкает, качает головой и отступает вглубь дома, пропуская их внутрь – Хейдзо не заходит, оправдываясь делами и обещая забрать его позже, и Казуха переступает порог один, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — предчувствие, тяжелое и сладкое, сжимает грудь. Внутри бедно, но опрятно. Мужчина жестом приглашает садиться, сам опускается напротив и смотрит, смотрит, смотрит на Казуху. — Чаю? — спрашивает вдруг, спохватившись. Казуха качает головой. — Нет, спасибо. Мне нужно узнать кое-что, и Хэйдзо сказал, что вы можете мне помочь. Он достает медальон, снимает с шеи и протягивает на раскрытой ладони. Мужчина впивается в него взглядом словно голодный пес в кусок мяса, и Казуха видит, как дергается его кадык и сжимаются челюсти, а на глаза неожиданно наворачивается влага, которую он тут же смаргивает. — Откуда он у тебя? — Отец отдал, когда я покинул дом. Сказал, что это от матери. Больше я ничего не знаю. — Как твое имя? — Каэдехара Казуха. — Казуха… Вот оно как, и правда… Казуха… Когда видел тебя последний раз, ты был крошечным как котенок. Кагэхара жив? — с надеждой спрашивает мужчина. Казуха опускает взгляд. — Нет… Нет, он погиб не так давно. — Ох… Как жаль слышать это. Все старые друзья покидают меня, один за другим. Он бормочет это невнятно и тихо, потом поднимает голову: — Могу я… прикоснуться к нему? Казуха поджимает губы, но все же соглашается под этим молящим взглядом. Мужчина гладит металл пальцами, проводит по камням, по гравировке. — Я знаю эту вещь, — говорит наконец, и голос его звучит глухо, словно из другого времени, — знаю, кому она принадлежала раньше — раньше, чем ты родился. Этот медальон… — он запинается, сглатывает, — изначально он с нашего корабля. С «Алькора» из флота Южного Креста. Слово, которое он видел в архиве, которое стучало в висках назойливым эхом, оживает вдруг, обретает плоть и голос, и этот голос говорит с ним сейчас. — Алькор… — Меня зовут Ямазаки Дайки, я служил матросом под началом госпожи Бэйдоу. Пираты, контрабандисты, отребье — как только нас ни называли, а мы были вольными людьми, мальчик, мы не кланялись императорам и никого ни о чем не просили. Госпожа Бэйдоу, гроза морей — вот это была женщина! Сильная, умная, щедрая, смелая до безрассудства, она могла договориться с кем угодно, а друзьям своим была верна до гроба, и они платили ей тем же. Но была у нее слабость, огромная, страшная слабость, которая в итоге и сгубила ее. — Нингуан? — шепчет Казуха, завороженный его историей. — Это была Нингуан? — Да, — кивает Дайки, — госпожа Нингуан. Она появилась в нашей жизни внезапно, как буря, и Бэйдоу — ты бы видел ее лицо! — Бэйдоу смотрела на нее так, словно перед ней само море в человеческом обличье. Она была родом из Ли Юэ, из тех, кто умеет считать деньги быстрее, чем ветер считает волны, но она была… как бы тебе объяснить… она зажигала сердца, понимаешь? Она говорила — и люди слушали, она вела — и люди шли, она просила — и люди отдавали. Она разожгла огонь в жителях Иназумы, такой огонь, что императрица со всей своей мощью, со всей своей властью испугалась, по-настоящему испугалась! Люди шли за ней как овцы на заклание, потому что госпожа разговаривала так, что ее хотелось слушать и слушаться, хотелось отдать ей все, что имеешь, и быть счастливым оттого, что ты можешь ей помочь. Мы все верили: Нингуан знает, что делает, и если она говорит, что Иназума может стать другой, значит, так оно и будет. Он замолкает, трет лицо ладонями, и Казуха видит, как дрожат его руки. — Бэйдоу любила госпожу Нингуан так, как только могут любить друг друга две свободные души, и мы все тоже полюбили ее. Капитан не колебалась ни секунды, отдавая жизнь за шанс для нее, а мы готовы были отдать жизнь за капитана. Я из немногих, кто выжил, но этот день… это ужасный день… В кошмарах я вижу его, словно он был вчера. Казуха сглатывает — глаза у него жжет, и он несколько раз торопливо смаргивает. — Мой отец тоже был матросом? —О, нет-нет, Кагэхару был чиновником комиссии Кандзё — и нашим тайным союзником. Он передавал информацию, предупреждал об опасности, помогал, чем мог, и все это тоже ради Нингуан, потому что он любил женщину, которая никогда не будет принадлежать ему, и все это знали, все видели, у кого глаза были, и жалели его, ведь Нингуан смотрела на него как на друга и соратника, но никогда как на мужчину. Только Бэйдоу умела ее рассмешить и растопить лед в ее глазах, а Кагэхару, добрый парень, не таил злобы, ему достаточно было просто видеть ее время от времени, чтобы быть счастливым. Он всегда был таким — великодушным, понимающим. Казуха сжимает пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Однажды, — продолжает Ямазаки Дайки, — к нам пришла сама главная жрица великого храма Наруками. — Гудзи Яэ? — Да, именно она. Что она там сказала госпоже Нингуан, какие пророчества — никто не знает, она никому не рассказывала, но после этого разговора изменилась, стала задумчивой и печальной, после — ожесточилась. Заключила с твоим отцом какой-то договор, и мало того — родила тебя, Каэдехара Казуха, ответив на его ухаживания один лишь раз, и все мы, все, кто знал правду, скрывали это как могли. — Зачем… она это сделала, если не любила его? Даже здесь, думает он — даже тут не обошлось без Яэ Мико. Знала ли она, кто он, когда впервые увидела? Знала ли, чей он сын? — Я не знаю, мальчик. Она говорила, что тебя нужно сберечь во что бы то ни стало, но какая мать скажет иначе? Госпожа была умной женщиной, она понимала, каким слабым местом ты можешь стать для нее и всех нас, и потому никто в Иназуме не знал о твоем существовании, кроме нас. Бэйдоу тебя обожала — чудо ли, играла с тобой, смеялась. Как сейчас помню эту картину. Казуха закрывает глаза. Ему все еще сложно представить, что это — о нем. Его мать, его отец — молодые, живые, с желаниями и амбициями. Зачем его мать родила его, что сказала ей гудзи Яэ? Он искренне сомневался, что она ответит на его вопросы, даже если ему хватит решимости задать их однажды, рано или поздно. Дайки со стуком кладет медальон на стол, и Казуха открывает глаза. — Эта вещь — подарок Бэйдоу для госпожи Нингуан. Посмотри внимательнее — узоры здесь складываются в первую букву ее имени. Казуха распахивает глаза — он никогда не замечал этого, считая их просто абстракцией. Понимание того, что все это время часть имени матери, о которой он хотел узнать хотя бы немного, была так близко, неожиданно остро выбивает его из колеи. — Действительно… Дайки тоскливо кивает: — Она носила его, не снимая, с того самого дня, как получила. Когда все рухнуло и «Алькор» ушел на дно, а госпожа Нингуан… в общем, твой отец сбежал из столицы, взял тебя, этот медальон и исчез. Мы, кто выжил, искали его, думали, может, тоже погиб, но тела не нашли, и надежда теплилась, а он, выходит, все эти годы растил тебя… — он качает головой, вытирая слезы. — Я узнаю в тебе их черты: улыбка у тебя отцовская, а вот взгляд — материнский. Ты очень на нее похож, она была исключительно красивой женщиной, но улыбалась так редко, что вскоре я и вовсе забыл, что она это умеет. Жаль, жаль… Они не заслужили подобной судьбы. В голове шумит, мысли разбегаются, и он не знает, за какую хвататься первой. Мать — не простая крестьянка, умершая в родах, а легендарная мятежница, женщина, которая едва не свергла императрицу. Мать — мятежница, мать — возлюбленная, мать — та, о ком он ничего не знал и о ком узнал слишком многое. Отец — не простой гончар, а бывший чиновник, скрывающийся от гнева императрицы, и медальон этот — память, символ любви, подарок от женщины, которая без колебаний пожертвовала собой ради его матери. Той, чье дело он продолжает. — Где она похоронена? Я хочу… я должен знать. — Этого, увы, никто не знает, императрица не стала бы устраивать ей достойные похороны, ты же понимаешь. Тела мятежников обычно сжигали или сбрасывали в море, чтобы не осталось памяти, не осталось места, куда можно было бы прийти и поклониться. — А капитан Бейдоу? — Все воды, что омывают Иназуму — могила капитана, тело капитана. Она упокоилась там, где мечтала, среди кораллов и затонувших кораблей, и волны поют ей песни, и рыбы танцуют для нее, и ветер доносит ее имя до самых дальних берегов. Казуха долго сидит молча, глядя на медальон, и Дайки делает то же самое. — Спасибо, что рассказали. Дайки кивает — а потом вдруг вскакивает. — Ох, я, дырявая голова… Разволновался так, прости старика… Есть кое-что, что я хотел бы тебе отдать. Он исчезает в соседней комнате, возится там недолго, и когда возвращается — в руках у него пожелтевший, рассохшийся на сгибах лист бумаги. — Возьми, это тебе. Казуха смотрит на лист — бумага старая, пожелтевшая, чернила выцвели до коричневого, но линии все еще читаются — тонкие, изящные. — Что это? — Песня, — Дайки садится напротив, смотрит, как Казуха осторожно, кончиками пальцев касается пожелтевшего края, — твоя мать пела ее тебе. Голубь воркует вдвоем с тишиной. Изморось в венах у старой весны. Тихо взойдут на порог с темнотой Легкие всадники — тихие сны. — Думал, может, когда-нибудь своему ребенку тоже спою, если семья появится, если дети пойдут, попросил госпожу Нингуан написать текст и лист сохранил, да только не сложилось, не дали архонты мне ни семью, ни детей. А вот песня осталась. Приятно думать, — голос его срывается, и он замолкает на мгновение, — приятно думать, что она вернулась к тому, для кого была написана. Все хорошо. Ровно дышат рассветы, Ночь, закрывай глупым людям глаза. На том конце океанов и света Есть ты у меня. Казуха чувствует, как щиплет в глазах, как предательски дрожит подбородок — давно уже не было с ним такого, давно он не позволял себе этой слабости — плакать, — но сейчас, глядя на эти выцветшие строки, он попросту не может сдержаться. Слеза скатывается по щеке, падает на бумагу, расплываясь бледным пятном, и он торопливо вытирает ее рукавом, боясь повредить еще одну ниточку, что связывает его с ней. Засыпай на моих руках, Я не усну, не бойся, На серебряных облаках Спит золотое солнце. — Я помню, — шепчет он вдруг, — вот эти слова я помню, отец пел их когда-то, когда я был маленьким. Оказывается, это была даже не вся песня. И когда навсегда уйду Я не умру — не бойся Я оставлю тебе звезду И золотое солнце. Он замолкает, перечитывает последние строки снова, и снова, и снова. Берет медальон непослушными пальцами, надевает на шею. Подносит листок к губам — и замирает, пытается вдохнуть — и не может, потому что внутри что-то сжалось в тугой болезненный комок, распухло, перекрыло горло, и дышать нечем, совсем нечем. Он не помнит, не знает голоса матери — даже голос отца уже почти стерся из памяти. — Я… — он замолкает, потому что слова не идут, а старик напротив смотрит на него и плачет, открыто и не стесняясь, вытирая слезы ладонями, растирая по щекам, и лицо у него при этом светлое, почти счастливое. — Спой. Спой ее, мальчик. Казуха смотрит на строки — и вдруг понимает, что может. Он начинает петь — дрожащая песня заполняет комнату, и Дайки слушает, закрыв глаза. И когда навсегда уйду Я не умру — не бойся Я оставлю тебе звезду И золотое солнце. Голос срывается на последней строчке, и он замолкает, прижимая листок к груди. — Где похоронен твой отец? — На острове Рито. Ямазаки Дайки поднимается на ноги и подходит к нему — Казуха тоже встает и обнимает его. Они долго стоят так, два незнакомых человека, связанных любовью к тем, кого уже нет. — Теперь-то и умереть не жалко, — шепчут ему в макушку. — Спасибо, Каэдехара Казуха. Спасибо, что ты жив. В этот момент дверь приоткрывается, и в проеме появляется Хэйдзо — смотрит на них с недоумением, но вопросов не задает. — Нам пора, Казуха. Время позднее, а тебе еще возвращаться во дворец. Он кивает и убирает листок за пазуху, ближе к сердцу, рядом с медальоном. — Спасибо вам, — говорит он, глядя прямо в тусклые, но такие живые еще глаза — глаза, которые видели его мать, которые помнят его отца. — Живи, мальчик, — отвечает Ямазаки Дайки. — Чти прошлое, но живи дальше. Они бы этого хотели. Она бы этого хотела. — Хэйдзо, — зовет Казуха, когда они выходят из дома Ямазаки Дайки и вечер окутывает их сырой прохладой, — проводи меня в порт. Хэйдзо смотрит на него странно, но кивает и сворачивает в переулок. Они идут молча — глухо отдаются шаги, где-то лает собака, вдалеке слышен пьяный смех. Жизнь продолжается, город живет — и все это так сюрреалистично. Тусклые фонари качаются над водой, отбрасывая дрожащие золотистые дорожки на темную гладь. Порт гудит и суетится — привычная вечерняя суматоха, — но Казухе все это неинтересно. Он подходит к краю, смотрит вдаль — туда, где за горизонтом под бесконечной водной гладью спят сейчас обломки «Алькора», спят коралловые сады, в коих упокоилась та, что когда-то смеялась, играя с ним, маленьким, та, что любила его мать, которую он не знал — смелая, добрая женщина, капитан Бэйдоу. Хэйдзо, стоя поодаль, нетерпеливо переступает с ноги на ногу, но Казуха не может оторвать взгляда от воды, в которой, кажется, плещутся сейчас тени прошлого. — Спасибо, — шепчет он одними губами, и ветер уносит слова, разбивает их о волны, топит в соленой пене, — спасибо тебе, капитан, что попыталась спасти ее. В покоях он зажигает лампу и достает из-за пазухи пожелтевший листок, разворачивает и снова вглядывается в строки, водя пальцем по иероглифам, написанным давно мертвым человеком. И когда навсегда уйду Я не умру — не бойся Я оставлю тебе звезду И золотое солнце. Потом прячет в тайник, задвигает доску — и в этот момент слышит шаги в коридоре и тихий стук. — Казуха? — звучит голос Томы, — Могу войти? — Заходи. Тома закрывает дверь и прислоняется спиной к стене рядом. Он выглядит сонным. — Тебя долго не было, я уже начал волноваться. — Думаешь, Хейдзо навредил бы мне? Тома пожимает плечами. — Он странный парень, кто знает, что у него в голове. -Ты даже не представляешь, что он сделал для меня сегодня, — бормочет Казуха, — Никогда в жизни я с ним за это не расплачусь. Тоска вновь охватывает его, тоска и что-то странно волнительное, почти восторженное, все это так сложно, что кружится голова. Ему кажется, что его сейчас вырвет. Ему хочется смеяться, и смеяться, и смеяться — но ком в горле, так и не исчезнувший, больше похож на слезы. — Мне нехорошо, Тома, — говорит он тихо. Тома подходит ближе, касается его лба прохладной ладонью. — Ты не заболел? Погода сегодня отвратительная. — Может быть… я сегодня не пойду к его высочеству, передай ему, что устал, что… не знаю, придумай что-нибудь. Я не хочу сейчас никого видеть. Казуха позволяет уложить себя в постель и укрыть одеялом, чувствует, как Тома заботливо касается его лба еще раз, а потом тушит лампу и уходит. Он лежит в темноте, глядя в потолок, где тени сплетаются в причудливые узоры, и постепенно сон накрывает его с головой. Она здесь — стоит, напевая мелодию. Под ногами — знакомая с детства тропинка, по которой он бегал к воде тысячу раз, которую знает как свои пять пальцев, и все же что-то не так. — Мама. Мелодия обрывается. — Я так долго искал тебя, — говорит Казуха, — так долго… — Разве я не была здесь? — спрашивает она. Он думает, что она звучала бы вот так. — В песне ветра, в шепоте волн, в каждой звезде на небе. — Почему ты оставила нас? — Я хотела жить. Хотела, чтобы вы жили. Поле, что когда-то цвело, выжжено дотла. Деревья вдали стоят обугленными скелетами, тянут к небу мертвые ветви-руки, и небо над ними пепельно-серое. Трещины разбегаются от его ног во все стороны, глубокие, как шрамы. Она стоит на краю обрыва, спиной к нему, лицом к мёртвому небу — фигура в развевающихся одеждах, ветер треплет ее волосы, такие же светлые, как у него. — Мама, — говорит он снова. Она не оборачивается. Он делает шаг вперёд — пепел под ногами хрустит, вздымается серым облаком, оседает на одежде и лице, и Казуха чувствует его вкус на губах. Под ногами что-то лежит, и он наклоняется, пытаясь рассмотреть: какое-то тусклое украшение, и обгоревший детский башмачок, совсем крошечный, и рваная лента, и ржавый нож. Он снова поднимает взгляд на мать — она так и стоит на краю, не двигаясь. Расстояние между ними не сокращается, сколько бы он ни шёл — пять шагов, десять, двадцать, а она всё так же далеко, как в самом начале. — Подожди, — просит он, и ветер уносит слова, разбивает их о мёртвую землю. — Я хочу увидеть тебя. Я хочу… Он вдруг оказывается на самом краю, где раньше любил сидеть, глядя на воду — земля под ногами осыпается, и он понимает, что упадет, если не шагнет назад. Вода под обрывом темная и словно маслянистая, она никогда такой не была. — Не бойся, — шепчет она совсем рядом. — Она ждет меня там, они ждут, они все там. Посмотри. Это же совсем не страшно. Казуха хочет схватить её, но не может двинуться, а она проходит мимо, раскинув руки, и падает вниз. — Нет! Мама! Мама! Вода смыкается над ней, не оставляя даже кругов на поверхности. — Мама! — кричит он — и просыпается. — Я не вижу никаких признаков болезни, помимо жара, — говорит Юмэмидзуки Мидзуки, убирая пальцы с его запястья, и поднимает взгляд на Скарамуччу, застывшего поодаль. — Пульс учащен, но ритмичный, дыхание чистое, зрачки реагируют нормально, в работе внутренних органов нет никакого расстройства. Тело не борется с инфекцией — во всяком случае, никаких внешних признаков. — Тогда почему у него жар? — Я не болен, — говорит Казуха. — Мне просто приснился плохой сон, ваше высочество. Не стоило беспокоить госпожу Мидзуки из-за такой ерунды. Мидзуки переводит взгляд с него на Скарамуччу и обратно. — Иногда сильный стресс, — говорит она осторожно, — или внезапное потрясение могут вызвать такую реакцию организма. Если нет других симптомов, это может быть просто… усталость. Эмоциональное истощение. Казуха мысленно кивает, соглашаясь с ней — вот это больше похоже на правду. — Я дам успокоительное, — Мидзуки роется в своем деревянном кодансу, извлекая флакон с мутной жидкостью, — выпейте перед сном, господин советник, и постарайтесь хотя бы несколько дней не думать ни о чем, кроме приятных вещей. Ваше высочество, ему нужен отдых. Организм сам знает, когда нужно остановиться, и если не дать ему этой остановки, он остановится сам, но уже совсем иным способом. Она кланяется, прощается и уходит. В комнате повисает тишина. Скарамучча садится на край постели, смотрит на него — и взгляд этот такой же, как тогда, после отравления, когда Казуха не знал, выживет ли вообще. — Я не умираю, — говорит он на опережение. Скарамучча озадаченно моргает. — Все в порядке. — Дай архонт, чтобы это было правдой. Я освобождаю тебя от всех дел на ближайшие дни. — Но… — Замолчи, прекрати со мной спорить. За подготовкой к возвращению Мико я прослежу сам. Если узнаю, что ты опять где-то носишься — запру. Он следит, чтобы Казуха принял лекарство, убирает волосы с его лица, касаясь нежно с задумчивым видом. Приказывает засыпать, затем уходит, и Казуха провожает его взглядом до самой двери, а когда створки с тихим стуком смыкаются, долго еще смотрит в потолок, слушая, как стихают шаги в коридоре. Лекарство делает свое дело — жар понемногу отпускает, голова проясняется, но сон не идет, и он лежит, глядя, как тени на стене меняют очертания с каждым порывом ветра за окном, и хватается то за одну мысль, то за другую: работа, мать, отец, революция, Мона, гудзи, императрица, снова работа… Голубь воркует вдвоем с тишиной, изморось в венах у старой весны, — напевает он одними губами. Эта песня приятно успокаивает. Интересно, как звучал ее голос? Если бы отец был жив, что он мог бы рассказать о ней теперь, когда Казуха узнал так много из того, что тот скрывал годами — почему он скрывал это? Неужели ее смерть так травмировала его? Или же он боялся, что Казуха последует ее примеру? Может быть, и ему всезнающая гудзи чего-то напредсказывала? Он переворачивается набок, подтягивая колени к груди, и пальцы сами находят медальон — он медитативно гладит его, пересчитывая камни, оглаживая узоры. Он был сделан специально для нее — касалась ли она его так же? О чем она думала, глядя на него? — Я не умру, — шепчет он в подушку, сам не зная, кому обещает это — матери, отцу, Скарамучче или себе самому, — я не умру, не бойся. Он засыпает, одновременно страшась и желая вновь увидеть этот сон — но больше мать ему не снится. Два дня спустя во дворце суета, ведь возвращение верховной жрицы — событие, которое нельзя игнорировать. Скарамучча спускается вниз, проходит через анфиладу залов, где слуги уже закончили уборку, и добирается до двора. Камень беспокойства, вечно лежащий у него на сердце, на мгновение становится чуть легче, когда он вновь видит ее — безупречная осанка, волосы, заплетенные в сложную прическу, невозмутимое выражение на лице, но в чертах — тень усталости от долгой дороги. Он хочет злиться на нее, обижаться, но не может — не теперь, когда видит ее вновь. Слабый аромат сакуры и застывшей грозы встречает его вместе с ней. — Госпожа верховная жрица, добро пожаловать домой. — Благодарю, — он скучал по этому голосу. — Приятно вновь ощутить покой этих стен. Они улыбаются друг другу. Он почтительно провожает ее до покоев, слушая рассказы. — Ты выглядишь уставшим, — замечает она задумчиво. — Видимо, я многое пропустила. — Много важных дел. И еще меня ждет мать. Она понимающе кивает. — Да, мне тоже стоит нанести визит ее величеству. Но сначала, — в ее глазах мерцает что-то нежное и печальное, — я должна проведать свою дорогую Эи. Ее здоровье не улучшается, не так ли? Она не говорит об этом в письмах, но я чувствую… Скарамучча не отвечает. Тетя, еще один узел боли в клубке его семьи. Они останавливаются у дверей ее покоев. Кажется, разговор окончен, но Яэ Мико задерживается на пороге. — Во дворце, кажется, нелегкие времена, — говорит она тихо. — Я чувствую смятение в воздухе, грозу, что собирается над одной судьбой, способной увлечь за собой многие другие. Порой, пытаясь удержать падающую каплю росы, можно не заметить, как из рук ускользает целый сосуд. Что же… Увидимся позже. Он ничего не отвечает, лишь смотрит ей в спину, когда та скрывается за дверью.