Ножом по принципам.

Глубокая октябрьская ночь окутывает привычным морозом и ветром, что из открытой форточки в маленькую комнатку просачивается. Рита глаза прикрывает устало и массирует виски. Так хуево ей, кажется, еще никогда не было. Тлеющая сигарета обжигает пеплом бледные пальцы, тлеющая с каждой минутой тоска — отчего-то душу. И Рите от этой тоски впервые за сорок пять лет жизни на белом свете хочется выть. Громко и надрывно, чтобы все в этой треклятой Москве слышали. В дежурном помещении пахнет свежим кофе и почему-то лавандой. — Не раскисай, капитан, — Сережа подходит сзади и ободряюще похлопывает по плечу. — Помиритесь еще. Первый раз, что ли? — Не будет никаких «еще», Майский, — жмет плечами, а у самой в груди, кажется, сотни кошек заточенными когтями прямо по сердцу. — У нас «обоюдно». И морщится, вспомнив, как Галина это самое «обоюдно» отчеканила. У них с Галей — не личное. У них с Галей, блять, обоюдное. И ночи, в Риткиной квартире проведенные, и слова, под действием вина сказанные, и поцелуи пылкие — все, черт возьми, обоюдное. Власовой от одного только слова вычурного плохо становится. И мысли, что в голове весь день прокручиваются, ситуацию только нагнетают. — Да сколько у вас этих ссор было-то уже, — начинает, но осекается, когда в кармане брюк телефонная трель раздается. — Извини. Маргарита усмехается только и затяжку глубокую делает, раздумья свои в очередной раз прерывая. Обнаруживает вдруг, что за курением обжигать приходится только легкие, в то время как за разговором с Рогозиной — и легкие, и душу одновременно. У Риты обыкновенная эмоциональная привязанность теперь сопровождается еще и физическими болями. Прелестно. — Рит, я все понимаю: горе, стресс, все дела, — издалека начинает, в глубокие карие глаза смотря с неподдельным сочувствием. — Но у нас там два трупа. И Власова смеется заливисто, про себя подмечая, что сочувствовать у Сережи получается пока только взглядом, но никак не словами красивыми. Тем лучше, ведь словесной поддержки от Антоновой ей хватит надолго. Да и отвлечься, если честно, не помешало бы.

***

— Оформляем? — сотрудник местного УВД, мальчишка лет двадцати с лишним явно не слишком заинтересован в долгом нахождении рядом со свежими «пострадавшими». Капитан ухмыляется невольно, переводя взгляд на стоящего по правую руку Сергея: — И как только их берут таких? — Майский улыбается едва-едва, но виду не показывает, конечно. Работа ведь. — Оформляем, давайте их к нам в морг. У Маргариты в голове резкий запах спирта на высоком балконе, вторая по счету сигарета меж пальцев и тяжелый взгляд Рогозиной, что под ребрами последние сутки острой болью отдается. Маргарите, наверное, стоило бы чуть больше думать о работе, ведь дело об орудующем под Москвой чересчур предусмотрительном маньяке все еще не раскрыто, а местные жители подняли панику еще неделю назад — в день обнаружения первой жертвы. Жертвы, которой с почти хирургической точностью выкололи глаза, не оставив при этом ни единой, сука, улики. Рите тошно. Рите до одури хочется спать. — У нас в последнее время все крови боятся, — поясняет скучающе мужчина. — Обмороки, понимаешь… — Все, заткнись, — прерывает его Власова. — Без тебя извращенцев хватает. — Надо бы Гале позвонить, — он достает мобильник и набирает номер. У женщины рядом, кажется, перехватывает дыхание. А через секунду дыхание перекрывает совсем. Пуля прилетает откуда-то из-за густой травы, и Маргарита едва успевает хоть что-то осознать, прежде чем ногу пронзает дичайшая боль; глаза застилают то ли клубы темной пыли, то ли пелена из мгновенно выступивших горячих слез. Где-то на периферии сознания слышится крик Майского, в голове — тяжелый взгляд и намертво засевшее «обоюдно», которое Рита за последние полтора часа раз пятнадцать по слогам повторила. Рите холодно, тошно, но уже почти не больно. А от последнего еще и немного страшно, потому что боль — признак того, что тебя хоть что-то в этом мире держит. Галя сказала однажды, что, пока тебе больно, — живешь. Галя, в принципе, чертовски права оказалась.

***

— Пулю я извлекла, но на вызовы ей пока лучше не выезжать, — голос Антоновой — мягкий, с сожалением. Власовой хочется открыть глаза, но на виски неумолимо давит, и ей все же приходится расслабиться. Нога, конечно, все еще болит, а в ушах гулким эхом стоит свист выстрела, но ощущение, что она дома, помогает справиться с желанием кричать во все горло. Странно осознавать, что «дом» для тебя — офис Федеральной службы, где ты ежедневно должен бороться с банальным страхом смерти, находясь буквально под дулом. — Ну я же не изверг, Валь, — Рите кажется, что ком в горле становится еще больше, давление на виски сильнее, а запах спирта, преследующий ее абсолютно везде, — ярче. — Это как посмотреть, Галина Николаевна, — женщине эти простые слова с адским трудом даются, но она почти уверена, что Рогозина в этот момент сжимается и глаза прикрывает устало. И ради такого эффекта капитан готова голос сорвать совсем. Жаль только, не увидит. — Я, в конце концов, из-за Вас там чуть не сдохла. Получается куда резче, чем планировалось. Власовой за эту резкость не стыдно ничуть. Гале почему-то больно. Неясно только, почему. — И не сдохнешь, — встревает вдруг Антонова. Обеим впервые хочется, чтобы Валя исчезла. Но обе этого, конечно, не признают никогда. — Там ничего серьезного. Пуля не задела нервные окончания, так что жить будешь, не переживай. — Благодарю, товарищ патологоанатом, — вырывается вместе со смешком, и Маргарите кажется, что она слышит легкую ухмылку на губах полковника. — Идите к черту, товарищ капитан. Рита отрубается.

***

Без дела в ФЭСе чертовски скучно, и Рите хочется то ли вечно спать, то ли из собственного кабинета незаметно через окно сбежать. Но первый вариант отпадает сам собой по причине убивающей последние полгода бессонницы, второй — просто потому, что остаться инвалидом-колясочником после второй травмы ноги за месяц — так себе идея. Офис гудит привычной занятостью, Майский сбежал от нее к, кажется, Тихонову, и товарищ капитан погибает от ломающей, дробящей все кости тоски. Тоска, к слову, дело уже до абсурда обыденное. Наполовину скуренная сигарета привычно дрожит в тонких пальцах, а таблетка Анальгина, выпитая получасом ранее, не спасает от слова «совсем». Рите впервые за свои сорок пять действительно хочется сдохнуть нахрен. Но ей, конечно же, нельзя. Нога, кстати, уже почти не донимает болями, за исключением лишь редких приступов. Хоть что-то в этой жизни на ее стороне. — Ты как тут? — Оксана врывается без стука и заходит в кабинет, ставя на стол по правую руку Власовой чашку с горячим кофе. Женщина благодарно кивает. — Да лучше уже, — пожимает плечами слегка флегматично. — Скучно только. Что-то случилось? — Не то чтобы… — отвечает блондинка уклончиво. — Ванька напросился с Галей и Сережей на место преступления, — потом, заметив в чужих кофейных недоумение, поясняет: — Ну туда, где жертву последнюю обнаружили, женщину. Сказал еще, что труп свежий, значит, «потрошитель» наш где-то рядом засел. — Скорее фетишист, — смеясь, поправляет подругу Власова. — Подожди. Они что туда, сами поехали? — Ну да, — уже чуть тише отвечает Амелина. — Галя сказала, если он один, справятся. Ключевое слово здесь именно «если». Марго напрягается неожиданно, чашку сжимает до костяшек побелевших. Мозг упрямо отказывается принимать возникший в груди вязкий страх за полковника. Похожих дел у них ведь уже с головой было, и не таких ловить приходилось. Но иррациональное чувство беспокойства все равно безжалостно сдавливало горло, не позволяя нормально вздохнуть. — Как думаешь, он вооружен? — спрашивает и делает небольшой глоток из чашки — кофе ужасно сладкий и вяжет во рту, но Рита пьет, безжалостно обжигая кипятком язык. — А ты думаешь, он с распростертыми объятиями ментов встречать побежит? — саркастично усмехается Оксана. Маргарита сглатывает. Тихонов появляется на пороге минут пять спустя. Взъерошенный, нервный, с полным безумия взглядом. Амелина дышать забывает сразу же. Рита держится. Держится ровно до того момента, пока Иван на выдохе не произносит рваное: — В Галю попали. Фарфоровая чашка летит прямиком на пол.