Ножом по принципам.

В больнице ярко-желтые облезлые стены, скользкий пол и отвратительный сладкий кофе. Рита губы поджимает и эту самую стену взглядом буравит. Стакан в левой руке ходит ходуном, сигарета в правой — тлеет и обжигает пальцы. Пока они ехали в больницу, на бешеной скорости обгоняя встречный внедорожник, Ваня сказал, что прогнозы врачей, которые он уже успел услышать, неутешительны. Пулю в ходе операции извлекли удачно, сумев не повредить внутренние органы, однако при обследовании выяснилось, что полковник сильно ударилась головой, потеряв сознание именно по этой причине. Об опасности травм головы Власова знает не понаслышке — в университете все же пришлось изучить базовые медицинские термины — и оттого переживает, кажется, в разы больше. За жизнь бывшей боится сильнее, чем когда-либо за свою собственную. Затяжки делает импульсивные, вкуса табака на губах не чувствует совсем. — Рит, у тебя руки дрожат, — Березин к ней со спины подходит бесшумно и пиджак набрасывает, руку на плечо кладет, касаясь едва ощутимо. — Успокойся. Все будет нормально, обещаю. — Что ты можешь обещать? — хрип, из горла с трудом вырывающийся, на обыкновенный голос капитана не похож вовсе. — Ты ведь знаешь, черепно-мозговые травмы без следа не исчезают. Маргарите, если честно, самой в это очень слабо верится, но она себя убеждает, настойчивый шепот здравомыслия заглушая упрямо. Передергивает от одной только мысли о том, что может быть еще хуже. Стоящий вдали ото всех Круглов почему-то безумно раздражает. А Рома отходит, освобождая путь Антоновой. — Рит, — Валя встает рядом и сигарету из чужой пачки вытягивает без разрешения. Власова знает, что ее в реанимацию пропустили по званию. И от этого непонятно почему становится спокойнее. На Валю точно можно положиться. — Травма серьезная. Ее не переведут из реанимации, пока состояние не придет в норму… а в реанимацию тебя не пустят. Черт. Голова раскалывается, в горле ком, а на сердце — гиря весом килограммов так на пятьдесят. Рита затяжку делает крайнюю, глаза зажмуривает и на диван кожаный опускается; понимает вдруг, что все это — тупая шутка, вышедшая из-под контроля. Жизнь Риту в последнее время регулярно подъебывает. И подъебывает местами очень жестоко. — Она будет жить? — вопрос, наверное, самый идиотский из тех, что можно было придумать. Антонова улыбается грустно и в глаза заглядывает понимающе. — Я уверена, что да. Конечно, после такой серьезной травмы не избежать последствий, но… — Спасибо, — Власова, кажется, впервые за эти чертовы три часа облегченно выдыхает. Как важно порой просто услышать простое «да». Валя в ответ только улыбается, касаясь пальцем кровоточащей нижней губы. Антонова, конечно, первая, кто отправился на место инцидента. Она же проследила за работой сотрудников «скорой», она же принесла измотанной Рите кофе из ближайшей кофейни. И пусть он оказался ужасно сладким, но бодрости все же придал. — Ты ее все еще любишь, да? — шепчет едва слышно, но капитан от этого шепота вкрадчивого вздрагивает инстинктивно. На самом деле странно осознавать, но в течение нескольких дней все мысли крутились только вокруг Рогозиной и их последнего, так сказать, «решающего» откровенного разговора. Крайне откровенного, пожалуй. — Так заметно? — спрашивает, оборачиваясь. Валентина кивает.

***

В отсутствие Гали всеми делами ФЭС занимается Круглов — ну, конечно, кто же еще, — и Власова молится всем существующим богам, чтобы это поскорее закончилось. От его дотошности воротит даже сильнее, чем если бы это была Рогозина. Власова старается не думать о том, что Рогозина просто-напросто была ее, поэтому дотошность Рогозиной ей даже нравилась. Работа, как, собственно, и нормальный режим, ласково шлет капитана нахуй. Рита сутками не спит, на ногах держится исключительно благодаря кофеину, а в больницу ходит уже как к себе домой. За три месяца не было ни единого вечера без желтых стен, скользких полов и ненавистного сладкого кофе. — Добрый вечер, товарищ полковник, — женщина в темную палату заходит, дверь за собой прикрывая осторожно, и усаживается на стул рядом с кроватью, оставленный специально для нее кем-то из неравнодушного персонала. — Галь, клянусь, если ты не вернешься в ближайшие несколько дней, мы там с ума сойдем! Странно, но даже сейчас, когда она в таком паршивом состоянии, Маргарита разговаривает с ней так, будто ничего и не случилось вовсе. Так, будто она, черт возьми, может ей ответить. И от этого Маргарите иногда становится не по себе. — Круглов без тебя совсем рехнулся, почти озверел, — усмехается едва заметно, а потом, выдохнув, добавляет: — И я тоже. Рита вперед наклоняется, касаясь чужой ладони — мягкой и холодной, белой почти. За два последних месяца врачи не дали абсолютно никаких прогнозов, кроме размытого: «ждите». Рита ждать устала окончательно и бесповоротно. Три месяца — один длиннющий темный день, состоящий из двух чашек кофе с утра, трех сигарет натощак и четырех телефонных звонков: Вале, Майскому, Белой и Тихонову. Благодаря этому квартету у нее есть возможность не связываться с Колей. Коля ее заебал. — Знаешь, я… — голос предательски дрожит, когда пальцы переплетаются сами собой, и Власова чувствует мертвенный холод на внутренней стороне ладони. — Я скучаю. Странно, наверное, слышать это после того, что произошло, но мне дико тебя не хватает! Да, ее дико не хватает всей ФЭС. Но Марго не хватает почему-то особенно, жизненно. Она готова отдать все, лишь бы сейчас в мягком кресле сидела Галя. Галя, а не Круглов. Сейчас в кабинете со стеклянной дверью и мягким креслом пахнет крепким табаком, горелым пластиком и мужским одеколоном. При Рогозиной пахло корицей, свежим кофе и горьким шоколадом. А еще Риткиными духами. — Амелина говорит, у нее душевная травма, — продолжает женщина, усмехаясь собственным воспоминаниям. — При тебе они с Таней могли не притворяться. А сейчас они весь день проводят порознь. Даже спускаются на разных лифтах, представляешь? Оксана с Белой никогда особо не скрывали тяги друг к другу. А Галя только смеялась их жалким попыткам держаться отдаленно. Теперь же, под надзором временного начальника, за глаза прозванного «Водяным», они не пересекаются даже, иногда лишь вскользь переглядываясь на общих собраниях. Майский отменно парадирует его манеру разговора, обязательно упоминая, что «с Рогозиной было спокойнее». Холодов добавляет неизменное «прямо как в морге». Но об этом Рита, разумеется, молчит. Хотя Галя бы оценила. Это самое «бы» врезается в сознание; впивается намертво липкими щупальцами, пуская смертельный яд куда-то в затылок. Власова никогда бы не подумала, что, спустя всего полгода ежедневного появления в прохладном офисе, домой будет уезжать с собственной начальницей. Уезжать, чтобы потом пить вино и бесстыдно флиртовать. В квартире Рогозиной от Риты остались, пожалуй, только тонкие ментоловые сигареты. Когда Галина всю жизнь курила шоколадные, сладковатые и чуть терпкие, — Рита признавала исключительно классику и покупала только ментоловые. Галина — натура романтичная и до абсурда искренняя. Маргарита — холодная и чертовски страстная. — Ты только очнись, пожалуйста, — почти умоляет, сжимая ладонь еще сильнее. Она как-то слышала, что пациенты в коме слышат все, что им говорят. Рите просто очень хочется верить, что ее не оставят одну.

***

Конец февраля душный, непродуктивный и какой-то слишком долго тянущийся. Власова размешивает давным-давно остывший кофе и смотрит через стекло на здание городской больницы. Эти два месяца — безумие чистой воды, ставшее общим кошмаром ФЭСовцев и личным — Маргариты. Ей без Рогозиной и ее коронного «ну-ка домой, спать» живется серо и невзрачно. И крепкий черный кофе, кажется, теперь единственный ее спасатель. Антонова ночует в больнице и обещается докладывать о любых изменениях в состоянии полковника, но с последнего такого звонка уже полторы недели прошло. Рита кусает губы, делая еще один глоток из чашки. А через секунду едва не давится, когда из правого кармана мелодию приятную слышит. Достает телефон и видит на экране долгожданное «Валя». Принимает вызов и дыхание машинально задерживает. — Да, Валь? — собственный голос звучит как-то слишком тихо и хрипло. На той стороне трубки слышатся отчего-то радостные визги Тихонова. Пальцы сами собой сжимаются на фарфоровой ручке. — Она очнулась! — Ваня оказывается куда быстрее Антоновой. Власова моргает несколько раз, деньги на стол бросает, не глядя, и из кафе вылетает, будто ошпаренная. — Я еду.

***

В приемном помещении еще холоднее, чем раньше, но женщина холода не чувствует. Чувствует только неясное беспокойство на душе, страх панический и радость непередаваемую. Антонова подруге улыбается легко и ближе подходит, но выражение лица меняется мгновенно. Маргарита даже предположить боится, что сейчас из чужих уст прозвучит, но надеется, что это будет что-то хорошее. — Рит, — Валентина глазами туда-сюда бегает нервно, изредка только на глубоких карих фокусируется. — Она ничего не помнит. — То есть? — капитан на полпути в палату останавливается, на блондинку ошарашено глядя. Валя сглатывает, но поясняет: — Травма головы — штука, знаешь ли, непростая, — у Власовой на задворках яркой юности тут же всплывает лекция одного из самых нелюбимых ею преподавателей в университете; он тогда, кажется, про «особенности человеческой памяти» рассказывал. Рита на той лекции, кстати, дремала одним глазом. — Она не помнит ни своего имени, ни того, кем и где работает. И я не знаю, когда память восстановится, — потом выдыхает и еще тише добавляет: — И восстановится ли вообще. — Хочешь сказать, она и меня не помнит? — гулко отдающееся в ушах сердце замирает, дыхание перекрывая. — Совсем? — Совсем, — с сожалением и неподдельной грустью. — Но подобные случаи происходят довольно часто, так что, возможно, это временно. Легче от этого Марго почему-то не становится. В палате до сих пор опущены жалюзи, отчего в помещении почти непроглядная тьма. Но Власова замирает, как вкопанная, в упор встречаясь с чужими светлыми. Она, кажется, уже совсем забыла, как выглядят эти глаза. Галя от света из коридора щурится и на Риту, за ручку двери намертво ухватившуюся, смотрит недоуменно. Рита почему-то тут же вспоминает свои университетские. Рогозина смотрела точно так же, когда она в очередной раз появлялась в ее кабинете, чтобы зачет получить. — Галь? — неуверенным шепотом. Примерно так же, как в свои неполные девятнадцать, только без отчества и с совершенно иной целью. — Кто Вы?