Преждевременная смерть

Предчувствие чего-то страшного не покидает глотку ни на мгновение — Сугуру смахивает это на ту отвественность, что на их с Сатору плечи возложена. Задача определённо не из простых, да и не то чтобы Сугуру сильно за это переживал, просто… …будто что-то не так. Он начинает искать это глубинное «что-то» в деталях. В том, как Сатору держит палочки, когда ест собу. В том, как Сёко отводит взгляд, стоит Сугуру поднять его. Пытается отыскать это страшное «что-то» в себе. В том, какими движениями рук стягивает с себя форму под заливистые крики Сатору о чем-то насущном и определённо важном, и Сугуру рад это послушать. Действительно рад. Насколько невозможным и невыносимым бы не был Сатору, он все ещё остаётся единственным, кто Сугуру понимает. Он все ещё является единственным, к кому Сугуру тянет. Это сложно объяснить. И это объяснение Сугуру не хочет даже обдумывать. Но сегодня все идёт немного не так. И Сатору держит палочки как-то иначе. И Сёко отводит взгляд слишком быстро. И он сам надевает футболку слишком… поспешно. Будто несобранно. Это начинает раздражать: зацикленность на мелочах. К вечеру это начинает откровенно бесить. Сугуру никогда не отличался склонностью к тревожности, его всегда заботила лишь вещественная часть этого мира. Остальное — не в его власти. Не в его руках. И не в его голове. Но привычно поднимая взгляд на Сатору, привычно осматривая болезненно бледное лицо, Сугуру вдруг замирает. Нет, он видел это сотни раз: то, как Сатору вдруг сникает. Как его приклеенная и насквозь муляжная улыбка трещит по швам, и начинает она расходиться лишь в те минуты, когда никого рядом нет. Когда рядом только он. Сугуру. Так происходит и сейчас, но что-то все равно ужасающе не так. До задания всего одна ночь. Сжатая воздухом комната, их совместный маленький дом, что-то родное во всем этом огромном выхолощенном колледже, сейчас кажется совсем крохотной. Привычка находиться лишь в комнате Сугуру перестала его напрягать, когда он все чаще стал замечать отрешенность на кажущимся в такие моменты безликим лице Сатору. Во взгляде Сатору сейчас — трубчатое стекло, и Сугуру начал к этому привыкать. Со всем можно свыкнуться, он знает это, понимает это. И позволяет этому быть. Причина такого взгляда, вероятно, кроется во взваленной на них миссии. Как бы Сатору не был уверен в своих силах, он все ещё человек. И все ещё переживает. Белёсые реснички игольчато колют воздух, пухлые замёрзшие губы — они почему-то всегда едва синеватые, будто отображающие суть говорящего. В Сатору длинные залежи пустот, которые он каждое утро надеется позабыть. В Сатору призраки прошлого, призраки жизни в семейном доме, кажущемся и ощущаемся радиационной теплицей. Сугуру, конечно, о них все знает — давние друзья. Почти родственники. Ещё мгновение тишины, и из синеватых губ выбивается тихий выдох, который заставляет к этим губам взглядом прокипеть. Тишина. Сугуру не в первый раз останавливается глазами на губах Сатору и не в первый раз о них думает. Но едва ли хочет что-либо с этим сделать. Мысли — грызущие кожу, залезающие под толстый слой мяса — заставляют прикрыть глаза и резко отвернуться. А в голове все равно вопрос, который остаётся без точного и четкого ответа уже долгих полгода: Кто для него Сатору? Позволяя себе открыть глаза и всматриваясь в шкаф с вещами, Сугуру говорит себе, что Сатору — что-то родственное. Что-то родное. Думает ли о нем так же Сатору? Сугуру не спрашивал. Это единственный моветон в их нескончаемо длинных диалогах. Узнавать правду совершенно не хочется, потому что с истиной придут обязательства. Придёт боль, которую будет слишком трудно подавить. Притащится и сожаление, которому никто и никогда не рад. Вероятно, от этого оно всегда притаскивается уже заебанным. Но Сатору липнет собакой. Однако не только к нему, но и к Сёко. Но Сатору самовольно ластится под руки. И так он делает исключительно с Сугуру. Сатору смеется, выпуская наружу совершенно неуместные шутки и такое же неуместное ребячество. Правда, абсолютно со всеми. Им же уже семнадцать — Сатору постоянно пытается вести себя на двести лет младше. И пускай. У Сатору никогда не было детства. Но, честно признать, в этих ребячествах и Сугуру отыскивает покой, наконец нашаривает счастье. Глубинное. Всеобъемлющее. Счастье, которое окрашивает и их крохотный дом-комнатку, и эти серые бесконечные стены колледжа, которые душат своей бесхозностью. И что-то внутри, в подреберье. С Сатору спокойно, легко и тепло. Да, иногда он искренне выбешивает. Да, временами он абсолютно невыносим. Да, ему слишком часто хочется уебать с размаху, но, а кому нет? И Сугуру неистово ценит, что Сатору хочется отпиздить и его в ответку! Это что-то вроде своеобразного языка любви, в котором каждый удар — благословение. Каждый удар — что-то вроде самых крепких объятий. И они оба не хотят что-либо менять. Не хотят менять их спарринги в зале на втором этаже, не хотят менять их тесные разговоры в доме-комнате, не хотят менять едкие разговоры и шутки. Не хотят менять друг друга. Поэтому сейчас, когда Сатору слишком долго бесцветно вглядывается в стену напротив, Сугуру выдыхает с долью насмешки в хриплом голосе: — Не думаю, что твои шесть глаз обладают возможностью просверлить в стене дыру. — Вероятность никогда не ровна нулю! — тут же вскидывает голос Сатору, поворачивая голову. — Мне стоило попробовать. А тебе не стоило упрекать меня в неудаче! Тихий смешок. — Да, извини. Ты так хорошо и так безрезультатно старался! — сквозь растянутую улыбку произносит Сугуру, замечая ответно поднятые уголки на синеватых губах. В подреберье что-то согревается, едва оттаивает. Хочется легко и широко улыбнуться — ещё шире, чем сейчас. Сугуру себе это позволяет. Тревога все ещё зажимает трахею. Тревога все ещё перетягивает легкие так, что тяжело дышать. Но когда взгляд останавливается на Сатору, когда успевает выхватить малейшие изменения в его до того трогательной мимике, телу становится чуть легче. На кроху. Но легче. Поэтому Сугуру забывается. Сбегает в тёплые незабудковые глаза и едва звонкий смех. Такой обволакивающий, что хочется легко-легко вздохнуть. — Не хочешь что-нибудь посмотреть? — вдруг спрашивает Сатору, когда из взгляды сцепляются слишком основательно. — Давай, что ты хочешь? Блядь. Спрашивать о том, что хочет именно Сатору, давно стало вредной привычкой, к которым у Сугуру не было выявлено склонностей. На самом деле он действительно предлагает фильмы и сам, только вот куда чаще оставляет выбор за Сатору. Потому что тому тяжело угодить, конечно. Только и всего. (Совсем не потому, что этот вечер хочется сделать приятным в первую очередь для одного белобрысого уебана) Когда фильм оказывается выбранным самым простым способом: рандомайзером и списком комедий с высокими оценками, — Сатору подтягивает ноги к себе и нажимает на пробел. Первые полчаса Сугуру действительно смотрит и пытается понять сюжет, потому что Сатору как обычно не запомнит ни имена персонажей, ни их внешность, и придётся коротко объяснять, кто это, зачем и почему именно он. Сюжет оказывается неплохим, даже довольно интересным по меркам всегда скучающего Сугуру. Не то чтобы Сугуру жертвовал своим комфортом ради комфорта Сатору: хотя бы потому, что фильмы, которые кажутся Сугуру скучными, являются такими и для Сатору. Просто обычно они выбирают что-то лёгкое, чтобы можно было в процессе безболезненно разговаривать, не теряя важные части вывернутого сюжета. Да и признаться, Сугуру куда важнее дурацкие шутки Сатору, куда важнее его искренний смех и ублюдские комментарии — серьезно, Сатору часто перегибает палку цензуры. Вернее, в рот он ее ебал, так что Сугуру разрешает и себе смеяться над абсолютно ужасными комментариями. Сугуру куда важнее именно процесс, не фильм как отрезок, как способ провести время, а человек рядом с ним. Взаимодействие с Сатору. Ни с кем ранее такого Сугуру не ощущал, хотя с Сёко они быстро нашли общий язык. Но с Сёко по-другому, с Сёко хочется смотреть фильм, вдумываться в смыслы и не отвлекаться понапрасну. С Сатору же хочется говорить. Хочется шутить, обсуждать, додумывать и фантазировать, и это в действительности оказывается куда интереснее любого, даже самого захватывающего сюжета. Потому что в Сатору есть что-то, что побуждает понимать Сугуру по одному взгляду, по единой мысли, слову, легкому смешку. Сугуру не знает, когда именно выработался этот механизм: так было с самого начала? Или это пришло со временем? Когда именно это начало происходить? И когда это стало так его волновать? Мысли перебивает вдруг вспыхнувший выкрик, Сугуру тут же поворачивается на источник звука — уголки губ тянутся в разные стороны сами собой. — Стоп, я понял! — голос Сатору выходит едва звонким, что на мгновение режет уши. — У них заберут дом, а тот ребёнок умрет, и тогда им будет некуда податься, останется только вера! — Все не может быть настолько запутанно, — замечает Сугуру. — Но если ты вновь отгадаешь концовку, я, блядь, нисколько не удивлюсь. Хриплый смех заливает комнату, освещая пространство вокруг, Сугуру вновь засматривается на глаза Сатору, и что-то в груди вместе с этим падает. В ощущении дома удаётся отыскать осколки тревоги и зубчатого предчувствия, которое слоями снимает мясо с костей. Сугуру все ещё не знает, с чем именно оно связано. — То, что я каждый раз отгадываю все твисты, лишь ещё раз доказывает мою образованность и эрудированность! — заключает Сатору. И вдруг что-то меняется. Сатору спешно отворачивается. Тянется рукой к ноутбуку и тут же останавливает фильм. Всматривается. В лице его, все ещё болезненно бледном, сколотом, вдруг просматривается несвойственное Сатору беспокойство, которое он никогда не выпускает наружу. Никогда, потому что «выпускать» — удел слабых. Сколько не повторяй, что эмоции это нормально, что чувства присущи всем. Сколько не тверди, что от подавления эмоций станет лишь хуже. И маска шута закрепится все сильнее, все надежнее. Сатору все равно никогда не покажет беспокойства. Но почему-то показывает сейчас, почему-то позволяет себе это, и Сугуру не понимает: дело ли в нем. Или в простой случайности, забывчивости, в той нерушимой боли, которую Сатору под семью замками хранит. Когда до ушей доносится тихий взволнованный голос: — Что случилось? Сугуру кажется, что сейчас развалится он. По крупицам. На атомы. — Что случилось? — вторит Сугуру, делая акцент на первом слове. Сколько Сатору не повторяй, что распихивать эмоции по клеткам — зверская идея… Сугуру все равно не откроет замки своих. И, казалось бы, он уже стольким с Сатору делился. Настолько близки, что почти срослись, спаялись. Только вот все ещё не до конца и все ещё не всем. — Ты выглядишь беспокойным, — чуть тише выдыхает Сатору, вмешивая в голос оттенки открытого раздражения. Сугуру знает, что Сатору ненавидит, когда ему лгут. Сугуру знает это. И… — Переживаю из-за задания. Голос выходит таким сдавленным, что даже смешно. Взгляд косится вниз, на мягкий плед, и руки тут же сцепляются вместе, отображая закрытость и низкий порог отчужденности. Осмеливаясь поднять взгляд обратно, в бесконечные глаза Сатору, Сугуру напарывается на стекло, заключённое в них. Лицо Сатору, всего мгновение назад фонящее ответной тревогой, вновь становится абсолютно нечитаемым. Они действительно близки, они знают друг о друге на длинные-длинные свитки и тонны бумаги. Но всегда остаётся эта сетка, сквозь которую до конца не пройти. Через которую можно лишь коснуться, но не погрязнуть. И Сугуру так страшно это раздражает. Но и он не может иначе. Они оба не хотят что-либо менять. По крайней мере сейчас. — Нам бы не поручили задание, если бы оно не было нам по силам, — после долгого молчания начинает Сатору, вновь обнажая крохи беспокойства, сверкающие в лазурных глазах. — Наши выполненные миссии отмечал Тенген, и именно он выбрал нас. Они все уверены в твоих силах, и ты будь уверен. Грудь пережимается тугими жгутами, Сугуру отчаянно хочется скорее набрать воздух. Безусловно, Сатору прав. Безусловно, каждый из поручивших верит в их с Сатору силы. Только вот что, если… — Ты тоже не до конца уверен в своих, — выдыхает Сугуру, не совсем осознавая, к чему именно говорит это. Возможно, потому, что хочет задеть, уколоть, указать на заебистую простоту сказанных слов. Возможно, чтобы поддержать слабость внутри себя. Глаза напротив на затяжное мгновение расширяются. Сатору не прекращает зрительного контакта. Радужки, в которых плещется что-то едва тёплое, тут же начинают пестрить, отображая свои истинные чувства. — Да. Это ты к тому, что поверить в свои силы пиздецки непросто? — безэмоционально парирует Сатору, смаргивая болезненность. Лицо Сатору в мгновение становится безучастным. Сугуру тоже к этому привык. Так становится всегда, когда удаётся докопаться до рушащей правды, до той самой болезненной точки. И такое безучастное лицо пугает — пугало в первые разы. Потому что сейчас Сугуру понимает, что это никак не характеризует их дружбу, это просто есть: так же, как и приклеенная маска паяца. Просто Сатору, как и Сугуру, тяжело открываться. Неизмеримо трудно показывать себя настоящего. Видимо, поэтому они и срослись. Потому что не торопят друг друга. Потому что не придают значения количеству и качественному составу всех масок и муляжей. Потому что умеют видеть. Замечать. Изучать. Спрашивать. — Ничто не может гарантировать нам абсолютный успех, — когда Сугуру произносит это, тревога цепкими когтями забирается под рёбра и липко облепливает кости своими огромными лапами. — Ничто в этой жизни не может, но ты все ещё здесь. Приходится увести взгляд. — Но это не гарант… — Не гарант. Четко. Резко. Даже грубо. То, что всегда цепляло в Сатору — его остепенившееся отношение к жизни. Жизнь как этап, как череда событий и состояний. Сатору никогда не держался за смерть, чем до ужаса похож на шаманов первого поколения, о которых сегодняшние шаманы знают лишь из книжек. Смерть лишь переходный этап, — Сатору всегда отвечал именно так. И Сугуру действительно с этим согласен, но он все же относится к смерти иначе. И смириться с проигрышами — тяжело. Тяжело смириться и с растущей в геометрической прогрессии ответственностью. А Сатору будто откровенно на добавившийся груз все равно, и по каким причинам это задевает что-то внутри, Сугуру не хочет знать. Тяжелый выдох. Тишина. Фильм все ещё стоит на паузе, экран гаснет, и вместе с этим тушатся остатки спокойствия в груди. Сугуру зажмуривается, пытаясь собрать силы воедино. Тихим шелестом: — Сугуру. Взгляд машинально поворачивается на звук, вновь утыкаясь в незабудковые глаза и вновь в них на дно спускаясь, Сугуру шумно вдыхает и продолжает слушать. — Ничто не может нам гарантировать успех, но мы всегда выгрызали его. И следом тихое признание: — Я тоже переживаю. Слышать это от Сатору сродни шутки. Это же Сатору. Сатору всегда был сильнее Сугуру, всегда был куда больше похожим на первое поколение шаманов, куда ближе к истине. К праведности. К силе. Это было очевидно для обоих, по крайней мере так считал Сугуру. Но Сугуру продолжает слушать. — И мы сделаем все, что сможем. И слушать. — Мы же сильнейшие. В груди что-то плавится, обжигая лишние отростки. Тревога едва успокаивается, ослабляя хватку когтистых лап. Сатору улыбается. Нет, не так, как обычно, чуть меньше, проще, куда искреннее. И Сугуру тянет уголки губ ответно. Почему-то это вселяет уверенность. Они же сильнейшие. Они справятся.