В наших сердцах

      Миха пел «скалу». Андрей понимает это непозволительно заторможено, когда подпевает добравшемуся до палаточного городка гулу. Мычит под нос припев, чтобы потом поднять голову и замереть, забыв всё, чем занимался до этого. Миха реально пел «скалу». От осознания произошедшего всё внутри сжимается в узел, во рту сохнет, а мозг машет белым французским флагом, мол, дальше давайте без меня, Андрей Сергеевич, у меня тут внеплановый ахуй и перезагрузка.       — Андрей, дел по горло, чё завис! — Каспер возбужденно дергает плечом, хмурится и совершенно естественно не догоняет. Ну орёт там Горшок со сцены, им-то какое дело? Им работать надо, нихера же не готово еще, а у них выход через три часа. Андрей заторможенно кивает. В его «вы идите, я догоню», кажется, никто не верит, но все послушно плетутся в палатку.       Андрей прикуривает сигарету и слушает гром басов.       Верить Горшку — плохая идея, уже проходили. Там связей между языком и мозгом иногда не наблюдается вовсе, обещания рассыпаются под натиском условностей, оправдания находятся сами собой, и в итоге Горшок остаётся уже ни при чём, а ты — дураком, и сам виноват, что поверил.       «Ты поговори с ним», — твердила ему Агата, хотя сама ядом на Горшка исходилась даже тогда, когда у Андрея сил не было, — «плохо ему совсем». Андрей видит. От Горшка одна тень осталась, а Андрей его и после больничек, и после клинических смертей видел, даже тогда так жутко не было. Когда прощались, ему вдруг почудилось, что Михе лучше стало, глаза горели как тогда, в молодости. Да и сам Андрей почувствовал, как дышать становится легче; теперь опять что-то в глотку вцепилось и не отпускает.       Сигарета обжигает пальцы, он тихо матерится, щелчком отправляет её в траву.       Он позвонит, а там будь, что будет. Горшок непредсказуемый, а у Андрея ни веры, ни терпения не осталось. Не получится диалога, значит точно кончено всё, Андрей всё, что мог сделал (и который раз он уже себе это говорит?)       Он возвращается в палатку и предконцертная суета захватывает его с головой: гримёры, журналисты, подготовка к саундчеку (инструментов уже нет, но обсуждают сцену и локальные косяки последних репетиций), Каспер вытрясет душу из каждого, кто попадётся ему на глаза. Раньше этим занимался Князь, теперь остаётся только поддакивать и не высовываться, а то влетит так же, как устроившемуся надираться перед концертом Джимми.       Он и думать забывает о Горшке. Сцена зовёт, мандраж начинает лизать пальцы.       — Князь, есть минутка? — Дима корчит рожу и отчего-то секретничает. До их выхода минут тридцать и времени на самом деле нет, но Дима выглядит уж больно серьёзным. Андрей кивает, встаёт, послушно плетется следом, чтобы замереть у самого входа, потому что через пластиковые прозрачные пологи прекрасно видно Мишу, шатающегося около. Дима жмёт плечами, мол, я ничего говорить не буду, сам разбирайся, но выглядит очевидно недовольным. Андрей хлопает его по плечу и выныривает наружу, задерживая дыхание как перед прыжком в воду. Горшок ему дорогу перегораживает, аж подпрыгивает, будто Князь от него сбежать норовит.       — Андрюх, погоди! Я же знаю, что ты не позвонишь, ё-маё, занятой человек. Поговорить надо.       Поговорить надо. Андрея колет правда-матка, потому что не позвонил бы, наверное, или тянул до последнего. Поэтому Андрей не огрызается, прячет руки в карманы, облизывает губы и кивает. Вообще-то им на сцену скоро, но Андрей молчит об этом, опустив глаза, корвыряет носком гадов окурок (один из десятка своих собратьев), чтобы потом сообразить, что это окурочное море — Горшенёвских легких дело, и он стоит в их окружении словно на месте преступления.       Неужели так нервничал?       — Давай не здесь, пойдём в сторону.       Не здесь, потому что всю его группу сейчас размажет по дешёвому пластику полога, а их отношения не для любопытствующих глаз и ушей.       Это — первый шаг Андрея. Неловко и душно, жара стоит собачья, и в глаза Мише сил нет смотреть, но Андрей нарочно останавливается и смотрит, чтобы достичь нужного эффекта.       — Полностью выступления не видел, прости. Но «скалу» красиво спел, Мих, спасибо.       — Да, было бы за что! — отмахивается Миха и носом привычно так шмыгает, — Я ж сам предложил.       Вроде и вышли поговорить, а парой фраз обменялись и стоят, друг на друга не смотрят и, ожидаемо, молчат. Два года между ними такую пропасть рубанули, что Андрей не представляет, что спрашивать, чтобы, бродя по минному полю Горшенёвской головы, не подорвать надежду на разрешение затянувшегося конфликта.       — Как ты вообще? — Спрашивает Андрей, чтобы не терпеть неловкой паузы.       — Да чё я… Чё мне станется? Сам-то ты как? — Князь Горшка знает столько, что подумать страшно (или надеется, что знает, это же Горшок, бес его разберёт), так что хребтом чует, что Миха что-то не договаривает, иначе бы вихры свои седые не чесал и стрелки на него не переводил; Горшок о себе поболтать любит, когда есть, что сказать.       Андрей не выдерживает, заглядывает Мише в глаза.       Глаза у Михи — пиздец омуты. Ассоциация не подходящая, учитывая особенности его истории, но Андрей другой подобрать не может, каждый раз смотрит и тонет, залипает, словно загипнотизированный.       И весь Миша такой тоскливо-печальный, что у Андрея самого начинает сердце болеть, и тревожность, загнанная когда-то упрямством в самые недра сознания, запускает клыки в артерию.       Дышите-не дышите, Андрей Сергеевич, вам всё равно уже ничего не поможет.       Но даже так, Андрей рад его видеть. Это что-то на уровне инстинкта, как у собак, хлещущих себя хвостом по бокам, когда своего человека видят. Горшок, правда, давно не его человек, да и Андреева преданность канула в их сказочно-ломаное прошлое.       Пока Андрей собирается с мыслями, чтобы придумать удобоваримый ответ, потому что его жизни всё пугающе нормально (Агата и дочка, машина в кредит и участок в области с бытовкой и архитектурным проектом будущей дачи под утверждение, колёса, которые плохо переносят алкоголь и полное отсутствие идей на альбом), Миха становится каким-то отчаянно-решительным, меняет позу и поджимает губы.       А потом всё мироощущение Андрея делает ещё один кульбит, расшвыривая понимание по задворкам сознания, потому что Миша говорит:       — Это… Извиниться хотел, Андрюх. Что вёл себя как мудак последний, — и так то оно, так, Андрей не спорит, но вот уж чего он точно не ожидает от Михи, так это извинений. Горшок все больше про «замяли» и «забыли», гордость Мишина раньше Миши родилась.       Андрей зависает, остро сожалеет, что пачку сигарет в шатре оставил, смотрит на нервного Мишу, наверное, до глупого растеряно, потому что в голове ни единой мысли, а сказать что-то надо.       Тут вот какая штука. Князь человек не злобливый, отходчивый, с пониманием, жизнь подарила Горшка и выдрессировала таким быть. Но сейчас оно так не работает. Всю сказанную и сделанную хуйню одним «извиниться хотел» не перечеркнёшь.       Андрей отбирает у Миши бутылку, делает глоток, (не ной потом, что колёса ебашут побочками), возвращает её хозяину. Миха глаза прячет, и уже срочно нужно говорить что-то, потому что пауза затягивается.       Сначала Андрей возвращает зрительный контакт, специально подныривает под опущенный взгляд, чтобы Горшок ему обязательно-обязательно в глаза смотрел, а то опять поймёт всё не так, напридумывает ерунды, как любит, и ничего у них не выйдет. А Андрею всё-таки очень хочется, чтобы вышло. Сейчас он в этом уверен.       — И ты меня прости, Мих. Много хуйни было, не могу вот так сразу, чтобы простили и забыли, но я очень ценю твои слова.       В горле неприятно комкается эмоциональная гадость, и Андрею нужно мгновение на собраться с мыслями повторно. Он улыбается, хотя выходит наверняка паршиво, кладёт Мише руку на плечо, чтобы не удрал дымкой наваждения и тихонечко сжимает, чтобы слушал внимательно.       — Нам надо заново начинать, слышишь? Тогда оно может и проще будет — прощать. Отойдёт со временем.       — Андрей, нам пора! Там орги сучатся уже, — Касперу пофиг на ценность момента, Каспер кривит рожу, будто лимон сожрал и орёт нарочно. Андрей тоже кривится. Как же всё не вовремя.       — Мы сегодня ночью домой едем. Ты как в Питере будешь, заходи сразу как вернёшься. Агата с дочкой на море уехала, я один. Или хочешь, я приду. Прям без звонка заходи. Телефон у тебя тот же?       — Не, не надо ко мне, Андрюх, — наконец включается обратно в разговор Миха, свободной рукой ладонь Андрея накрывая (руки у Михи ледяные, несмотря на то, что на улице добрые тридцать градусов и жарко — пиздец), — Телефон остался, да. Я тогда зайду. Ну… Раз приглашаешь, ё-маё! — Миха улыбку из себя давит, получается, думает Андрей, совсем кисло. Хочется сказать что-то ободряющее, но Каспер его со всякой мысли сбивает, орёт:       — Князь! Ты сам нас за опоздания ебёшь!       Андрей раздражённо рычит что-то под нос, ещё раз стискивает Мишино плечо, чтобы точно дошло, ещё раз в глаза заглядывает.       — Мы с тобой не договорили, да? Закончим по-человечески, без всей хуйни.       Вместо ответа Миха вперёд подаётся и Андрея крепко обнимает.       — Уговор. Без хуйни и дома. Ты это… Давай там, толпу взорви. Песни же… Хорошие у тебя.       Выпутываться из объятий — неловко очень, особенно после этих слов. И только потому что Каспер сейчас сам Андрея за шкирку на сцену потащит, Андрей не задерживает прикосновение дольше. Он старается не думать о том, что это даже не «неловко», это — «не хочется». И пока часть него ликует — совсем скоро они смогут нормально поговорить, без свидетелей, та, другая, которая отвечает не за сказку, а за реальную жизнь, не пророчит ничего хорошего. Он так бы загрузился этим, совсем в мыслях пропал, как умеет, но сейчас не до этого совсем, близость концерта спасает его от удушливой рефлексии, и неважным становится нудёж Каспера, который шипит, полный возмущения:       — Блять, Андрей, что за хуйня началась прям перед выходом?! Давай вот в следующий раз без этого всего. Я понимаю, Миша, все дела, но он же тебя вечно в говно тянет, понимаешь? У нас поперло наконец! — потом понимает, что, кажется, перегнул, потому что Андрея по плечу осторожно хлопает, добавляет, — давай красиво сделаем.       И у них получается.