Между стекол и стен концертных залов и сцен
28 июня 2023 г., 07:40
Потом на форумах будут писать, что Князь «Адель» пел как-то по-другому. Без былой злости, что ли. Красиво, в стиле группы, но всё-таки по-другому. А Князь даже отпираться не будет, действительно, не так пел, потому что не было больше той бессильной ярости, которую он вкладывал в эти строки. Было что-то другое, меланхоличное, смирённое, но не злое. Андрей менялся, его настроение тоже.
Толпа ликует при виде Князя. Его любят, как бы Горшок не пророчил ему провал, как бы палки в колеса не ставил. Он усаживается где-то в стороне на ящик с аппаратурой, чтобы послушать Андрюху и посмотреть, как он на сцене отжигает, как люди козу ему вскидывают, аплодируют до отбитых ладоней, подпевают до сорванных голосов. У Горшка вроде бы всё было также у самого, но чего-то не хватало.
До автобуса он добредает с уже пустой бутылкой, а в голове все мысли вокруг Питера крутятся. Нужно вернуться поскорее.
Яша вздыхает тяжело, смотря на пустую бутылку в руках у Миши. Он один ничего сделать не может, а остальных, кажется, всё вполне устраивает. И пока Ренегат, уже прибухнув с остальными, ржёт в стороне, он Горшка под руку подхватывает, помогая залезть в автобус и на место сесть.
— Я думал тебя уже не берет, — грустно усмехается он. Миша на кресле сразу почти клубком сжимается, неловко, блин, столько раз обещал, что чистый и сухой будет.
— Да… Я… Так… Это всё… Андрюха, — бормочет Горшок. И думает, надо съездить к Андрею. Пережить этот переезд ночной до дома, помыться и сразу к нему. Адрес его вроде помнит.
Это всё Андрюха — мысленно повторяет Яша, наблюдая за тем, как Горшок на кресле возится. Бутылку к себе пустую зачем-то прижимает. Яша забирает её аккуратно. Руки у Миши слабые совсем, холодные. Как будто и не жив он уже совсем.
— Мих, чего тебе Князь сказал? — тихонько спрашивает он, будто боясь спугнуть меланхоличный настрой Горшенёва. Он пьяным всяким бывает. Хрен его знает, может кинется сейчас морду бить. Но Миша только зябко кутается в плащ и взгляд отводит. Князь вроде не очень много сказал, но почему-то делиться этим с Яшей не хочется. Яша Михино молчание правильно интерпретирует: не хочет говорить, значит не надо. Пусть поспит лучше до дома.
На оставшуюся часть группы вышедший из автобуса Яша смотрит с лёгким отвращением.
— Ребят, я конечно всё понимаю, но надо делать там что-то… — неуверенно начинает он. Поручик первым обращает на него внимание и вскидывает бровь.
— В каком смысле?
У них тут поляна накрыта на свежем воздухе. Алкоголь, закуска, разговоры задушевные. Не до разбирательств, короче.
— В прямом, блин! Надо фестивали и тур сворачивать. Горшку лечиться нужно. Вы слепые что ли все?! — ему даже как-то обидно, что всем наплевать, — Человек умирает там вон, в автобусе этом проклятом, а вы тут водку глушите и только о гонорарах думаете.
Ренегат с места поднимается и поближе подходит.
— Яш, там в автобусе взрослый мужик, который сам разбираться со своими проблемами должен. Ты у нас новым Князем заделался? — Яков понимает, что этот разговор обречён. У Ренегата какая-то странная нелюбовь была к Андрею, конечно он момента не упустит, чтобы его припомнить.
— Чего вы тут начинаете сопли блин разводить? Набейте рожу друг другу что ли хотя бы, — Поручик уже пьян изрядно и ему все эти разговоры осточертели.
— Пиздец… — коротко резюмирует Яша, возвращаясь в автобус. Сами там как-нибудь погрузятся без него. Вроде только что пили все вместе, и вот теперь он уже в немилость впал. В группе у них сломалось что-то совсем окончательно. И случилось это ещё до ухода Андрея. Раньше почти как семья одна жили в турах. А теперь постоянно ссоры и разлад. Одно хорошо — Горшок уснул. Беспокойно, правда. Всё чего-то бормочет там.
Всю дорогу Яша Миху придерживает, чтобы тот не свалился. Сам не спит почти. А пацаны делают вид, будто бы ничего такого и не случилось. И уже когда автобус в город въезжает, он всё же решается Князю написать. Он единственный кто может ещё как-то на ситуацию повлиять. Раз уж пошел у них диалог…
«Андрюх, привет. Это Яков. Извини что с таким пишу, но Мише хреново совсем. Врачи говорят, что сердцу уже хана почти. И мне кажется, что мне единственному не похуй». Зачем написал, сам не уверен. Но вдруг прокатит.
Ответа он не получает ни через полчаса, ни через час и даже злится как-то, себя ругает, потому что не знает же, чем на самом деле разговор Князя и Михи закончился. Может все ещё хуже стало. А может Андрей сообщение увидел, но проигнорировать решил — с него все взятки гладки, он Миху со времен реставрационки пестовал, и каким бы апостольским его терпение не было, всему иногда приходит конец.
***
Они почти валятся со сцены, когда отведенное им время заканчивается. Взбудораженные успехом, они ещё долго не могут прийти в себя, пересказывая наперебой всё произошедшее на сцене, будто Дима не стоял плечом к плечу с Каспером, а Джимми не разглядывал их конвульсии во время очередного проигрыша. У них действительно попёрло. — Это, бля, надо отметить! — Джимми похер на то, что группа пакует его барабаны без него, он виснет на шее у Князя, пьяный от эмоций и совсем немного от коньяка, — погнали на дачу. Лето же, мы в городе на сраных донских раков похожи будем. С водилой договоримся и… Звучит отлично. Группа поддерживает его одобрительным гулом, но всё-таки ссаживают с Андреевой шеи и гонят собираться. А то ни пива, ни раков они не дождутся. — Ты не поедешь, — Каспер не спрашивает, Каспер констатирует факт и смотрит на Князя так, словно заранее разочарован в его ответе. — Сам же всё слышал. Я договорился уже. — Ты не хочешь знать моё мнение, но идея — хуйня. Я Горшка как ты не знаю, но мне говна хватило. Как ты им ещё не наелся по гланды, я не понимаю. Князь жмёт плечами. Обсуждать нечего, Князь всё решил, и мало что может его от принятого им решения отвратить, уж эту черту его характера группа успела выучить. Каспер вздыхает с нотками «да бля», хлопает Андрея по плечу. — Мужики, давайте на выходных. Дел под сраку, — уже громче объявляет Андрей. Каспер поддакивает. Дима на их с Каспером тандем смотрит понимающе и чуточку осуждающе. Нытьё Джимми все игнорируют, но обещают найти компромисс. Им уже не по двадцать лет, чтобы бросить всё и зависнуть где-нибудь, послав нахер неумолимый бег времени. Забиваются на выходные. Грузятся в автобус, тихо матеря контрастные дням холодные ночи. Фонтанируют идеями, пока на это остаются силы. У Андрея есть ещё одно важное дело. Он лезет в сумки с личными вещами за телефоном, там на весь концерт оставленным. В планах — удалить из чёрного списка выученный наизусть контакт и предупредить, что они уже с фестиваля выехали, так что Андрей Миху к полудню ждёт, если всё-таки тот прийти собирается. Потом нужно Агате написать, подробностями фестиваля поделиться да рассказать о случившемся. Но из десятка сообщений и пары пропущенных вызовов его внимание привлекает совсем не пожелание удачного выступления и обещание позвонить утром от Агаты; Андрей номеров никогда не удалял, номер Яши определяется сразу, и сообщение от него не значит ничего хорошего. Что-то в Андрее упирается глухо и предлагает не смотреть. Он не экстренный контакт Михи, больше нет, а сомневаться в том, кто именно будет фигурировать в сообщении не приходится. Вряд ли Яша решил поздравить его с удачным выступлением на фестивале. Что бы там ни было, Андрей узнает от Горшка сам. Или Горшок просто не приедет. И тогда его будто в прорубь окунают. Он сжимает в подрагивающей руке телефон, злится, когда не попадает по иконкам. «Андрюх, привет. Это Яков. Извини что с таким пишу, но Мише хреново совсем. Врачи говорят, что сердцу уже хана почти. И мне кажется, что мне единственному не похуй». Андрей не слепой, видел, что Мише тяжело. Но совсем другое дело — понимать насколько всё серьёзно. Андрей на сообщение пялится несколько затяжных мгновений, что ответить не знает. Поблагодарить за информацию? Сказать, что не только Яшке не похуй? Андрей делает глубокий вдох, считает до пяти и не знает, как выдохнуть. Яше он ничего не отвечает. Ему кажется, что таким образом он обяжет себя к чему-то, снова нырнёт в этот круговорот вечной борьбы за Горшенёвскую жизнь, а сил у Андрея на очередные героические подвиги не осталось. И всё-таки Андрей хочет оказаться в Питере как можно скорее. С этой мыслью он выключает экран и откидывается в кресле. После таких новостей он вряд ли уснёт, но есть, о чем подумать. Князю не похуй. Это первое, что он должен сам для себя признать. После всего отрицания, после разбитых костяшек и слепой злобы. Он почти два года говорил себе, что ему похуй. Доказать обратное оказалось не так сложно, всего-то и нужно было, что в глаза заглянуть да парой фраз переброситься. Князь торчит не хуже Горшка, пусть и без видимых последствий. Это второе, в чём он признаётся себе. Простые, детские истины, ё-моё, такие очевидные вещи. С этой мыслью Андрей всё-таки засыпает, сморённый долгим днём и автобусной духотой. Его грубо расталкивает Дима. Спать в автобусе — пытка, всё тело затекло, и голова нещадно гудит, но когда он находит силы подтянуться в кресле и осмотреть группу, то с облегчением понимает, что это общая проблема. На часах почти восемь утра, надо заскочить в магазин, потому что дома по-холостяцки пусто, а разговор (если он состоится), не будет делом пяти минут. Он окажется дома только к десяти. Занять себя чем-то хочется из принципа, потому что иначе придётся слоняться из угла в угол как неприкаянному, ожидая чего-то, чего может и не произойти. Андрей садится рисовать, хотя чувствует себя пропущенным через мясорубку. Будильник напоминает, что пора глотать колёса. Андрей плетётся на кухню на автопилоте. Ставит чайник. Пьёт таблетки сквозь подступившую тошноту. На незаданный вопрос ответ очевиден — да, он должен с этим что-то сделать. Под «этим» подразумевается отъезжающий Горшок, и в этот раз совсем не понарошку. Ритмичный стук в дверь заставляет его подпрыгнуть на месте и чуть не ошпарить себя кипятком. Все нормальные люди использовали звонок. Один единственный придурок, обожающий всякую таинственность, придумал в пацанячьем возрасте этот стук, чтобы знать, что свои идут. У Андрея руки дрожат, когда он ставит чайник на место и идёт открывать. Князь дверь распахивает, таращится на Миху не то с облегчением (живой, гад), не то с подозрением (насколько живой, сука), и сам не замечает, как на лице расцветает усмешка. — Здорова. Я вот… Приехал… Договорились же, ё-маё, — Горшок нелепо как-то с ноги на ногу переминается, шею длинную тянет, чтобы внутрь заглянуть, но порог не переступает. Как вампир, блин, приглашения ждёт. Пришёл всё-таки, думает Андрей и вполне искренне улыбается. — Ну, проходи, раз договорились, — со смехом произносит Андрей и пропускает Горшка внутрь. Дверь за ним запирает, объяснениями не заморачивается, здесь Миха был не раз, все порядки знает. Стоя в коридоре, перед таким же нелепо застывшим Мишей, Андрей неожиданно ощущает себя совершенно потерянным. Все срепетированные по пути монологи из головы вылетают, оставляя ситуацию на откуп голой, искрящей искренности. Что говорить? Что делать? С Михой оно всегда естественно получалось, и молчание, и разговоры, и подвиги общие. Теперь вроде и не чужие друг другу, и пропасть гигантская между ними. — Как добрались? — стылую неловкость надо разгонять, и Андрей протягивает Мише руку, жмёт крепко и на себя осторожно тянет, чтобы по спине похлопать; не объятие, но лучше, чем стоять и друг на друга пялиться. — Нормально добрались. Чё мне, спал всю дорогу, — жмёт плечами Горшенев. Андрей кивает. Молчат. Срочно нужно чем-то руки занять, Андрей растерянно по сторонам осматривается и выбирает самое нейтральное место — кухню. Из не-чая только безалкогольное пиво, но даже его квасить в одиннадцатом часу Князю кажется преступлением против морали. Он заваривает себе чай, щёлкает кнопкой кофемашины для Миши (помнит, что тот чай не пьёт вовсе) и с чувством выполненного долга оседает на стул, только теперь понимая, насколько же он устал. Миша на своё любимое место садится, в угол. Раньше там табурет стоял, который негласно звался «Михиным». Табурет тот Агата после ссоры их незаметно вынесла как-то, теперь стул стоит, но Миша всё равно по привычке там остаётся. Надо поговорить. Не о погоде, а напрямую, но Андрею самому разгон нужен, вот и приходится искать, как бы подступиться. — Ты надолго в Питере, Мих? — Да не, на пару дней. У нас там тур дальше, — и глаза отводит, не смотрит на Андрея совсем, будто провинился в чём-то. Вот теперь все пазлинки на свои места повставали: неожиданное сообщение от Яшки, это его переебавшее Князя «одному мне не похуй», всё оно к тому и было приурочено, что Миха решил двинуть кони красиво, как хотел, может быть даже на сцене. Миха на ногах еле стоит, об собственные гады всё норовит запнуться, а сам в тур лезет, будто надеется, что душа из него где-нибудь посреди «Охотника» вместе с припевом не вылетит к чёртовой матери. Князь злится. Как тогда, в юности, злится с нервов и бессильной тревоги, потому что Горшок — баран упрямый, что-нибудь себе втемяшит и прёт, пока не обломает рога. Но сейчас умнее нужно быть, сейчас уже не прокатит дёрнуть Миху за запястье, в глаза заглянуть и доверительно сообщить, что он долбоёб. Тогда-то не особенно работало, что уж говорить об их нынешних отношениях. Князь тоже не пацан уже, может по-другому, так что нужно выдыхать, переставать стискивать чашку до белых костяшек и сделать вид, что ничегошеньки он не понял. Андрей скрывать эмоции не мастак, так что прячется к Горшку спиной, занятый его кофе, даже кивает болванчиком на Михины слова о туре, мол, классно, да, а сам всё пытается накидать в голове судорожный план, как этого дурака в живых удержать. Да сначала бы просто в Питере оставить, но это уже выглядит как программа максимум. За его спиной Горшок кашлем заходится и за столом возится: двигается на стуле, шуршит чем-то. Андрею любопытно до чёртиков, но он пока поворачиваться не готов, с собой бы справиться. И это промедление спасает его, будто замысел какой великий отводит, потому что Миша говорит: — Слушай, Андрюх… Я тут вот музыки набросал. Тебе показать хотел. И если бы Андрей в тот момент на Миху смотрел, его можно было бы как открытую книгу читать, потому что Андрей и забыл уже, когда в последний раз Миха, только что карандашом ритм настучавший, тащил свою музыку ему, чтобы вместе наложить на еще сырой текст. У них лет творческих разногласий больше, чем работы порознь. Мозги друг другу профилактически поёбывали столько, что даже припоминать не хочется. Он возвращается за стол с кружкой для Горшка, ставит рядом с листами. У него руки дрожат, и он прячет их в карманы спортивок. Так и стоит над Горшковой душой и в листы не смотрит, потому что это уже совсем пиздец, а он не железный. Смотрит отстраненно, как Миша кружку двумя руками обхватывает, сутулится, будто зябко ему в духоте квартиры, и по омуту чёрного кофе дрожь идёт, от рук его передаётся. Нихуя не здорово выглядит, кстати. В Андрее что-то трескается в очередной раз. — Мих, какого хрена? — получается как-то совсем измученно. Не как тогда, в гримёрке, когда очередная бутылка летит в стену, а думается только о неустойках, которые придётся заплатить да том, как моральное состояние друга поправить. Потому что даже если бы он ни о чём не догадывался, это тот самый вопрос, который задаёшь после долгой ссоры. Он присаживается перед Михой на корточки, (к чёрту стулья, они панки) руки на коленях складывает и всё пытается Горшенёвский взгляд поймать. Горшок взгляд его ловит. У самого тоскливый какой-то, только насупливается нарочно, наверняка обиженный, что его своеобразную трубку мира (музыку) — не приняли. Поэтому приходится объясняться: — Дело не в музыке, ты же знаешь, я твою музыку пиздец люблю. Но я же не клинический идиот, Миш, что происходит? Мы, может, и миримся активно, но ты же не просто так с козырей решил зайти, да? Потому что ему нужно, чтобы Миша сам ему всё рассказал. Потому что Князю нужен живой Горшок, а не его завещание. Миха вздыхает тяжело и чашку в руках крутит. — Пиздец мне, Андрюх. Сердце уже… Всё. Отказывает, — признается он, шмыгая носом привычно. Говорит об этом спокойно, а сам коленкой всё не может перестать трясти. — Я это… Не хотел, чтобы вот так… Ну знаешь, помер и остался для тебя… Дитём капризным, ё-маё. У тебя своё вон есть, — грустно усмехается он, кивая на яркую кружку с мультяшками на столе, — И чтобы обида у нас была какая-то. Я… Хуйни ведь правда наговорил столько всякой. Князь вдруг чувствует себя бесконечно уставшим. Как будто вся тяжесть мира ему на плечи осела, а ему со всем этим разобраться предстоит. (Это не его слова, он точно помнит, что такое когда-то говорил Миша. Просто теперь он, кажется, начал его действительно понимать). Он медленно выдыхает, трёт горячими ладонями лицо, заставляя себя в чувства прийти, потому что сейчас думать надо, а не сопли распускать, оно всегда успеется, Князь тоже себя пожалеть любит, пусть и не признается в этом никому. Колени начинают ныть, приходится неловко подниматься. Тянет метаться по комнате, потому что так всегда думается легче, но он остаётся на месте, делает нетвёрдый шаг вперёд, к Михе поближе и прижимает его к себе. Объятие выходит неловким, но у Андрея в голове пока восхитительная пустота, и его хватает только на: — Я тебя не жалею, слышишь? Знает, что Миха такое терпеть не может, вот и приходится объяснять, что он ещё в своём уме. Он чувствует, как бешено колотится Мишино сердце, а потому не отпускает, пока у самого не выровняется дыхание, а руки опущенные на чужую спину не перестанут дрожать. Теперь точно простил, после такого совершенно невозможно упрямиться, и доказывать себе, что ему от Горшка ещё что-то нужно. Вообще-то нужно, если быть до конца откровенным, жизнь его нужна, а не могила, так что он Миху ещё крепче сжимает, пока тот не расслабляется в его руках. Теперь у Андрея есть конкретная цель — всю эту дурь со скорым отбрасыванием коньков из Горшка вытянуть, потому что у них всё только заново начинается, по-человечески, по-взрослому, без хуйни. И терять Горшка Князь не готов. Уже один раз потеряли друг друга, им хватило.
