В наших сердцах

      Они оба были достаточно взрослыми (Андрей думает о том, что ему вот-вот стукнет сорок и почти не ужасается), чтобы променять маленькие радости на большие обязанности.       Разговор заводить было боязно, но новогодние праздники неумолимо приближались, и нужно было определяться с планами, втискивать их как-то в рабочий марафон, чтобы и отдохнуть успеть, и денег заработать.       (Кредиты сами себя не выплатят, а их теперь как планов — громадьё).       То серое, знобкое утро у них получилось провести вместе. В старом доме еще не включили отопление, и Миша появился на кухне обернутым в плед.       Андрей, уютно разместившийся на углу стола с блокнотом и кружкой кофе, двинулся в сторону, не поднимая на него глаз, и коротко дернул уголком губ в улыбке: прочитали друг друга без слов — Миха грузно опустился рядом и ткнулся опухшей со сна рожей в плечо.       — Доброе утро.       — Мгм.       Обычно на этом их социальное взаимодействие до завтрака и душа заканчивалось. В тот раз, спонтанно, вышло иначе:       — Надо решить, что мы в Новый год делаем.       Миха тяжело вздохнул и повёл плечом. С Михиного Андрей переводил слёту, распознал: «Я тебя слушаю, но сам пока хуй знаю, что сказать, продолжай», и продолжил:       — Вдвоём празднуем или у тебя планы есть? Все равно надо будет заехать девочек поздравить. Сначала к кому тогда?       — А может, это… — Миха поёрзал и примолк. Андрей терпеливо отхлебнул кофе, — ну их, разъезды эти?       Андрей сам был бы не прочь засесть дома с тазиком приготовленного Татьяной Ивановной оливье с одной стороны и Мишей с другой. Но их ситуации были сложнее. Да и было ли это правильно — тащить Мишу к Агате?       — Могу закинуть тебя к Оле часов в десять, а сам к своим поеду. А потом уже дома пересечёмся.       — Детям праздник чтобы, да? А мы не маленькие, сами как-нибудь.       По тону было понятно, что Миха, пусть и согласился, счастлив не был. Иногда находить баланс в трёх разных сферах жизни было сродни сверхзадаче, но выбора у них другого не было.       На том и порешали.       Теперь у них двоих есть пара дней, чтобы пройти все пять стадий принятия на счёт предстоящего праздника. Они не показывают этого друг-другу, но оба до последнего игнорируют яркий стикер, прилепленный к календарю. И конечно накануне одинаково бесятся, когда утром фраза «поездка к девочкам, не забыть ПАДАРКИ» попадается на глаза раньше, чем грязные с вечера чашки.       За поиском этих самых подарков время пролетает совершенно незаметно. Ходить по магазинам Миха совсем не хочет, но на заказ откуда-то времени уже нет. Поэтому Андрею приходится выслушивать его недовольный бубнёж то в книжном, то в Детском Мире, и ещё в десятке мест, куда приходится заглянуть в надежде выловить что-то нужное. Что именно — загадка. Андрей, кажется, и сам не был уверен в том, что уместно дарить уже бывшей жене.       Во всём этом радовало одно: почти никто не узнаёт в двух уставших и суетливых мужиках тех самых Князя и Горшка. То ли возраст на руку играл, то ли отсутствие сценических образов.       Для детей подарки разыскались быстро. Напоследок оставался магазин с косметикой. Побродив по нему совсем немного, Миха взял у кассы два сертификата и огляделся в поисках Андрея.       — Ты чё? — усмехается он, обнаружив Андрея задумчиво размазывающим по руке почти что белый тональник.       — Да… Завис чего-то.       Андрей сам не заметил, как с интересом художника начал пробовать на себе всякие тени и прочие «женские штучки».       Горшок гордо показывает цветастые карточки, на что Андрей кивает.       В день икс Миша непривычно суетится — даже рубаху погладил. А вот Андрей всё больше растерянно трогает прохладную батарею. Собрать мысли в кучу было сложно и слова, которые всегда были его надежным оружием, разбежались и сныкались в самых дальних уголках мозга.       Даже в машину погрузились молча. Загруженный тяжелыми мыслями, Миха с размаху хлопнул дверью.       — Блять, не своё не жалко что ли? — рычит Андрей и тут же ловит на себе тяжелый взгляд тёмных глаз.       — Чё ты как этот?! — Горшок нервно зачёсывает отросшие волосы с проседью назад. Они тяжело вздыхают почти в унисон, — Извини. Сам на нервяках, понимаешь?       Понимает, конечно. Поэтому коротко гладит острую Мишкину коленку, набираясь спокойствия.       — Нормально всё.       Андрей заводит машину, пока Миша включает радио. «Я всё исправлю, Починю и налажу, Если снег новогодний На прошлогодние…»       Хорошо знакомый голос обрывается тишиной. Горшок медленно убирает палец с кнопки и шмыгает носом.       — Поехали, ё-маё.       Едут тоже молча. Андрей нервно барабанит пальцами по рулю, тишина давит, с музыкой не задалось. Новый год, праздник, блять, а едут как на похороны. Надо было приходить в себя и бодриться, но как-то не выходило.       А могли бы дома сидеть, жрать салат и смотреть очередной Мишкин сериал.       Андрей тянется к карману Михиной куртки за сигаретами и тут же отдергивает руку. Провоняет вся одежда, как потом оправдываться перед Агатой будет? Обещал же, что бросит.       — Ты тогда черкани, когда тебя забирать нужно будет. Дианка с Алисой как уснут, я сразу подъеду.       — Да чё ты как поезд курьерский. Такси себе вызову и нормас. А ты, это, домой езжай, если раньше освободишься.       Андрей думает, что уже к трем-четырём утра будет бесконечно вымотанным, чтобы сделать приличный круг по городу. А Миха действительно не маленький — разберется сам. Может даже успеет к Михиному возвращению нормально подготовиться — мишуру на окно намотает, шампанское (в этом году тоскливо кинули в продуктовую тележку детское. Андрей выбрал яблочное, Миха упёрся рогом, доказывая, что раз без градуса, то пусть хоть вкус виноградный будет. Выяснить, где Михе в настоящем шампанском почувствовались виноградно-химозные нотки, Андрею так и не удалось) в холодильник уберет, а салат наоборот достанет, чтобы ледяное не жрать.       В общем, план был простой — постараться успеть домой раньше и организовать хотя бы подобие праздника, раз первый совместный (в таком ключе) новый год празднуют в раскорячку. Его даже собственная нервозность за фантазиями о том, как подарок Михе будет дарить, отпускает.       И вовремя, потому что они уже паркуются у дома Оли, и Миша цветом лица все больше напоминает грязновато-серый снег.       Надо затонировать машину, в который раз тоскливо думает Андрей, и вместо того, чтобы потянуть Миху целоваться, прячет его холодные ладони в своих руках и тихонько сжимает.       — Нормально всё будет, чё ты грузишься.       — Да ну, а вдруг Сашка…       — Нормально всё будет, я говорю.       И когда Миха вскидывается, готовый доказывать, что нормально может и не быть — дует ему в нос. Миха если и заходится возмущениями, то несерьёзно, вон, лыбиться начинает придурковато. Всегда работает — Андрей очень гордится.       К Оле можно и вместе зайти. Миха на пороге мнется, будто никогда раньше в этом доме не бывал и чувствует себя чужим и лишним на этом празднике жизни.       Андрей понимает почему: перед Олей не афишировали никогда, но она женщина неглупая, может сложить два и два. В таком новом статусе (звучит так, будто Андрей Миху под венец потащил, а не съехаться предложил) они уже виделись в больничных коридорах. Так что для Андрея всё проходит гладко: «привет-привет, с наступающим, ну бывайте».       На последок Оля обещает ему:       — Пригляжу за ним.       И Андрей ей всячески признателен.        Мишины же переживания растворяются в момент, когда он видит нарядных дочек.       «Детям праздник» — повторяет он про себя и сгребает девочек в крепкие объятия.       Под этим лозунгом и проходит весь вечер, вплоть до полуночи. За пару часов Горшок успевает примерить на себя роли пирата, злого и доброго колдуна, короля волшебных земель и просто отца. Последняя давалась удивительно легко, не смотря на то что он уже и не был полноценной частью этой семьи.       За столом Оля предлагает разделить с ней всего бокал шампанского. Повод всё-таки. И хотя звучит это невероятно соблазнительно, Миша отрицательно трясёт башкой: после рехаба ни капли в рот, ни сантиметра в жопу, как говорится. Вспоминая эту присказку Горшок усмехается.       — Я лучше газировки с девочками.       — Соку! — гордо заявляет Саша, положив руку на большую упаковку яблочного.       — Значит, соку, ё-маё. А потом подарки, да? — Миша льёт этот самый сок, на мгновение задумываясь о том, как там Андрей проводит этот вечер со своей семьёй. Агата у него такая же терпеливая и спокойная как Оля? В такой день, конечно, не до скандала и ругани, но напряжение никто не отменял.       Телевизор работает только потому что девочкам хочется услышать бой курантов. Миша старается не слушать поздравительную речь, Оля как раз отвлекает его просьбой подготовить бумажки и ручки для желаний, а сама зажигает свечи и выключает свет. Наконец часы начинают бить и все четверо сосредоточенно пишут свои желания. Чуть дрожащей рукой Миша выводит короткое «пожить ещё».       Бумажки сожжены, бокалы осушены, подарки открыты. Немного времени уделили новогоднему столу, затем пляскам и песням, а там уже и девочки носом клевать начинают.       Миша помог убрать со стола. Он вытирал посуду, пока Оля мыла её.       — Может, останешься до утра? — осторожно спрашивает она.       — Да не… Я это… Поеду лучше, — Миха шмыгает носом по давней привычке.       — Уверен?       Миша не отвечает, только кивает.       На прощание Оля интересуется всё ли хорошо у них с Андреем и только услышав положительное «угу», отпускает Мишу домой. Она, правда, хотела проводить его до такси, но тот упирается, что покурить хочет. Так что на улицу он выходит один.       Миша прикуривает сигарету и делает глубокую затяжку, сжимая в свободной руке пакет с рисунками и подарками.       Улица гудит. Тут и там развеселые, тепленькие группки с хлопушками наперевес, взрывы конфетти и серебристых лент, прокатывающееся хоровое «С Новым годом!» и взрывы хохота.       Основная толпа схлынула, салюты дострелены. Миха, отвратительно трезвый, жмёт задубевшими от холода пальцами сигарету к губам и не торопится заказывать такси.       Андрей наверняка уже дома: в лифте видел его сообщение, мол, девочки пошли спать, выдвигаюсь обратно. Ему бы самому вызвать такси, но упрямо хочется отчебучить… что-то.       Он знает эту тягу, но не хочет называть вещи своими именами.       Когда-то, давным давно, несколько жизней тому назад он очень любил гулять. Просто так, от дома до точки, с концертов до отелей, если удавалось выскользнуть без внимания.       Он поддаётся порыву и идёт. Дороги не разбирает нарочно, глаза к снеговой каше опускает и бредёт мимо празднующих группок молодых. Кажется, по направлению к набережной.       В догонку кто-то орёт ему: «С наступившим, мужик!» И Миша вскидывает руку в благодарности, но снеговая каша на душе залепляет горло и не даёт ответить.       В кармане натужно жужжит телефон. Первые звонка три Миша не достает его вполне сознательно — прекрасно понимает, что на том конце его ждёт недовольный и нервный Андрей. А ему разговаривать совсем не хочется. Потому что точно не сможет объяснить какого хуя он ещё не в такси и на кой чёрт бесцельно слоняется по улицам, когда дома его ждёт по-настоящему любящий (и вроде как взаимно) человек.       А вот чуть позже становится не до телефона.       Чуткий слух Горшка даже сквозь какофонию песен, смеха и фейерверков улавливает жалобное мяуканье. Он даже останавливается, чтобы убедиться, что это не странные приколы его больного разума. Нет, всё вполне реально. Кошка явно сидит где-то под машиной. И пока Миха преодолевает снежные заносы на подходе к ней, он думает о том, что в такой вечер все дворовые коты точно давно попрятались подальше от пьяных оров и бесконечных ба-бахов.       Миша отбрасывает бычок в сторону и бесцеремонно смахивает снег с капота машины, только чтобы поставить на него пакет с подарками. Повезло — в старом Жигули не было сигналки.       Телефон надрывается, а Миха продолжает его нагло игнорировать, заглядывая под машину. Там на клочке сухого асфальта действительно сидела перепуганная кошка. Ну или кот.       Подзывать животное к себе оказалось бесполезно. В ответ оно только громче орало и облизывало нос. Тогда Миша запахнул свой теплый плащ посильнее и, шечпа под нос что-то матерное, лег прямо в грязное снежно-реагентное месиво.       — Панки грязи не боятся, — почти прошипел он, дотягиваясь наконец до кота и хватая того за шкирку. Удивительно, но пушистый даже не сопротивлялся. И только Миша вылез из-под машины, стараясь немного отряхнуться свободной рукой, тот вцепился в него всеми когтями.       — Ёбана… Ты ж мне весь плащ подерешь! — усмехнулся он, удивительно бережно пряча спасенное животное за ворот. Миша сам не замечает, что улыбается как дурной, начесывая притихшего кота между ушами. Да и телефон в кармане наконец замолкает.       Грязный с головы до ног, с широкой лыбой во всё лицо, с таким же угвазданным пакетом и комком тепла где-то на груди, Миша умудряется поймать такси.

***

      Андрей в очередной раз выглядывает в окно. Окна выходят во двор, и он обязательно увидел бы подъезжающее такси. Такси нет. Михи, блять, тоже.       Оля, наученная опытом, еще два часа назад отчиталась, мол, Миша из дома вышел, должен скоро быть.       Но факт оставался фактом: оливье грелось, шампанское стыло, Михи не было.       Андрей контрол-фриком не был. Идиотом тоже. В первую очередь он Михе позвонил. Раз, другой, пятый, сука, десятый. Сначала не брал, потом перестал быть абонентом — наверняка сел телефон. (Пожалуйста, пусть это будет сдохшая батарея, а не выключенный телефон!)       От вариантов, ветвями цветущими у него в голове, хотелось выть и тихонечко биться головой о любую подходящую для этого поверхность.       С их-то ситуацией, думать много не приходилось. Надеяться — весьма. Уж лучше бы он просто так заебал Миху, что тот не захотел возвращаться домой.       Только бы не срыв. Пожалуйста, только бы не срыв.       Оле он не звонит принципиально. Теперь Миха — его проблема. Сегодня он говорил об этом с Агатой, спросившей прямо:       — Что будешь делать, если он сорвётся?       Андрей пожал плечами.       — А что делали до этого? Схема, вроде, отработанная.       Агата поджала губы. Андрей не дурак, понял, что она спрашивала о другом. Осторожно он накрыл её ладонь своей.       — Один раз уже разбежались с ним, Агат. Больше такой ошибки не допущу. Что бы не случилось.       — Какой же ты идиот, Князев.       Возможно, он действительно был идиотом, раз за столько лет так и не смог понять, как Миха всегда умудрялся проебаться на пути из точки А в точку Б.       Где-то в серванте, таком же древнем, как квартира которую они снимают, стоит непочатый коньяк — подарок фанатов, который не поднялась рука передарить. Дорогущий, пятнадцатилетний и, наверняка, очень мягкий. Такой теплом разливается по грудине, когда пьёшь, и щекочет приятным покалыванием пальцы. У Андрея во рту от одной мысли о таком роскошестве сохнет, и пальцы сами собой начинают нервно барабанить по столу.       Он не пил с… Да давно уже, с развода не пил, зарёкся, пообещал себе и Михе, что вместе с ним ни капли в рот. На вторую часть выражения, кстати, не зарекались, но и до «сантиметров в жопу» пока не дошли. И хорошо, наверное, с их-то ритмом жизни.       Мысли о Михином филее отвлекают от головокружительного желания выпить, но когда в себя приходит становится ещё горче. Андрей решительно встаёт и уже собирается двигать к серванту, когда тишину квартиры прорезает трель дверного звонка.       У Андрея всё внутри холодеет и переворачивается, открывать одновременно тянет и примораживает к полу. Звонок сменяется стуком. Тем самым, ритмичным, родом из юности, который знает только Миха.       На негнущихся ногах он всё-таки шаркает в прихожую, отпирает дверь, задерживая дыхание.       Горшок на пороге их общей квартиры вымокший и в чём-то изгваздавшийся по уши. Они замирают друг напротив друга: хмурый, недоверчивый Андрей и Миха, глаза к полу опустивший.       Придурошный, одним словом.       — Дюш… Ты это… Ну, прости. Задержался я, ё-маё… — бормочет он и ножкой шоркает. Аккуратно поднимает на Андрея глаза, потому что Андрей молчит. А ему большего и не нужно — считывает зрачки, координацию и подозрительно сощуривается.       — Я чист! — сразу заявил Горшок, тут же обиженно шмыгнув носом.       Андрей пропускает Миху внутрь. Миха хоть и чистый, но всё равно, сука странный. Рожу виноватую он ещё может объяснить, но держится Миха как-то непривычно, за плащ хватается, будто…       — С сердцем плохо, Мих?       — Нет, на самом деле. Андрюх, я с подарком.       Андрей открывает и закрывает рот. А ему вообще-то было что сказать. Даже охуеть, сколько всего хотелось прямо сейчас высказать Мише в чумазое лицо!       — Блять, Мих, — начинает он, но не успевает: Миха распахивает плащ.       Не до эксгибиционистских шуток становится в тот момент, когда на паркет спрыгивает кошка. Или кот. Такой же как Миха чумазый. И если на Миху животное похоже внешне, то душевное состояние, кажется, разделяет с Князем.       Кошко-кот в выражении глубокого ахуя оглядывается вокруг. Андрей с тем же выражением пялится на кошко-кота.       — Я чего угодно ожидал, Мих. Но чтобы ты мне в подоле принёс… — на последних словах его от еле сдерживаемого смеха уже потряхивает. Сгибаются пополам вместе — оба от хохота и облегчения.       Испуганный зверь забивается под обувницу, пока Миша сбивчиво рассказывает Андрею обо всём произошедшем.       Сегодня им предстоит длинная ночь: кошку (теперь точно) нужно отмыть, а Михе согреться. Стирать взбешенного таким обращением с собой зверя они будут вместе, а потом, пока Миха, уже расшмыгавшийся носом, будет греться под душем, он будет видеть через щёлку между шторкой и стеной, как Андрей, заливающий боевые раны перекисью, будет тихонько улыбаться себе под нос. Никто из них не спросит, почему на столе стоит одинокая рюмка или зачем понадобилось тащиться куда-то в ночь, не предупредив. Они сохранят эти тайны друг от друга в естественном порыве, и уже не вспомнят горечи вечера, когда устроятся на диване с миской оливье и одной ложкой на двоих. В красивых бокалах химозное детское шампанское, от которого сладко-сладко целовать липкие, обветренные на морозе губы.       Уже засыпая, пригретый устроившейся на коленях Кошкой, Андрей тихонько ткнётся Михе в ухо и горячо выдохнет:       — С новым годом, Мих.       И Миха, тоже задремавший, пробурчит невпопад:       — Я тебя тоже, Андрюх.