В наших сердцах

Будильник надрывается где-то над ухом. Андрей выключает его наощупь и жмет горячие, влажные ладони к глазам — открыть их кажется титанически-сложно. Последствия вчерашней попойки щедро напоминают о себе давящей головной болью, сухостью во рту и болью в желудке. Андрей набирает полную грудь воздуха, выдыхает и морщится от своего же перегара. Как же ебано. Когда пытается подняться, становится только хуже, начинает мутить, и головная боль расплескивается желчью, с затылка растекается по лбу. Да уж, не шестнадцать уже, чтобы такие приколы исполнять. Мысли ленивые и болезненные, кружатся по воспаленной черепушке, Андрей медленно выстраивает события вчерашнего дня. Миха. Андрей с матраса подрывается, переживает очередной приступ тошноты и беспощадного головокружения и по стеночке идет в коридор. Если его сейчас так выламывает, Михе должно быть ещё хуже, он-то побольше него выжрал вчера, да и общее состояние у него не чета здоровью Андрея. В коридоре уликой вчерашнего действа лежит скомканная простыня, в ванной шумит вода, слышно, как Миха отфыркивается, роняет что-то и тут же разражается матерной тирадой. Пациент скорее жив, чем мертв, решает Андрей и выдыхает. Раз сам встал и дотащил свою тушку до душа, значит ничего страшнее похмелья с ним не приключилось. Андрею самому в душ хочется, он уверен, что если не отпустит совсем, то полегчает уж точно. Ещё вчера бы не постеснялся зайти к Михе, потеснил бы его в издевательски-скромной кабине-душевой, а теперь идет на кухню, открывает холодную воду и сует голову под кран. С Михой после вчерашнего всё непонятно. Вроде нормально, а вроде и расстались так себе, снова наорали друг на друга, хуйни наговорили, за которую одновременно стыдно и упрямо не стыдно вовсе. Как Миха отреагирует на то, что Андрей вернулся, тоже не понятно. Мстительно Андрей думает: «Пусть только выбухнуть попробует, точно без парочки зубов останется за такое отношение». За планами мести нерадивому, ничерта дальше собственного носа не видящему Михе, Андрей не замечает, как из последних яиц соображается омлет (отчего-то порция выходит на двоих, хотя прикидываться хозяюшкой он не планировал), начинает шуметь чайник, и по кухне разносится аромат кофе. А потом в несчастных четырех квадратных метрах кухни позади него образуется Миха. Серый на рожу, с болезненным выражением лица, с бегающим, нервным взглядом и беспокойными руками. Одним словом — Миха не знает, куда себя деть, но врожденное упрямство не дает ему тактически отступить, например, в комнату. Проходили, думает Андрей, знаем, и на жалостливую небритую рожу не ведется, первым разговор не начинает. Зато по загребущим рукам, тянущимся к его чашке кофе, шлепает с таким удовольствием, что даже настроение чуточку поднимается. Миха свистяще хрипит обиженное: — С-сука! Потом нападает узнаваемым: — Тебе жалко, блять, что ли? Это моя кухня вообще-то. Замечательно. Кухня его, кружка тоже, сходите вы, Андрей Сергеевич, нахуй, будьте любезны. Вы же теперь бомж, без очевидного места жительства, с одной худой сумкой на перевес. Андрей чашку в ладонях сжимает и благоразумно молчит, чтобы не продолжить то, что начали еще вчера. Вместо того, чтобы все-таки дать Мишке за такое поведение по зубам, Андрей роется в ящиках в поисках хоть какой-нибудь аптечки, и отчего-то очень удивляется ее наличию. Вместо кофе он протягивает Михе шипучку аспирина, даже милостиво отходит от раковины, чтобы Миха смог набрать себе воды. Подачка приходится кстати. Миха зависает на секунду, смотрит исподлобья на Андрея, кивает коротко и занимает себя делом. Пока Миха завороженно следит за тем, как таблетка растворяется в воде, Андрей наносит ответный выпад: — Мих, я вчера все видел, знаешь? Миха весь как-то сжимается, втягивает голову в плечи, сипло выдыхает носом. — А вот ты бы не психанул, я бы может быть, прям при тебе бы, это вот… — Не сделал бы. Зачем мне такие представления? — Андрей знает, что это наверняка звучит жестко в Михиных реалиях, но Миха его тоже не щадит последнее время, так что зуб за зуб, одна потрепанная нервная система в обмен на другую. Миха вспыхивает, разражается невнятным «бля, да я, ты че, не понимаешь, я, сука…» — Ну, то, что ты сука, мне, допустим, известно. — Андрею эта ленивая перепалка начинает доставлять удовольствие. Изводить Миху вот так чрезвычайно приятно. По крайней мере, он чувствует себя отомщенным. Миха в ответ демонстрирует ему средний палец: — Сам не лучше. Истеришь как баба, и дверями чуть что хлопаешь. Не в первый раз, слыш? Аргумент вообще-то обоснованный, Андрею даже возразить нечего, так что он сворачивает свою линию нападения. Миха тоже затыкается, только аспирином серпает и морщится — невкусно ему, ага. И все-таки, думает Андрей, раскладывая омлет по тарелкам и нарочно к Михе ближе выставляя самую щербатую, как нельзя. Михе сегодня на лечение ложиться, а они тут окопную войну друг другу объявили и только и делают, что хуями друг в друга постреливают да говном поливают. Но первому прекратить — значит признать, что вчера Миха был прав. Гордость Андрея способна вынести многое, но и у нее есть свои пределы. Поэтому завтракают — больше давятся — тоже молча. Когда заканчивают, Андрей все-таки сдается, потому что один на один с собой изводится от тревожности. — Время, Мих. Собираться надо. — Точно надо? — едва слышно интересуется Миха ни то у потолка, ни то у черных, плесневелых разводов на нем. Андрей чувствует, как у него дергается глаз. Как Миха вчера ночью, Андрей в два шага пересекает кухню и хватает Миху за шкирку, что тряхнуть от всей души. — Ты что удумал, а? Нахуя тогда этот перфоманс вчерашний? Нахуя мы тут дела воротили, придумывали что-то, финансы искали? Нахуя я вчера… — Андрей судорожно выдыхает и опускает Миху. Тот безвольной куклой оседает обратно на табурет. — Думаешь, сам этого не понимаю? Я же не тупой, е-мое. И про тебя с Агаткой понимаю, и про остальных. Но, Дрюх, страшно. А вдруг не получится ничего, тебя подведу, Лешку. Нахуя затеваться, если, оно, понимаешь, не получится? — Миха не орет, мямлит вяло, на Андрея не поднимая глаз. Таким он был тогда, когда в диагнозе своем сознавался, потом, когда говорил, что поставиться нужно. Стыдно, значит, ушлепку. Ну и хорошо. — А все, Мих, нет вариантов. Все решения приняты, не деться уже никуда. Собирайся, давай, отвезу тебя в клинику. Миша не двигается, как сидел, так и остался, голову на грудь уронил и патлами глаза занавесил. Король драмы, блин. И нисколько его Андрею не жаль, даже если от одного такого вида в груди щемит. Заметно дрожащими руками Миха тянется за куревом. Потом поднимает на Андрея глаза. — Н’дрюх, я вчера, ну, в общем, реально испугался, понимаешь? Когда про Санька понял. Я же не потому, что не понимаю, как раз наоборот, про вас с Агаткой, я может больше другого соображаю, ага? Просто переклинило что-то. Понять, когда Миха извиняется по-настоящему — очень просто. Услышать это чаще, чем раз в год — что-то сродни сказкам, которые Андрей сочиняет. А тут дважды за неделю. Вроде и показательно, а позлиться на Миху хочется принципиально, просто из вредности и педагогический полезности. Но все-таки Андрей смягчается. — Разберемся мы с твоим Саньком, не ссы, Мих. Видишь, пока никому не растрепал же? А я потом узнаю обстановку. Все, Мих, хорош сопли жевать, опаздываем уже. Миха кивает, шмыгает носом и неуверенно предлагает Андрею руку. Андрей на протянутое предложение мира смотрит растерянно, потом соображает и, ругая тебя за нерасторопность, крепко хватает Миху в ответ и тянет на себя. Вставший на ноги, Миха выглядит уже увереннее, а вместе с ним легче становится и Андрею. Собираются молча. Андрей занимает стратегическое положение на матрасе, чтобы у Михи под ногами не мельтешить, и наблюдает за тем, как тот бестолково мечется по квартире, пытаясь в дорожную сумку сгрузить что-то приличное и дозволенное реабилитационным центром. Сначала сумка оказывается завалена книгами. Под насмешливый взгляд Андрея часть книг в итоге заменяются стандартным туровым набором — майками, трусами и мыльно-рыльными. Миха суетится так, словно не под сорокет уже, сначала начинает пыхтеть особенно громко, потом Андрей замечает, как тот краснеет и покрывается испариной. Движения становятся какими-то заторможенными, он запинается об собственную ногу, зарядка от телефона выскальзывает из рук, и Миха с ворчанием тянется ее поднять. — Мих, — зовет Андрей, шкурой чувствуя, что дело тут совсем не в духоте комнаты, — Мих, ты присядь, а? Нормально уже собрался, я тебе потом, если что, довезу всякое нужное. Миха не спорит, садится рядом и с тяжелым выдохом опирается плечом на Андрея. Значит, действительно тяжко, раз не взбрыкивает и не заявляет о своем полном здоровье. Несколько минут Андрей напряженно слушает его шумное дыхание, крутит в руках телефон, раздумывая, стоит ли звонить в скорую или дотерпит до госпитализации. Давление наверняка подскочило, у самого, бывает, шалит уже, а тут Миха, который и так на ладан дышит. Сидят, вроде, как обычно, привычно даже, учитывая все тревоги, которые Андрей о Михином здоровье испытывает, но теперь, после вчерашней ссоры, последствия которой расхлебывали и сегодня, становится как-то неловко. Вот он Миха, такой же как был, горячий, шумный и ручной, вот только сил эту самую руку протянуть почему-то не находится. И Миха, снова проявляющий чудеса проницательности, ерзает неловко, от Андреевого плеча отлепляясь. — Поехали, Андрюх. Это, знаешь, как перед зубным — чем больше ждешь, тем страшнее. Еще чуть-чуть, и буду готов через окошко, того… Сбежать в общем. — С разбега прыгну из окна? — Андрей сам не знает, шутит ли, чтобы атмосферу разрядить, или от бессилия, но работает отменно: Миха морщится, зубоскалит и толкает его в плечо.

***

Миха держался молодцом. И пока в машине ехали, и потом, пока ждали бумаги на подпись. Даже когда улыбчивый медбрат подхватил его сумку и попросил следовать за ним — только дрожащие руки в карманы спрятал; никто кроме Андрея и не заметил больше. По крайней мере так ему показалось. На прощание Миха пожал ему руку. Прикосновение пекло ладонь даже тогда, когда он, расфокусировано уставившись сквозь лобовое стекло, сидел в душной, нагревшейся на солнце машине. Даже не обнялись по-товарищески ни в клинике, ни в машине. О большем Андрей и не просил бы, но ощущение, что они снова стали друг другу чужими, его не покидало до самого Михиного дома. Андрей не дурак, может в уме два и два сложить — Миха сначала в их новые отношения привычно для себя нырнул с головой, а потом обжегся и дал заднюю. Вроде бы разумно даже, нетипично разумно для Михи, но Андрея все равно странное чувства раздражения подтачивает. И обиды. Совсем обабился, думает Андрей, осталось только истерику Михе закатить, что он с ним как-то не так попрощался. Не до того наверняка Михе было, сам же говорил, что от вот таких вот центров ничего хорошего не ждал. На жалость к себе у Андрея времени только по ночам, когда с собой один на один остается, да и тогда хочется не душу себе терзать, а уснуть мордой в подушку. Конец июня выдается головокружительный — он постоянно на телефоне с Лешкой и Ольгой, с Вахтангом расстаются только на сон. Впереди новая программа тура и запись альбома в поддержку Миши, развод и тяжелый разговор с дочками. Все навалившееся вывозится на коротких звонках из реабилитационного центра и хриплом Михином голосе на другом конце провода. Не говорят вроде ни о чем конкретном, обмениваются новостями, но легче становится всякий раз, как трубку кладет. Миху хочется увидеть, сгрести в охапку, ощупать всего, чтобы заново запомнить, но в их первую разрешенную встречу Миха вечно прячет глаза и очевидно нарочно держит дистанцию. Андрей, сначала от счастья последнюю вменяемость проебавший (много ему теперь надо, Миху увидел чуть отъевшегося, рожей порозовевшего и все, вот оно, счастье, получается) никак сообразить не мог, чего это Миха в его объятьях недовольно копошился и хрипел задушенное: «Пусти, бля!», а потом решил не лезть. Не потому, что ему были Михины метаморфозы совершенно неинтересны, а потому что боялся последнее между ними спугнуть. Разговор тоже получился так себе. Андрей, с толку отношением сбитый, но все равно воодушевленный, Михе сбивчиво рассказывал, как продвигаются подготовки к концертам, как пишутся на студии до хрипоты и звона в ушах, как народ откликнулся на идею благотворительных концертов — даже дружественные группы помогали кто чем мог: то на записи помогут, то площадкой поделятся и свои концерты подвинут. Андрею казалось, что для Михи такая всеобщая поддержка должна многое значить, никто о нем не позабыл, вместе с ним и за него бороться готовы, а значит и у него должны силы и совесть найтись. Вот только Миха рожу скривил такую, что без слов все понятно стало. — Ну вот нахуя, Андрюх? — Что «нахуя»? — Вот это все. В поддержку, блять. Нечего тут поддерживать, сами справляемся. Теперь из каждого утюга: Михаил Юрьевич в больничку прилег, давайте поможем! Раньше че-то не сильно помогать хотели. Андрей тогда попытался сообразить, что ответить, даже рот открыл, но переговорные навыки подвели. Миху даже можно понять было, он всем собой уже несколько лет просьбами помочь семафорил — не вслух, конечно, но кто знал, понять мог бы. Миха фальшь ни в музыке, ни в жизни на дух не переносил, а тут такое. После разговор и вовсе складываться перестал. Сил снова пытаться Миху растормошить у Андрея не нашлось, доказывать ему что-то, надеяться на благодарность — тоже. Попрощались скомканно до следующего раза. Хотелось даже, чтобы Миха провожать его не решился, но тот встал и упрямо за ним следом побрел. В палате кроме них никого не было, так что, когда Миха за его рукав уцепился, Андрей едва смог почти пацаний восторг подавить. Вот сейчас он к нему развернется, а Миха выкинет что-нибудь эдакое, желательно такое, чтобы губами об губы. Андрей развернулся, голову вскинул, готовый, но Миха замер, совсем близко, так, что дыхание на его щеке почувствовать можно было, сглотнул шумно и промямлил: — Ты, это, с Саньком то не говорил? — Нет, Мих, — ровно ответил Андрей, — не успел еще. Мы с Яхой увидимся завтра, а там, может, и с Сашей получится перетереть. И ушел, прямо перед Михином носом закрыв дверь. Тайм-аут. Он Андрею как воздух был нужен.

***

— Как он? — Яха нервно ерзает на неудобном пластиковом стуле. На веранде летнего кафе в такую нетипичную для их города жару никого, все попрятались под кондиционерами, так что разговор получался на редкость личным. — Нормально. Живее, чем когда его туда сдавал. Бесится, что весь кипеш по его честь да без его участия. — У Андрея эта фраза как автоответчик, он ее за последние несколько недель столько раз сказал, что под языком мозоль уже. — Думаешь, поможет? — Яха все пытается в глаза ему заглянуть, будто во лжи пытается уличить. Андрей, может, и не против подыграть, как в старые добрые, скорчить рожу там, прорычать: «Напиздел я тебе, Яшка, я Миху спиздил! Он теперь в подвале у меня живет и музыку для моих побасенок пишет!», но сил нет, то ли жара виновата, то ли жесткое расписание. Поэтому только плечами жмет и выдает такое же остопиздевшее: — Не знаю. Поживем — увидим. Но хотелось бы верить, что этот раз последний. Яха кивает, барабанит пальцами по столу, Андрей задумчиво жует трубочку из давно выпитого лимонада. — Андрей, мы тут с мужиками подумали — мы ведь тоже люди не чужие, да? Давай, включай нас. Концерты там, записи, что угодно. Мы в деле. — Сами додумались, или подсказал кто? — Андрей сначала говорит, потом думает, и сразу же о своих словах жалеет. Мнения о группе и о их решениях Андрей всегда при себе держал, и в интервью, когда напрямую спрашивали, и при своих. Помогать или нет — личное дело каждого, та самая бескорыстность, которой ему самому учиться приходиться. Не ждать благодарностей, не требовать помощи — все добровольно. То же самое он говорит на интервью и делает вид, что не замечает того, что о нем пишут на форумах. К его облегчению, на долгое чтение обсуждений, в которых уже посчитали, сколько он, Андрей, на всем благотворительном мероприятии наварился, времени нет. Как и на другие вольнодумства. (Не признаваться самому себе, что вчера, в их встречу, он от Михи большего ждал, благодарности за титанический труд хотя бы, не говоря уже о чем-то большем, том, что так и не случилось у самых дверей его палаты.) — Андрей… — Забыли. У Вахтанга же есть твой номер? Я ему скажу, чтобы он связался с вами и… — Нам тоже нужно было время. Ты пойми, мы вот так, одним днем остались без Михи, у нас концерты на полгода вперед расписаны, неустойки, что делать — не понятно. Мы только сейчас все разгребли. Андрей проглатывает: «а могли бы совсем без Михи остаться, соображаешь?», сдерживает ехидное: «жрать стало нечего, да?» и кивает. Яшка во всем случившемся меньше всех виноват. Если бы не он, может, все совсем по-другому сложилось бы. — Рад, что подключились. Можем несколько совместных концертов провести, придумаем что-нибудь. Лешка, кстати, сможет с вами спеть, мы уже что-то такое обсуждали. Яша выдыхает с явным облегчением, морщинки лучиками собираются вокруг глаз. Как же они все постарели, отстраненно думает Андрей. Или он просто чувствует себя древней развалиной? — Спасибо, Андрей. Реально. За все. Что ответить Андрей не знает — все кажется каким-то неподходящим, поэтому и решает промолчать. — Ты сам-то как? — Яша — чуткая душа, всегда ей был. Внимательный, наверняка разглядел в нем что-то такое, что могли разглядеть только Агатка с мамой, да Вахтанг. Первая не общалась с ним больше дежурного «привет», когда он приезжал к дочке, последний молчал в угоду профессионализму. — Нормально, — почти честно признается Андрей, — жаловаться не на что, работаем. Яша кивает. Пора бы уже расходиться, пока их общение не привело к чему-нибудь непоправимому, но тут Андрей вспоминает еще об одном деле. — Юлька вот звонила недавно, просила им с Пором Михе звонок организовать. Как там Сашка? Давно ничего не слышал о нем. О чем они тогда так с Михой закусились? — Да мы сами не поняли, честно говоря, — Яха выглядит искренним, к большому облегчению Андрея, — мы потом у него пытались вызнать, но ничего внятного не добились. Слушай, а ты можешь как-то насчет него тоже договориться? Ну, чтобы они с Михой поговорили. Он у меня спрашивал несколько раз, а я не больше него знал. Андрей очень сомневается, что такие разговоры сейчас Михе по плечу. Но, судя по всему, Сашка о том, что увидел, молчал, а значит и поговорить можно было, не ожидая, что потом вся желтая пресса ненадолго сделается голубой. — Вы пригоняйте на нашу репточку, я расписание скину. Если врач даст добро на такие звонки, организуем один большой, совместный. Идет? — Добро. Впервые за очень долгое время Андрей чувствует облегчение.

***

Оставаться в Мишиной квартире один на один со своими мыслями Андрей не любил. Первых дней, сразу после того, как Миху в клинику отвез, с головой хватило, чтобы потом такой опыт переживать заново не хотелось. Зато, думал Андрей, отпирая тяжелую дверь репточки, он везде успевал, и был готов признать, что гордился тем, сколько он смог сделать за эти три недели. А то, что сон не приходил даже после выматывающего рабочего дня — это все мелочи, себя жалеть было некогда. На кухне, между забитой окурками пепельницей и прожженной в клеенке дырой, все еще лежал блистер знакомых таблеток. Сегодня утром, измученный несколькими часами сна и не успевающий позавтракать, Андрей залип на них на короткое мгновение, но додумать зарождающуюся в голове тревожную мысль не успел — зазвонил телефон. «Нормально», — сказал он Яхе. И планировал дальше по этой траектории двигаться. Ребята должны были приехать минут через сорок — если не встрянут в утренние пробки, так что было время на кофе. Пока шумел чайник, Андрей, занимая рот купленным на заправке бутербродом, а руки черновиками текстов, не услышал ни как открывается тяжелая стальная дверь, ни как кто-то вошел внутрь. А когда услышал, то даже оборачиваться не стал. — Здаров. Ты бы, блин, еще позже написал, что подъезжаешь. Это самое, план какой на сегодня, тебе Яха то звонил? Или менеджер их? Вроде как должны были подъехать сегодня, решить, что делать будем. — с набитым ртом разговаривать выходило так себе, но Андрей, занятый вымарыванием строчки, которая ему в тексте разонравилась, время зря предпочитал не терять. — Я тебе там тоже пожрать купил, вон, в пакете. Чего молчишь то, Вахтанг? Наконец, Андрей оборачивается. В дверях репточки, неловко ссутулившись и вцепившись пальцами в дверной косяк, замер Сашка. Как лось на дороге, с нервным смешком подумал Андрей. Сашка его ухмылку воспринял по-своему, выпрямился, прочистил горло. — Ребята попозже приедут. Я думал тебя подождать, чтобы без лишнего шуму… А мне консьержка сказала, что ты приехал уже, вот я и зашел. — И тебе привет, — Андрей отряхивает руки о штаны, но с рукопожатием не лезет, — а что без лишнего шуму то? Убивать собрался? — А есть за что? Замечательно диалог складывается, просто, блять, на пять с плюсом. Андрей нервно отирает ладони о шорты и жмет плечами. — Не знаю, Саш. Это у тебя нужно спрашивать. Ты проходи, что встал как неродной. Саша рядом с ним будто и становиться не хочет, по стеночке пробирается внутрь и замирает недалеко от входа, то и дело посматривая в его направлении — план побега планирует, не иначе. — Миха нормально. Ну, настолько, насколько может быть, ему еще лечиться и лечиться, но клинику хорошую подобрали. — Да, мне Яков сказал. Молчат. Андрей, утомившийся стоять и смотреть в одну точку, занимает руки кофе. Одну чашку, приготовленную для опаздывающего Вахтанга, протягивает Сане. — Давай на чистоту, — смысла ходить вокруг да около Андрей не видит. Что бы не случилось дальше, едва ли он сможет Сашино мнение об увиденном изменить. Да и врать тут бессмысленно. — Миха рассказал мне, что ты, ну, видел. Саша весь подбирается, кивает резче нужного. — Так это правда? То, что я видел? — Нет, Сань, что ты. Тебе же часто в видениях являются сосущиеся мужики по машинам. — Фу, блять. Андрей в ответ разводит руками, мол, вот он и ответ на твой вопрос. Саня мгновение смотрит на него недоверчиво, а потом прячет лицо в ладони и принимается его остервенело тереть. Ему Саню даже чуточку жаль. У него тут мир с ног на голову переворачивается, Миха, каждый раз пидорасам всяческих мук желающий, сам оказывается таковым, а Андрей, выводком жен и детей обзаведшийся, его в этом поддерживает. Такое осознать правда непросто. Андрей этот кризис давно пережил, так что Саню не торопит, пьет кипяточный горький кофе, заедает бутербродом. Все случается так буднично, что его это даже беспокоит — может, ему колпак все-таки окончательно сорвало? — И что, — хрипит пришедший в себя Саня, — вы прям вот так, как… — В жопу не ебемся, если ты об этом. Саня корчит такую страдающую рожу, что Андрею становится мстительно смешно. Саня хотел понять, что происходит? Пожалуйста, вот все без утайки. Дыхательной гимнастикой Сашка занимается недолго, приходит в себя и снова идет в бой. — И давно вы? Вопрос с подвохом. Андрей ответа нарочно избегает, только плечами неопределенно жмет. — Так давно? — Блять, Сань, ну что ты, эт самое, как в детском саду! Ты если материал выпытываешь, так и скажи, давай хоть под запись, чтобы потом знать, где по фактам, а где припиздели, — Андрей сам не замечает, как срывается на крик. Руки дрожат так, что приходится поставить чашку и посильнее сжать кулаки. Он ждет, что Саша взорвется в ответ, наорет на него, угрожать начнет. Не потому, что он так плохо о Сане думает, а потому что это кажется ему единственным логичным исходом. С Михиным возвращением у него все снова то пизде пошло, тут уж Агата была права. Это такое странное «по пизде», когда вроде все и заебись (человек родной, самый понимающий, рядом, вдохновение пошло, дела в группе закрутились), а вроде и повеситься хочется все по тем же причинам. Андрея от одной этой мысли в холодный пот бросает и всякое желание набрасывать говно на вентилятор пропадает сразу же. У него все нормально, внушает он себе вместе с глубоким вдохом, у него все под контролем. Саня все это время молчит. Смотрит на него странно, с жалостью будто, как на калеку или умалишенного. Андрею, чтобы не устроить очередной разнос, нужны все силы. — Чего ты хочешь, Сань, серьезно? Если шантажировать, давай условия, решим все как взрослые люди. — Хорошего же ты обо мне мнения. Я, может, просто хотел понять, что происходит. А вы — один другого краше, Миха с кулаками полез, ты орать принялся. Значит, ты и Миха? Вот так, неожиданно и безо всяких предпосылок? — Почти четверть века одни сплошные предпосылки были, — огрызается Андрей, — дураками были слепыми. Сейчас просто разглядеть смогли что к чему. — То есть это не Миха с тоски к тебе в койку прыгнул? Андрей чувствует, как у него дергается глаз. Саня, что, решил, что Андрей Миху шантажировать чем-то решил, чтобы свои грязные фантазии воплотить? — Саня, — спокойно предупреждает он, — ты только не обижайся, но я тебе сейчас въебу. Саня вскидывает руки в защитном жесте, нервная улыбка расползается у него на лице. — Ладно, один-один. Я о тебе всякую дрянь думал, ты обо мне. Значит, мир? Смысл происходящего совершенно ускользает от Андрея. Он садится на скрипучий стул (и когда только вскочить успел?) и сжимает переносицу пальцами. — Я все равно не понимаю, и не пойму никогда, наверное, но я же не уебок, который друзей подставлять будет. Да и Миху ты смог в порядок привести. Ну, или хотя бы пытаешься. Только не палитесь так больше. Шуму будет столько, что и ваших, и наших цепанет так, что только драпать останется. Осторожно, чудом боясь спугнуть вывод, только начинающий к нему приходить, Андрей смотрит на Сашу. — И что? Никаких передач по Первому, в которых ты душещипательно будешь рассказывать о том, как я всех вас в своих целях использую и недееспособного Горшка склоняю на все лады? Саня вздыхает. Топчется несколько мгновений на месте, а потом берет стул и опускается рядом. — Говорю же, заденет и ваших, и наших. Ты представь, какой резонанс поднимется — костей не соберем, наши же фанаты где-нибудь темную устроят. Придумают за что. Так что никому я ничего не расскажу. Жить, знаешь, и работать еще хочется. Я когда увиденное переварил для себя, на то и злился, что вы, долбоебы, вот так спокойно посреди улицы. Себя не бережете, так и черт с вами, нас-то за что? Тут Саня прав. За собственными проблемами и заботами о Михе, Андрей до того и не дошел сразу. Теперь только и остается, что признавать себя ослом. — Значит, мы не обжимаемся по углам, а ты молчишь, уговор? — Андрей руку Саше протягивает, как в старые добрые, когда в поездах да автобусах от скуки выдумывали всякие глупости да спорили обо всем подряд. Сашка улыбается и тянет руку в ответ. — Уговор. Михе расскажешь? — Конечно. Только давай со встречей до выписки подождем. Нечего его сейчас штормить. К его большому облегчению они соглашаются и здесь.

***

Два месяца проходят почти незаметно. Андрей, в делах закапавшийся по уши, соображает, что близится дата Михиной выписки, только благодаря Шуре Балунову, бессовестно звонящему в одиннадцатом часу ночи и начинающему разговор с бесхитростного: — Я знаю, что ты не спишь, чертяка. Не смотри на меня так, через пиксели чую твою недовольную рожу. Кстати, о роже, Михину то небось очень рад видеть будешь, а? Соскучились друг по другу поди. Андрей переводит рассеянный взгляд на календарь и внутри у него все холодеет. — Да. Не разговаривали почти месяц. В клинике сказали, что это нормально, так, типа, бывает, люди собой начинаю заниматься и… — Андрей замолкает. Сказали ему не то, сказали спокойно, но твердо, мол, так бывает, что вышедшие из рехаба люди полностью меняют круг общения, чтобы старые воспоминания не баламутить и не уйти в очередной рецидив. Еще рассказали, что о пациенте, Михе то бишь, у них самые положительные впечатления — делает все, что он него просят, ходит на все терапии. Прогресс есть. Вот только надолго ли? — Все заебись будет, — Шура звучит уверенно. Андрей мычит что-то неопределенное, он сам так говорит всем подряд, но уверенности внутри, такой, какая была, когда Миху только отвез туда, уже нет. — Ты же все затеял, чтобы Михе помочь? И раз че-то там у него получается, то ты свое дело сделал. Я, так, послеживаю за тем, что у вас происходит, представляю, какие горы свернул. Такого от Шуры Андрей не ожидал. Оттого и молчит, потому что сказать нечего. Но Шурка то прав, он все это ради Михиного благополучия затеял, а не ради себя, пусть это и не было совсем правдой. Но если Михе правда надо будет все контакты оборвать, чтобы прожить долгую, здоровую жизнь… — Ты сам-то как, Андрюх? Даже отсюда вижу, что похудел — пиздец. Живой вообще? Наверное, всему виной все сказанное Шурой раньше и так неожиданно выбившее Андрея из колеи. Вместо привычного «нормально», он говорит сначала: — Я так заебался, Саш. А потом добавляет: — И нихуя пока не понимаю, как дальше жить. Теперь пришла очередь Шуры молчать по ту сторону океана. Андрей сам своего порыва пугается. Признаться, что все валится из рук, что контроль над ситуацией — не в целом, в целом у него все отлично, большая часть долга за Михино лечение уже оплачена общими силами, остается даже на то, чтобы начать раскидывать долги поменьше — давно утрачен — это как признаться, что сам с собой не справляешься. Вот он, вроде, человек, почти полвека отживший, с пониманием, как эту самую жизнь жить, у него никто не умер, он сыт и в тепле, занимается делом, которое доставляет ему удовольствие — у него все должно быть в порядке. Только почему-то ему самому так не кажется. — Наверное, просто нужно в отпуск. Вот выйдет Миха, и я обещал ему на море вместе съездить. Там и отдохнем. — Хорошо звучит, — Шура возится, шуршание микрофона заставляет Андрея поморщиться. Он благодарен ему за то, что тот не стал ковыряться в этой теме дальше, но выслушал скомканное признание, — Слушай, если вдруг чего, прилетай к нам, а? Я тебе пригласительный оформлю, все по красоте будет. В прошлый раз было заебись же, а? — Обязательно, Шур, спасибо. От Андрея не укрылось, как аккуратно Шура о нем в единственном числе сказал. Не «вы с Михой», а вполне однозначное «ты». Может, это правда бы неплохой идеей. Если все совсем по пизде пойдет, можно будет перекантоваться у Шуры. О том, что он уже начал придумывать пути отступления из не случившейся еще ситуации, Андрей предпочитает не думать. *** Кажется, последний раз он так нервничал, когда ждал Миху утром после того памятного фестиваля. По стеклам стучит мелкий, противный дождь, а он сидит в машине на парковке у реабилитационного центра и не может заставить себя открыть дверь. Голова дурная, мысли мечутся безо всякого порядка, паника застряла где-то между грудиной и горлом, а пальцы, вцепившиеся в ручку непослушные и онемевшие. Андрей сам на себя за такую трусость злится, но поделать ничего с собой не может, сидит, сжимая и разжимая кулак, пытается дышать медленно и ровно, как учил его когда-то психотерапевт. Пока получается так себе. Ему надо собраться, надо привести нервы в порядок и быть готовым подставить плечо, но он так устал, что боится, что стоит Михе снова на него опереться, тот неровен час дрогнет и оступится сам. Сигареты по пачке в день и бессонные ночи, тяжелые, безрадостные мысли — едва ли это то, что сейчас нужно Михе, но другого у Андрея не припасено, был запал, да весь выгорел. Он опаздывает уже на двадцать минут. Вроде не критично, но не тогда, когда близкого человека едешь из рехаба забирать, а дата давно оговорена и в договоре прописана. От Михи тоже сообщений нет. Телефон ему должны были отдать, но ни жалкого «я все уже», ни требовательного «ты где?» — тишина на проводе. Зато от Михиного консультанта — серьезный дядька, Андрей ему хоть и платит копеечку сверху оговоренного за внимание и труды, ему по гроб благодарен будет — приходит отчет. Михаил, мол, Юрьевич к выписке готов и вас ждет. Особого приглашения дождался уже, приходится вытряхивать свои кости из машины и тащиться неизвестности на встречу. Миха ждет его в лобби. Собранный, с убранными в хвост волосами, весь опрятный такой и отъевшийся, что Андрея вроде от радости должно на молекулы разбирать, но почему-то взгляд об такого Миху спотыкается, и внутри еще больше плохеет. Миха был каким-то… стерильным, что ли? Ладно, с этим они разберутся позже. Консультант приглашает его к стойке. Ну, да, все приветствия потом, сначала по долгам рассчитаться и инструкцию от нового Михи получить. Пока улыбчивая девочка-администратор пересчитывает купюры, консультант выдает беспощадные рекомендации: — Михаил Юрьевич большой молодец. Я, знаете, редко в своей практике вижу, чтобы люди сами так стремились от своей зависимости избавиться. Примерный пациент. Со здоровьем, конечно… Мы сделали, что смогли за этот срок. Ваша и его, конечно, в первую очередь его, задача теперь прогресс поддерживать. Все медицинские рекомендации я оставил в его карте, рецепты на препараты так же. Михаил знает все сам, но старайтесь следить за регулярностью приема. Еще нужны умеренные нагрузки и… Андрей думает, что ему нужен блокнотик или диктофон, чтобы запомнить все, что ему выгружает консультант. Но приходится так, на память, с надеждой, что у Михи ее тоже не отшибло, и вместе они сообразят, что там и как. — И еще, Андрей Сергеевич. Первое время после выписки Михаилу Юрьевичу будет непросто. Потребуется, понимаете, время на адаптацию, вспомнить, как вообще в этом мире жить, да еще и без зависимости. И гарантировать, что эта адаптация не закончится срывом, я не могу. Уверен, все будет в порядке, но не предупредить вас не могу. Что-то такое Андрей и ожидал, было бессмысленно надеяться, что два месяца в рехабе сотворят с Михой волшебство. Но услышать все равно оказывается малоприятно. — Спасибо за предупреждение. Консультант крепко жмет ему руку. — Ну, тогда, надеюсь, мы больше не увидимся. Андрей усмехается: — Взаимно. Пора брать Миху на буксир и ехать домой. Миха уже стоит с сумкой наперевес, и, даже подойдя ближе, Андрей никак не может понять, что у него на уме. Обычно лицо у Михи живое, Андрей его как открытую книгу научился читать, а тут вместо давно понятного языка тарабарщина на любимом Михой древнесаксонском — нихуя не понятно, но очень интересно. Андрей тянется взять его сумку — Миха белый, как ненавидимые Андреем пустые листы, может, голова кружится или еще чего — но тот только плечом дергает. Ну, это сигнал понятный, Андрей не навязывается. — Поздравляю с выпиской что ли? Поехали домой. Миха, наконец, поднимает на него глаза. Внимательно смотрит, осторожно, словно Андрей и не Андрей совсем, так, чужой, заебанный, с отросшей щетиной и воспаленными глазами дядька. Потом кивает. — Да, — хрипит, — поехали. Ни «привет, Андрюх», ни «спасибо, что приехал». Андрею вроде привыкнуть пора, но все равно кисло становится. Не хотел, чтобы встречали, мог бы так и сказать. А, может, домой не хочет ехать? А куда тогда? У Андрея от этих шарад с самим собой начинает гудеть голова. Ладно, решает он, сначала дойдем до машины, а там разберемся. В машине Миха почему-то пакуется на заднее сиденье. Андрей прислушивается к собственную измерителю пиздеца и понимает, что отметка пиздецаметра близится к критической, еще немножко и ебанет. — Куда тебя, Мих? — миролюбиво интересуется он, просто так, на всякий случай, чтобы потом Миха вдруг не заявил ему, что Андрей там что-то против его воли мутит. — А че, много вариантов? — Миха смотрит на него через зеркало заднего вида, затравленно так смотрит, будто выбор, Андреем предоставленный, совсем не выбор, а акт насилия. — Ну, — осторожно тянет Андрей, — можно к нам. К тебе, то есть. Могу до Лешки подбросить, или до мамы. — К нам? — Миха будто его и не слышал. Или снова отлетел, потому что повторяет это неловко произнесенное Андреем «к нам», и только потом говорит громче. — К нам. У Андрея чуть-чуть отлегает от сердца, дышать становится на сотую бара легче. Домой так домой. Не зря же клининг вчера вызывал. *** Первые дни снова бок о бок оказываются… странными. Андрей словно с призраком Горшка живет, а не с живым человеком. Такую мысль он формулирует задумчивому Шуре, и тот только голой качает, говорит: — Дай ему время. И Андрей дает. Осторожно думает о том, что этого времени у них непривычно много теперь-то, когда Миха уже не в считанных шагах от неопрятного гроба, им можно не торопиться и зажить по-человечески. Только по-человечески не выходит. Первые дни Миха — так Андрею кажется — все чего-то ждет. Поглядывает то на дверь, то на часы, оказывается в прихожей всякий раз, когда Андрей задерживается там и внимательно смотрит, непривычно молчаливый и вообще другой. Андрей пытался выспрашивать, но у них вообще разговоры не клеятся, Миха отвечает коротко, и даже когда начинает говорить сам, все сводится к обмену новостями или отчетом по самочувствию. Андрей не дурак, он думает, что правильно все эти Михины взгляды распознал, хочет, пидорас старый, чтобы Андрей свалил поскорее, но вот только ничего не дождется. Во-первых, Андрей его одного оставляет только на попечительство Лешки, во-вторых, идти Андрею особенно некуда. Потом становится проще. Не проще-лучше, просто проще. Миха вообще после больнички выходит на редкость самостоятельным — сам, без напоминаний, делает все, что ему предписано, пьет таблетки по будильнику, выходит гулять во двор так, чтобы Андрей его с балкона видел, ест по расписанию, по расписанию же ложится спать. Как оловянный солдатик. Не стойкий, правда, а заводной. Андрей тоже заводится, злится и бесится так, что хочется Миху за плечи схватить и трясти-трясти-трясти, пока в себя не придет. Но руки Андрей держит при себе. Совсем не распускает, не трясет, не касается вовсе. Миха дал ему понять — не нужно. Так и сказал, словами через рот — кто там у него психологом был? Спасибо большое, реальное и человеческое — Андрей, мол, не трогай, пожалуйста. Андрей, конечно, охуел сначала, переспросил даже: — В смысле, не трогать? И Миха, впервые за дни стерильного общения, вдруг взрывается. — Да че непонятного то, а? Не трогай, говорю, вообще! — Это с какого перепугу? — Андрей не знает даже, воодушевлен он больше происходящим, или напуган. — Мне мозги не совсем в кашу спекло, понимаешь? Носишься тут со мной, тетешкаешь, ни вздохнуть, ни пернуть самостоятельно, а рожа как у мученика. Надоел — так и скажи, нечего из себя вот эту хуету понимающую выдавливать! Хорошо же было, пока я в больничке лежал? У тебя там концерты, жизнь, даже не вспоминал обо мне нихуя! Андрей нихуя не понимает, но на всякий случай для себя пометочку делает, надо разобраться, и лучше сейчас, когда Миха в кондиции орать. В смысле, хочется спросить, не вспоминал? На каждом концерте одно и тоже: «для Михи!», «Михе в поддержку!». А тут, получается, и не вспоминал? — Да с хуя ли ты взял, что я тут что-то выдавливаю? Я заебался, Мих, фи-зи-чес-ки, просто заебался. Тебя нихуя не понимаю, себя тоже. Трогаешь тебя — хуево, не трогаешь — судя по всему тоже хуйня! Я все эти концерты ради тебя затеял, сам знаешь. Пахал как проклятый, чтобы больничку твою оплатить. Это ты на меня хуй поклал, не звонил, не писал даже когда можно было. Миха смотрит на него широко распахнутыми глазами. Желваками играет, как в старые добрые, когда следом остается только въебать. Ну, давай же, почти голодно думает Андрей, давай, въеби, сделай что-нибудь, ну! — Раз так тяжело было, че же не бросил? Че сейчас нянчишься, раз невмоготу? — Мих, ты долбоеб или на таблетках такие приколы выкидываешь? — Андрей интересуется искренне, почти уверенный, что не понять причины, особенно после прожитой вместе недели, после признания, пусть и не высказанного самыми очевидными словами, невозможно. Но Миха шипит, словно закоротило: — Вот и не трогай меня, блять! — и хлопает дверью в спальню. Заебись поговорили, растерянно думает Андрей. А главное, во всем разобрались. А потом была скорая, потому что давление у Михи скакануло так, что он двух слов связать не мог, и Андрей уже между делом думал, что не откачают. Откачали, укололи, посоветовали не нервничать так больше, сослались на погоду, которая всему виновницей, и даже в больницу не забрали, сказали — станет хуже, тогда и звоните. Хуже не стало, физически точно. Андрей контролировал, лежал рядом с громко сопящим Михой, прижимаясь плечом к его плечу, и молчал. Зато говорил Миха. — Я сначала думал, ты уйти захочешь, понимаешь? Кому такой инвалид нужен? Вот, ждал. Потом злился. Так мне хуево было с твоей кислой рожи, а сам ни помочь, ни выставить не мог. Я ведь, ну, знаю, ты как раньше, наверное, хотел бы. Только вот у меня почему-то не получается. Знаешь, мне, бля, иногда кажется, что не нужно было с больничкой затеваться. Оставили бы все как есть, я знаешь, каким счастливым себя тогда чувствовал? А сейчас ничего не чувствую, вообще. А так, прожили бы чуть-чуть, зато хорошо было бы, и умер бы… Андрей не дает ему договорить, шлепает ладонью по губам, и там ее и оставляет, чтобы всякую чушь не порол. — Будет еще счастье, Мих. Обещание слабенькое, без срока реализации и реальных перспектив. Андрей сам в него почти не верит, и, судя по шумному Михиному вздоху, он тоже. Поживем, увидим, решает Андрей. Главное, что поживем. *** Об обещании, данному Михе перед больничкой, он вспоминает только к октябрю. К этому времени жизнь становится рутинной и почти терпимой — Миху передают по круговой поруке, Андрей больше остальных поручается, но где-то жить, жрать, оплачивать терапии и таблетки с чего-то нужно, так что приходится работать. Как раньше и правда не получается. Всякая попытка Андрея коснуться Михи так же, как он касался его в ту неделю, заканчивается Михиным раздражением и долгими перекурами на балконе. Андрей — не пубертатный подросток, он до Михи не доебывается, потому что ему нужно что-то конкретное, просто хочет понять, как их отношения теперь называются. Особенно сложно, потому что и раньше этим отношениям имен не давали, но теперь совсем какая-то хуйня выходит. Андрею не то, чтобы прям нужно это самое, романтическое и с тварями в животе, он и просто здоровому Михе рад, но не чувствовать себя продинамленным не выходит. А оттого и задумывается иной раз, по вечерам намывая посуду, а не поторопился бы он с Агаткой? С собственной совестью он бы к согласию не пришел, но забылось бы со временем. Гаденькие мысли, он сам знает. Но поделать с собой ничего не может. Они с Михой, вроде, и живут в одной квартире, но все по разным углам и в разных мирах, и Андрею никак не удается найти ту ниточку, которой заново все воедино связать можно. Бессилие выматывает, выматывает работа, долги, выматывает Михина вечно хмурая, недовольная рожа. Бесперспективняк выматывает так, что по утрам не хочется просыпаться, а по ночам не получается уснуть. Кстати, спят они вместе. В одной комнате, в смысле. У Михи вместо матраса теперь приличная кровать, а Андрей, словно псина в углу, ютится на том же старом матрасе, на котором они трахались до звезд в глазах, и на котором Миха упарывался. — Ты плохо выглядишь, — говорит Агата, когда Андрей приезжает к дочкам. — Ну и видок у тебя, — говорит Вахтанг, когда они приезжают на саундчек. — Андрюх, ты, кажется, стал на пару десятков пикселей тоньше. Как оно, родной, живой? — говорит Шура, когда они созваниваются. В середине октября, в очередной раз пялясь в потолок ночью, Андрей решает — пора что-то менять. Возможность подходящая, у них гастрольный перерыв в две недели вот-вот начнется, можно собрать вещи и рвануть куда-нибудь. Перемена места им обоим должна пойти на пользу. Уже через пару дней у него на руках билеты на поезд и забронированный номер в санатории в Анапе. Туда, правда, все больше с детьми ездят, но им с Михой самое то. Да и народу в октябре не так много. Миха новость воспринимает в штыки. — А меня, блять, спросить? Я тебе не собачка твоя, чтобы со мной, как с ручной кладью. У меня тут… — Все твое лечение там тебе организуем. Давай, Мих, я же обещал тебе, что как выйдешь из больнички, свожу тебя на море. Вот, выполняю обещанное. Миха открывает рот, наверняка собираясь огрызнуться в очередной раз, но потом замолкает. — Помнишь, значит? — Ну, конечно! — пиздобол из Андрея так себе, но в этот раз он и не врет почти, так, приукрашивает. Но на Миху это, на удивление, работает. Он смотрит на Андрея долгим, внимательным взглядом, потом кивает. И после этого прекращаются всякие споры. Споры, может, и прекращаются, но и ничем новым их жизнь не разбавляют. Миха не выглядит взбудораженным поездкой, живет как жил, шатается по углам, читает книжки, ходит в поликлинику, пьет таблетки и много спит. Андрею такой роскоши не позволено, перед отпуском дел, как обычно, становится, головокружительно много, и в день отъезда Андрей обнаруживает себя уже на вокзале, и только тогда выходит из режима автопилота. Алла, заботливо согласившаяся их подвезти, желает им хорошего отдыха, а Андрей вдруг понимает, что и сон в поезде примет за благо, если уснуть все-таки получится. То ли привычка спать в поезде срабатывает, то ли он себя измотал до такого состояния, но стоит ему закинуть тушку на полку, как его отрубает. Да так качественно, что он и про постельное белье забывает, и про еду. Зато просыпается посреди ночи, по уши закутанный в плед. Дезориентированный, он по кусочкам восстанавливает события прошедшего дня, и когда точно убеждается, что упал — как был, то на Миху, на соседней полке похрапывающего, смотреть боится, мало ли — спугнет сновидение. Страшно хочется курить. Тихо, чтобы не разбудить Миху, Андрей соскребает себя с места и плетется в тамбур. Пейзаж за окном привычно-однообразный, милый сердцу, привыкшему к таким путешествиям — деревушки да березки-елочки-сосенки. Степи начнутся нескоро, двое суток все-таки ехать. Андрей прикуривает и залипает в окно. Медленно тлеет сигарета. Андрей прислушивается к себе и чувствует, как что-то в районе желудка, даже чуть выше, там, где начинают расходится ребра, медленно расслабляется и позволяет вдохнуть глубже. — Выспался? Андрей вздрагивает. У Михи голос со сна хриплый, волосы растрепаны. Он с завистью смотрит на сигарету Андрея, но даже тяжечку не клянчит, просто становится рядом и залипает в окно. — Да, это, наверное, инстинкт, как у собаки Павлова. Раз в поезде, значит спать. Миха ухмыляется и кивает. Конечно, кому как не ему знать. Андрею страшно хочется сделать какую-нибудь пакость — положить Михе голову на плечо, прижаться поближе, чтобы ощутить тепло. Без пошлого контекста, просто по-человечески, ощутить, что Миха живой, что он рядом, чтобы хоть что-то сказало ему, пусть и невербально, что он со всем справится. Но вспугивать Миху, такого, который сам первый редко идет на контакт совсем, не хочется. Так что Андрей просто бодает его коленку своей и тут же убирает ногу. Миха вздыхает. — Андрюх, я… Спасибо, на самом деле, что поехали. Мне, наверное, надо было. — Мне тоже. — Я тебе сейчас скажу кое-что, только ты хлебало завали, не перебивай, понимаешь? Лучше вообще ничего не говори. Андрей не то, что хлебало заваливает, он вообще дышать перестает. — Я там, ну, в больничке, много думал. О всяком. О том, как вообще так получилось, ну, то, что получилось. Короче, я сомневаться начал, что мы все правильно затеяли. Не в сказке же живем. Сашка то, Лось, прав, ебанет так, что не переживем. Не переживут. Какая, однако, сраная ситуация. Отдельно не переживут, вместе не переживут, а расцепляться нельзя. Вот и думай, что делать. — Я, бля, не знаю, как правильно. Вот ты знаешь? Андрею хочется заглянуть Михе в глаза, сказать: «Да, Мих, знаю, мы же панки, как хотим, так и правильно», но он делает затяжку и молчит. Это, получается, он снова на себя ответственность возьмёт, а если все-таки ебанет, будет очень легко найти крайнего. Снова быть крайним Андрей не хочет, устал как ломовая лошадь во все подряд с Михой впрягаться. Такое решение он за него принять не может. — И я, Мих, не знаю, как правильно. Самим надо решить, надо оно или нет. Миха рядом шумно вздыхает. — Ты, это самое, скажи мне, как решишь, добро, Мих? — Только если ты первый решишь, меня не жди, руби правду. Добро? — Добро. Больше к этому разговору они не возвращаются ни в поезде, ни потом, когда заселяются в гостиницу. *** То ли нарзан по утрам и море до обеда так Михе идут на пользу, то ли пятиразовое питание в купе с лечебными процедурами, но Миха оживает. Они даже общаться начинают, ну, нормально, все еще обходят острые углы одной конкретной болезненной сферы, но все начинает налаживаться. Они встают утром под пионерскую трубу детского лагеря напротив, идут пить минералку, потом сытно завтракают и идут на пляж. Вокруг — пенсионеры да редкие мамы с детьми-дошкольниками, Андрею так даже спокойнее, Миху бдеть не нужно. Разнообразие добавляют местная молодежь, выбирающаяся на пляж по пятницам и на выходных. Миха даже порывается к ним дурковать, но сам же тормозит, боится, что узнают. Андрею, в общем, все равно, узнают, или нет, но лучше бы действительно нет, их размеренный темп жизни его вполне устраивает. Наверное, они действительно постарели. Раньше все норовили утопить друг друга, девчонок кадрили, медузами кидались и сомнительные чебуреки жрали до отвала — теперь размеренный брасс до буйков и обратно, книжки и паровые котлеты на полдник. Теперь нельзя пить и бодаться коленками под столом. Одно остается — они обгоревшие и почти счастливые. Оттого и отпуск пролетает незаметно. За два дня до отъезда, в пятницу, Андрей, придремавший на теплом солнышке, просыпается, потому что слышит знакомый гитарный мотив. Молодежная компания недалеко от них подбирается ко второму куплету «Лесника». Миха садится на своем шезлонге, смотрит в их сторону, и Андрей невольно ожидает едкого комментария в сторону остопиздившей песни, но вместо этого Миха оборачивается к нему, полный энтузиазма, и тычет пальцем в сторону компании. — Андрюх, пойдем, покажем, как надо! Тут же все мимо нот! Предложение заманчивое. Андрей чешет облезающий подбородок, любуется Михой, вдруг помолодевшим, и понимает, что Михе, наверное, очень всего этого не хватает — внимания, в смысле, концертов, драйва. Очевидная, вроде, мысль, но почему-то доходит только сейчас. И все-таки… — Погоди, Мих, давай еще вот так полежим, послушаем. Подумаешь, криво играют. Главное, что наше и с душой. Миха в ответ только громко сопит, не согласен, но возразить ему нечего. Андрей оглядывается, чтобы убедиться, что до них нет никому дела, а потом как бы невзначай касается мизинцем ребра Михиной ладони. Миха тут же пытается убрать руку. Андрей не настаивает, но и убирать руки нарочно не собирается. — Вот что ты начинаешь, блин. — Да хорошо мне просто. Солнце, музыка наша, ты живой. Хорошо. Миха смешно съезжает по шезлонгу и зарывается ногами в песок. — Слушай, Андрюх, а мы с тобой сможем выступить вместе? Как приедем? Миха впервые его о концертах спрашивает. Андрей знал, что у них с Сашкой Леонтьевым разговор какой-то серьезный был, как с больнички вышел, но ни он, ни Сашка так подробностями и не поделились. — Я потом снова хочу театр попробовать, есть идеи. Но хочется, понимаешь… — Не вопрос, Мих, веришь, все устроим. — Верю, — ворчит Миха, но как-то по-другому, не с привычной уже затаенной издевкой. Андрей прячет глаза за очками и улыбается. А вечером, уже после ужина, Миха впервые — день первооткрывателей сегодня какой-то — за весь отпуск зовет Андрея гулять. Андрей предлагает выбраться все-таки на набережную, но у Михи на вечер, кажется, были другие планы. К маршруту тропы здоровья Андрей относится скептично, но молчит, боясь всякое Михино желание спугнуть. Идут долго и молча. Но тишина между ними другая, мирная, знакомая старушка с их юности, а не напряженное молчание последних месяцев в квартире. Когда они останавливаются на смотровой Андрей уже порядком вымотан подъемом в гору. Ему хочется сползти тихонько по бетонной стене ограждения и передохнуть, дыхалка совсем ни к черту, окончательно нужно бросать курить. А Михе, упырю, хоть бы запыхаться. Недавно еще планировал кони двинуть, а сейчас, вон, бодрячком, только раскраснелся весь. Андрей уже планирует свой план в действие привести, когда Миха окликает его, замерший над ограждением. — Андрюх, гляди, море. Андрея всем своим поэтическим нутром готов на эту красоту посмотреть, но под ногами ни красивых барашков, ни веселой ряби — нефтяно-черной прилив облизывает крутой берег внизу. Андрей собирается шутить про Черное море, мол, вот откуда название пошло оказывается, когда Миха, так на него упрямо не глядящий, трогает мизинцем ребро его ладони. — Всё, что между нами было, и у бездны вспомню на краю, — Андрей смотрит, распахнув глаза, как Миха, во всю мощь своих легких поет знакомые до боли строчки, и волосы у него на загривке встают дыбом. Судорожно, не понимая до конца, что творит, Андрей за Михину ладонь цепляется, сжимает, и Миха, наконец, поворачивается к нему. — В возвращение верю как в мечту, — там, на кваритре пели тихо, не уверены были еще, не знали, к чему приведет. Сейчас и Андрей поет так, словно перед ними многотысячная толпа. И все-таки он не способен сдержать вопросительной интонации. Он правильно Миху понял, или опять неверно считал сигнал? Миха — тревожный залом бровей, сгоревший на солнце нос и искусанные губы — коротко кивает, а потом дергает Андрея на себя. Оказавшись прижатым к тревожно вздымающейся груди, Андрей не задумываясь всем с собой к Михе прижимается, слов не находит и только рот глупо то открывает, то закрывает. Миха наверняка такой же, Андрею даже в лицо смотреть не надо чтобы это понять. Миха мелко подрагивает, жадно хватает ртом воздух, и Андрею очень хочется отстраниться, но лишь для того, чтобы в глаза, такие же темные, как море под ними, заглянуть. Но Миха так в него вцепился, что двинуться не выходит, зато можно просто стоять вот так, близко-близко, впервые за столько мучительных месяцев, слушать шум моря и чужое дыхание. Андрея опускает руки Михе на спину и сильнее втискивает в его в себя. Когда-то он пообещал Михе счастье. Кажется, его обещание начинает сбываться прямо сейчас.