Mon frère

Новый человек в Ланскне — всегда повод для пересудов. Особенно если этот новый человек — священник, да к тому же в глухой сутане и с торбой вместо чего-то сколько-то пристойного. Потому новое лицо на утренней Мессе, смиренно торчащее носом в затасканном Миссале, успело порадовать примерно половину горожан. Рейно не рад этому пришлому священнику. Абсолютно. Проповедь, составленная с вечера, короткая и строгая, как, в целом, все его проповеди с той злосчастной Пасхи. Он просто берет одну из заповедей или пару абзацев Писания, и разбирает их смысл в качестве наставлений для паствы. Не придерешься даже при желании. Сейчас не придерешься. Его все-таки решили заменить, да? Месса подходит к концу. Рейно даже не надеется, что этот уйдет своей дорогой. Не с его, Рейно, везением. — Вы отец Франсис Рейно? Рыжий священник поправляет очки, пытаясь уложить Миссал на привычное место в сумке. — Меня прислали помочь вам. Я — Поль Бурдле. На ум приходит очень грязное ругательство. Рейно, естественно, не произносит его даже в мыслях. — Рад познакомиться, — сообщает с каменной вежливостью, едва уловимо морща нос, как кот, на чью территорию вошел чужак. — Мне не требуется помощь. Но располагайтесь, хотя церковный дом невелик. И занят им, вообще-то! Уступать свою кровать Рейно совершенно не желает. — Нет-нет, я найду где остановиться. Я рано приехал, успел посмотреть городок. У вас... Хорошо. Поль улыбается, щурится сквозь стекла. — Я вижу, у вас и храм хороший. Только вот статуям не повезло, наверное, перед Пасхой дел было много... Ветошь и ведра в ризнице, верно? Он издевается? Даже если ему не пересказали все в красках здесь, он должен знать, почему его сюда послали! Рейно краснеет от стыда и гнева, но кивает. — Да. Сам идет туда. Он не позволит хозяйничать в его церкви. Пусть даже в смысле уборки. Хочет — пусть помогает. Ветошь, вода, умелые руки, закрученные повыше рукава. Поль работает с удовольствием, аккуратно вытирает лица статуй, забирается кончиками тряпок в кудри и складки одежды. Особенно старается со статуей святого Франциска — ей дольше, чем остальным, не доставалось внимания. — Вот ведь шутка — птицы у вашего святого тезки гипсовые, а напакостили как живые. Очки на время работы ложатся в карман сутаны, без них лицо выглядит совершенно беспомощным. Рейно молча протирает витражи — этот, по ощущению, если упадет с лестницы, разобьется насмерть, рассыпавшись на веточки. Он терпеть не может своего святого покровителя. По крайней мере, эту его скульптуру. Святой выглядит слишком глупо, живым объяснением, почему над церковью, над самим Рейно могут смеяться. Церковь не должна создавать такого впечатления! Поль оттирает грязь и какие-то потеки со статуи, гладит птицу на руке святого привычным жестом человека, не раз лазавшего на голубятню с приютскими. — Ну вот, остались только Габриэль и Дева Мария. Поль возвращает очки на привычное место и вылезает из ботинок, вставая на скамью, с которой можно достать до статуи архангела, а потом залезает и на спинку. Что ж, если он так упорно хочет свалиться откуда-нибудь, Рейно не станет его останавливать. Не собирается. — Слезьте, — требует, поджимая губы. — Или возьмите швабру и дотянитесь ей, а не занимайтесь акробатикой без страховки. — Скамья крепкая, а я легкий, — придерживаясь за постамент статуи, Поль поворачивается на голос брата в служении. — А вы их обычно... Шваброй? Еще и вертится. Самоубийца. Кого к кому послали. Или это недоразумение — ему взамен?! Признаваться, что чаще шваброй, стыдно. — По-разному. Пусть делает, что хочет. — А мне статуи обычно стыдно шваброй. Это всё таки святые, хоть и такие. А витражи — только шваброй и получается, роста не хватает. Поль вытягивается на носочки, стараясь достать до верха крыла и громко чихает, вцепляясь обеими руками в постамент. — Извините. Рейно резко выдыхает, закатывает глаза и спускается с лестницы. Становится на пол рядом. — Слезайте, — повторяет. — Я протру. Он упадет или сам, или вообще с куском старой статуи. Это не то, что Рейно нужно после этой проклятой Пасхи, чтобы тут еще приехавший священник убился! — Нет, не стоит, я справлюсь! Поль частит и выравнивается на опоре. Вот, взялся помогать, а вместо толка чуть статую не уронил, мышонок летучий... Гневаться — грех. Он запомнил это. У этого потом бывают... Последствия. Рейно очень долго выдыхает. — Пожалуйста. Протрите пол. Например. Что угодно, где он не убьется. — Я сейчас закончу и спущусь. Тогда Дева Мария на вас, — Поль кивает и с удвоенным усердием принимается за перышки и запыленный затылок статуи. В чистом виде благовествующий ангел похож на самого себя уже больше, а за его ногой обнаруживается тихонько запрятанная туда пустая пачка от чего-то съестного. Её Поль суёт в карман, как будто нет ничего естественнее, чем ныкать в доме Божьем мусор на высоких постаментах, и слезает. — Ему бы лилию подклеить... А то облетит кому на голову Боже, дай мне терпения. Хотя ты, конечно, не дашь. Не мне. — Подклею, — мрачно обещает Рейно и сам лезет на скамью. Ему хотя бы на спинке балансировать не надо, и так дотягивается. Епископ послал этого в качестве испытания наверняка. Если не на замену сразу, но тогда не стали бы издеваться и мучить этим «в помощь», верно? Значит, нужно доказать, что Рейно может управлять своим приходом. Быть достойным сана. Даже если для этого требуется страховать самоубийцу на скамеечке. — Спасибо, — благодарность звучит абсолютно искренне. Когда его послали в этот приход «в помощь» из родного Люмье, он, честно говоря, пропустил мимо ушей все нелестные комментарии об отце Франсисе, посчитав, что увидев его сам, куда лучше разберется. К тому же, в Люмье он когда-то тоже попал таким же путем... А потом остался, на столько лет остался. Рейно эту благодарность игнорирует, хмуро протирая от пыли Деву Марию. Ладно, это осмысленно — прихожане должны видеть церковь в лучшем виде, а он ее в самом деле несколько забросил. Недопустимо. Ты бы осудил меня за отчаяние, mon père, и был бы прав. Ты всегда прав. Закончат и можно будет уйти. Рейно не собирается встречаться с этим человеком до следующей мессы. Шваброй Поль работает не менее деятельно, оттирает привычное и натоптанное, с удивлением обнаруживая нацарапанное и едва ли не выжженное на некоторых скамьях. Кому-то явно скучно на службах... Все, достаточно. Рейно слезает со скамьи, возвращается к витражам. Закончив и с ними, складывает стремянку, стоит вместе с ней, хмурясь. Уходить первым, оставляя этого в церкви, он не будет. Ступени у алтаря, кафедра, на которой вместо привычной книги лежат распечатки, у самого алтаря, куда Поль заходит, робея. Отсюда и храм выглядит иначе, и самого себя видишь иным... Он осторожно касается камня кончиками пальцев. «Здравствуй?» Ненормальный. То есть, блаженный. Ладно. Рейно просто подождет еще. Затверженная ещё в семинарии молитва течёт почти беззвучным шепотом, а Поль всё же возвращается к уборке. Тут, в отличии от зала, почти нет грязи, только пыль, и всё, поэтому довольно быстро он спускается по ступеням с ведром и шваброй, не забыв поклониться алтарю. — Сейчас ваш храм чем-то похож на тот, где я служу. Такой же светлый. Надеюсь, уж простите, что я здесь ненадолго, у меня там приют, дети... Рейно дергает уголком губ. А как он надеется на это! — Есть условие, при котором вы уедете? — спрашивает прямо. — Когда у вас на приходе снова будет порядок. Я не слишком внимательно слушал о том, что именно случилось в Ланскне, мне показалось, что это будет правильнее узнать от вас и тех, кого это впрямую задело. Рейно болезненно глубоко краснеет. Эта его непосредственная искренность омерзительна! — В приходе порядок, — говорит глухо, отвернувшись рывком. — Уже порядок. Жмурится, прижимает пальцами веки, будто у него резко заболели глаза. — Вы хотите, чтобы я вам все рассказал? — звучит сдавленно — от стыда и злости перехватывает дыхание. Не мог этот «помощник» заранее послушать инструктаж! — Вы простите, но... Не похоже на порядок. И вам самому, отец Франсис, тоже нехорошо. Поль смотрит внимательно сквозь свои толстые очки, глаза в них кажутся больше, а мягкая укоризна — проникновеннее. — Если вы не готовы об этом говорить, я не буду настаивать. Но сплетни и домыслы меня не устроят, между тем, чтобы не знать ничего и напитываться чужим злоязычием я выберу первое. — Что не похоже на порядок? — цепляется Рейно, резко выпрямляясь. — Они ходят к мессе, исповедуются, жертвуют достаточно для поддержания прихода. У нас все в порядке. Более или менее все. Не так, как было до этой женщины, но похоже на то. Она разрушила здесь все и вдобавок уехала! Рейно думал, что не сможет ненавидеть ее сильнее после Пасхи, но после отъезда смог. Она просто разрушила все, будто ребенок раскидал игрушки, и сбежала! Это до сих пор злит. — А ещё царапают всякую ерунду на скамейках, закинули архангелу Габриэлю коробку от сладкого на постамент, а на Мессе куда больше озабочены тем, чтобы она скорее завершилась, и перемывают кости вам и друг другу. Вы уверены, что это равновесно? Рейно высоко вскидывает голову, так, что ноют жилы на шее. — Я разберусь, — обещает. Потому что нет ничего хуже признания, что он не знал! Еще и коробка от сладкого!!! — Это коробка от шоколада? — спрашивает с такими омерзением и гневом, словно на постамент засунули если не самого Змея, то как минимум его Яблоко. — Нет, от какого-то печенья, кажется, — Поль достает смятую коробку из кармана и сверяется, — нет, от конфет. Les fruits de mer... Ракушки. — Да они!.. — Рейно проглатывает гнев, буквально задыхаясь от него. Еще и эти конфеты! Эти! Ненавижу!!! Ты! Ты! Ты уехала, а здесь осталось это! Проклятая женщина, дщерь Евы, ненавижу тебя!!! Почему-то этой ненависти при всем том не достается ни Жозефине, ни самим детям. — Вижу, у вас к этим конфетам что-то личное, как и к шоколаду, отец Франсис... Поль опускает голову, отводит глаза почти профессиональным движением — зачем мятущейся душе свидетель? А потом, придерживая другой рукой древко швабры, кладет ладонь на плечо собрату. Рейно судорожно вздрагивает, только страшным усилием воли не позволив себе сбросить эту руку. Стискивает зубы так, что от этого больно. Дышит носом так часто и глубоко, что трепещут ноздри, но заставляет себя замедляться. — Простите, я забылся, — едва заставляет себя говорить нормально, а не рычать и не шипеть. — У нас был… Не «у нас» был инцидент. У тебя. Mon père, что я могу? Что мне делать? У меня отберут приход, если я не возьму себя в руки, но я не могу!.. Рейно качает головой, отворачиваясь, отступая все же из-под руки. Проиграл. — Вы меня простите, — Поль осторожно убирает руку и машинально накручивает на палец кончик хвоста, собранного на затылке. Это слишком яркая реакция, такое чувство, как будто своим вопросом и попыткой поддержать он попал точно в чужую рану, при том идеально точно и сразмаху... Шоколад, говорите? Да, в рассказе о положении дел в приходе это звучало. Шоколад, магазин-кафе, его хозяйка... — Я не хотел вас ранить, отец Франсис. Я лучше унесу инвентарь, вылью воду и пойду. У вас, наверное, и без меня достаточно дел. Рейно резко кивает. — Увидимся на мессе. А потом сидит дома, и умыться ледяной водой не помогло. Сверлит взглядом побелевшие конфеты, которые так почему-то и не выбросил, хотя давно попробовал одну и был до странного глубоко обижен. Выходит в сад. Его он тоже несколько запустил. Стыдно. Следующую мессу он проводит практически в полуприсутствии, впервые за время не составив даже черновика проповеди. Говорит что-то про сад, который можно прополоть и разбить заново, и, честно, старается не слушать сам себя. Он ненавидит читать проповеди экспромтом. До вечерней Мессы отец Поль успевает обойти большую часть городка, познакомиться с местными жителями, дойти до открытого кафе и волей-неволей наслушаться историй и про речных цыган, и про шоколадницу, и про противостояние между её хозяйкой и месье Рейно, и про мадам Арманду, и, конечно же, про памятную всему городу Пасху... Картина складывалась не слишком хорошая. На вечерней службе он позволяет себе не слишком достойное и куда больше следит за людьми, чем за ходом Мессы, память позволяет не ошибаться, а внимание... Он прислушивается к Евангелию и проповеди и вытаскивает себя из любопытного наблюдения, когда вся церковь опускается на колени в первый раз, так правильно. Однако, как и утром, ни к исповеди, ни к причастию он не подходит. Рейно и не ждет, что отец Поль — надо смириться с его существованием — подойдет. Занимается своей паствой, слушает обычные исповеди. Необычные. После той Пасхи… Все преломлено о ту Пасху. Он сидит в уже пустой исповедальне, словно от этих минут может что-то измениться. Потом встает. Выходит. — Добрый вечер, — здоровается устало. Чего от него сейчас хотят? Поль щурится против света, подходит ближе к конфессионалу. — Добрый вечер, отец Франсис. Ваша проповедь на этой Мессе была очень интересной. Я хотел узнать, во-первых, есть ли при приходе воскресная школа или что-то такое, а во-вторых, чем, кроме бытовых рутин, я могу быть вам полезен. Меня, всё же, для этого прислали, а не на радость вашим прихожанам... Рейно морщится слегка, но даже не просит звать его месье Рейно, как все, а не по имени. Прицепится же наверняка, и да, положено вот так… Плевать, что Рейно ненавидит свое имя. Еще и проповедь не то похвалил, не то поругал, непонятно. — Воскресной школы нет, есть обычная, — отвечает с выдохом. — Я не знаю, чем вы можете быть полезны. Я привык управляться один и не могу придумать дела для второго человека. — А как, в таком случае, у вас готовятся к Конфирмации дети? В приходе Святой Катерины, откуда отец Поль приехал, ситуация была ровно противоположной — отдельная светская школа в поселке так и не появилась, а при храме учились и приютские, и домашние дети, там же, помимо общего образования, собрались и кружки, и дискуссионный клуб... Но это всё было инициативой отцов прихода, а вот подготовка к Конфирмации, Браку, беседы для родителей... Неужели этому приходу они не нужны? Или они не нужны месье Рейно? — Я провожу беседы с детьми в нашей школе, — объясняет Рейно. Это что, так сложно? Очевидно же все. Зачем вообще нужна еще и воскресная школа, будто не хватает ему со взрослыми проблем. Пусть родители занимаются своими детьми. — Но разве это разрешено в светской школе, или уже я слишком сильно привык к своей прихрамовой? — У нас хорошие отношения, — лаконично отвечает Рейно. Что еще от него хотят? То, что он должен делать, он делает. — Вы мне не ответили. Поль качает головой, металлическая оправа очков бросает солнечных зайчиков. — У нас разрешено, — устало уточняет Рейно. Спрашивает уже вслух: — Что вы от меня хотите? Я выполняю свои обязанности. — Отец Франсис, вы от меня отговариваетесь с таким пылом, как будто видите во мне то ли экзаменатора, то ли захватчика. Поверьте, я не имел в виду ничего дурного... Рейно морщится. — Вы для меня и есть как минимум экзаменатор, — говорит резковато. — А как максимум замена. Иначе вас бы сюда не отправили. — Так вы думали... — Поль несколько секунд ошалело хлопает глазами, — Ради Бога, простите меня за невольно принесенные печали. Я ни в коем случае не собирался вас здесь заменять. Меня прислали именно как помощника, на иное я бы не пошел. Поль в недоумении — если отец Франсис уже не первый год окормляет Ланскне, насколько же сильно по нему ударила история с хозяйкой шоколадницы, раз он настолько не уверен в своём месте? А сам Поль, епархия, конечно, может указать сделать многое, но чтобы он по доброй воле променял Святую Катерину на Святого Иеронима? Рейно только дергает уголком губ, отворачиваясь. Что бы этот человек ни думал, у епископа может быть другое мнение. — Так что вы от меня хотите? Я не нуждался в помощи никогда и не знаю, что могу вам поручить. — Для начала, на меня вполне можно сгрузить приходскую документацию, подготовку храма к службам и прочие безрадостные обязанности. А когда мы с вами узнаем друг друга, а я познакомлюсь с вашим приходом, можно будет договориться о чем-то большем. — Хорошо, пусть будет так. Честно, он очень хочет отделаться от этого человека и уйти к себе. Устал. Если у него хотят забрать часть обязанностей, он не может запретить это. «Не собирается заменять». Рейно жмурится. Да без разницы. Он не может быть лучше, чем он есть. Он делает достаточно, он выполняет свои обязанности! Но это уже неважно. — В таком случае до встречи перед утренней Мессой. И, доброго вечера, отец Франсис. Отец Поль с улыбкой крестится на распятие над алтарем и уходит. Место для ночлега уже найдено, как и план на следующий день — школа и Мимозы. Рейно идет домой. Нужно написать черновик проповеди. Не так сложно — дата, соответствующий святой или отрывок из Евангелие, оформить в наставление. Он давно не пишет проповеди, вкладывая в них всю душу. С Пасхи не пишет. Будто нечего вкладывать. Раздеться. Вымыться. Почистить зубы. Потолок над кроватью изучен до мельчайшей трещины, а во сне его всегда преследует запах шоколада, запах, от которого подводит желудок, запах, который доносится через всю площадь. Вкус горького кофе. Алая юбка. Смеющиеся лица. Утром он умывается ледяной водой и идет в церковь. Помогают ему готовиться к мессе или нет, это ничего не меняет в распорядке дня. Все нормально. Он все еще покупает багет в булочной и овощи рядом. Сейчас не пост, но он отвык от мяса. Мимо шоколадницы проходит быстро, опустив голову. Будто — будто? — признав поражение. Как он ненавидит эту женщину! Все нормально. Все как обычно. Дни похожи друг на друга, и это хотя бы немного успокаивает. Помощь с подготовкой храма утром, присмотренное раньше место, откуда распятие видно лучше, чем чужие затылки. Молитва, привычная, как дыхание. Днем — школа, мадам Дру и неловкое обаяние больших очков и растерянной искренней улыбки. Расспросы о детях, рассказы о детях и приюте, осторожные вопросы о лекциях месье Рейно. Да, именно месье — Поль замечает, что по имени его не называет никто. Месье Рейно, месье кюре... Даже странно. Вечерняя служба, дремотные лица взрослых и откровенно скучающие редкие детские. Одна из идей оформляется к концу богослужения, и в комнате, которую рыжему священнику предоставили, долго горел свет. Новое утро, зевающий в рукав Поль раскладывает песенники, подкладывает в часть из них записки. Детские открытки, для младших школьников — со стихами и задачами, для более старших — что-то посложнее. Он готов к тому, что рукописные творения отправятся в помойку, но, быть может, не все? После этого — автобус в "Мимозы", следующую точку разбирательства с темными пятнами последних месяцев в Ланскне. Или не только месяцев, но и лет? Разговоры, записи в блокнот, спокойный голос и готовность уделять время и внимание старикам. И слушать, всё, что захотят сказать, а потом ещё немножко больше. На вечернюю службу он опаздывает, проскальзывает только к Евангелию. Рейно не может не знать, что отец Поль уезжал в «Мимозы». В Ланскне свежие сплетни найдут тебя, даже если ты заткнешь уши, а Рейно не пытается их затыкать. Привык. Частично бывает полезно. Это его паства, о ней стоит знать все, даже когда не хочется, и не всегда довольно исповедей. Странно, почему он чувствует себя таким усталым? С тех пор, как этот священник приехал, стало так. Потому что нельзя жить, как прежде, вероятно. Нужно учитывать новое — еще одного человека. Новые люди никогда не приносят добро в Ланскне. Исповеди кончаются. Рейно выходит, смотрит на оставшегося человека. — Добрый вечер. — Добрый вечер. Простите, что опоздал на службу, автобус подвёл. Поль поправляет волосы, подтягивает разболтавшийся хвост на затылке. — Вам передавали добрые слова из пансиона и очень обрадовались, что я приехал. Старикам нужно пастырское участие. — Я езжу к ним раз в две недели, — хмурится Рейно. — Временами чаще. На его взгляд, этого достаточно. — Да, мне об этом сказали. Некоторые жители даже огорчились, что кто-то чужой приехал. По вам скучают. О том, что были те, для кого новый священник в «Мимозах» — радостная новость, говорящая о том, что «сухаря Рейно выставили», и тем более о стариковском смехе «одного ворчуна на кафедре пережили, и другого переживем!», он, разумеется, умалчивает. — Я приеду, — коротко отзывается Рейно. Ждет продолжения. Что еще ему там сказали и что теперь от него хотят? — Кажется, я снова вас задел... — Поль качает головой. Вот и снова, не хотел ничего дурного, только разобраться и поговорить со старшим поколением местных жителей, а вышло... — Простите, а поминаемый вами за Мессой Антуан, это тот священник, к которому вы ездили в «Мимозы»? Разве он успел что-то сказать о нем?.. Рейно хмурится, но отвечает ровно о том, о чем, скорее всего, его на самом деле спрашивают: — Отец Антуан был моим исповедником. И предшественником. И да, я часто навещал его. — Это же очень хорошо, что у вас была такая возможность. Я настоятеля храма в родном городе последний раз видел пару лет назад, и очень рад, что застал в живых — он был очень стар, а мне тяжело было найти время добраться. Поль вздыхает, поправляет очки, трет сгибом пальца натертую переносицу. — И сейчас, после его смерти, вам приходится ездить в другой город, если вы одни на приходе? Найти священника, которому удастся довериться, с годами всё сложнее. Рейно моргает. Осознает — вопрос о том, кому он исповедуется. — Да, — отвечает коротко. «Да, сложнее», и я вообще не собираюсь этого делать. Мне довольно того, как я могу исповедаться тебе, mon père. Если (наверняка) отец Поль поймет как «да, приходится ездить», это не проблема Рейно. — Тогда скажите, пожалуйста, к кому бы вы посоветовали обратиться? Я понимаю, это звучит не лучшим образом, но вы, думаю, согласитесь, что в нашем случае так будет лучше. Мой исповедник не признает таинств по телефону, а отпадать от них потому, что сейчас служу здесь, очень не хочется. Рейно резко выдыхает, морща нос. — Я не могу вам никого советовать, — говорит недовольно. Загнали в угол. — Я не нашел того, кому хотел бы исповедоваться. «И не искал. И не собираюсь». — Но как же вы... — Поль хмурится недоуменно, а потом сознательно расправляет лицо. — Простите, я был груб. — Ничего, — резко качает головой Рейно. Заставляет себя улыбнуться. — Это естественный вопрос. На который ты не закроешь глаза, так? И мне придется… Передергивает от мысли исповедоваться кому-то другому. — Я могу вас понять, терять важного человека тяжело, и тем более тяжело терять исповедника, знавшего вас многие и многие годы. Поль отводит глаза, придерживает очки за порядком латаную дужку. — Он был мне ближе родителей, — не зная, зачем, говорит Рейно. Передергивает плечами, резко возвращаясь к делам: — Я не могу помочь вам с выбором, к кому ездить. Что еще от него могут хотеть сегодня? Все, достаточно, ты знаешь и это. Ты уже все про меня знаешь, хватит!.. Хватит. Есть тот страх, который хочется оборвать, даже если это значит, что случится именно то, чего ты больше всего боишься. Поль кивает, прикрывает глаза на мгновение. «Вечный покой даруй, Господи, усопшему Антуану, и да покоится он в мире. Аминь.» — Простите, что потревожил вашу скорбь по человеку, который так много для вас значил. Я сам разберусь со своими сложностями. — Ничего страшного, — вежливо отвечает Рейно. Ждет еще мгновение. Сообщает, хмурясь: — Я собираюсь привести храм в порядок и отправиться домой. Если у вас нет других вопросов. — Давайте я помогу, с подготовкой не успел... И руки не лишние. Помимо доброго побуждения, Поля сейчас ведет и любопытство — нашли ли и забрали ли имеющие детей семьи его подарки? Рейно не видит смысла спорить. — Хорошо, помогайте. Уходит сразу прибрать алтарь, оставляя этого человека заниматься чем угодно еще. Почему нельзя было просто оставить его в покое?! Но нет, прислали этого… отца Поля, агнца Божьего, будто он сможет понять Ланскне! Этот город… Этот город. Может быть, это Рейно всегда в нем ошибался? Он закрывает глаза с выдохом и выкидывает все это из головы. Поль качает головой и принимается за работу. Собрать песенники, проверив, на месте ли открытки. Чаще на месте, только пара-тройка отсутствуют, но где-то подогнут уголок, на других — отпечатки смазавших ручку пальцев... Значит, идея не провалилась. Слава Богу. Значит, на будущей неделе нужно будет написать и нарисовать ещё порцию. Сложить подушечки для коленопреклонений, выгнать из-под одной из лавочек завалившийся туда портсигар, и всё. — На будущей неделе я снова поеду в «Мимозы» — сотрудницы хотели поговорить, им едва ли легче, чем их подопечным, и я согласился помочь. Могу пройтись и по насельникам пансионата, собрать поминовения. В моем родном городе и у нас, в Люмье, на Святого Витта отдельно молятся об усопших, можно будет, если вы не против, и здесь сделать так. Думаю, каждому найдётся, кого вспомнить. Рейно вздрагивает и тут же болезненно сильно расправляет плечи. Этого он не знает. Это невозможно было узнать!.. Верно ведь? Да, верно. Стыдно так дергаться, только сам же рождаешь подозрения. Это ты при мысли об усопших вспоминаешь речных цыган, а не приличных людей. Ты не мертв для меня, mon père. Вот и все. — Я не против. Почему всюду, куда только не тянется этот священник, он так точно попадает в боль или страх? — Спасибо вам. Я подготовлю эту службу, или вы предпочтете провести её сами? Болезненные движения месье Рейно... отца Франсиса, в отличии от местных жителей Поль даже мысленно предпочитает звать собрата священника по имени, относятся разумом скорее к и без того задетым болезненным воспоминаниям, а потому не выглядят странными. — Сам. — Надеть что-то приличное на лицо. — Я предпочел бы провести ее сам, спасибо. Не должен считать искуплением, он уже получил отпущение грехов за ту ночь, но этот яд все равно просачивается в мысли. И он в любом случае не собирается никакую службу перепоручать пришлому священнику! — Простите меня, я, возможно, снова покажусь бестактным... Почему я вам так неприятен? Или вы считаете, что после знакомства с вашей общиной и теми историями, которые рассказывают люди, я решу всё же отбить у вас этот приход? — Неверно называть это словом «отбить», — хмурится Рейно. — Но я не хочу… не хотел бы никому перепоручать службы в этом храме. Простите, в Ланскне всегда насторожено относились к чужакам, а я вырос здесь. — Перепоручать... Вы выбрали интересное слово. Я надеялся на совместное служение, ту самую помощь, с которой ехал. Но вы ведь и об этом не подумали, верно? Неловко. Приходится признать: — Не подумал. Я никогда не проводил службы не один. — Рейно дергает плечом. — Если вы хотите, хорошо. — Да, хочу, и — я заметил. У вас даже министранта нет, хотя мальчишек-подростков, которые бы подошли, хватает. Вы... Несколько сторонитесь людей, верно? — Нет, ничуть, — с искренним удивлением возражает Рейно. — Я нормально общаюсь с людьми и как с паствой, и как с соседями. Я не мог бы не говорить с ними, в конце концов. — А по-моему, у вас прекрасно получается не говорить с ними без жесткой необходимости. Рейно раздраженно пожимает плечами. — Поддержать беседу, покупая продукты, я могу, на дому своих прихожан я тоже посещаю и нормально веду разговор. Никто не выказывал желания как-то еще со мной общаться. «И слава Богу», достаточно отчетливо написано на лице. — Чтож, вы отлично справляетесь с задачами здорового школьника, — фыркает Поль. — Mon frère, вы выглядите усталым, издерганным человеком с не самой легкой судьбой и высокими требованиями к себе и другим. Это хорошо защищает от лишнего внимания. Рейно аж давится воздухом от услышанного, несколько мгновений смотрит растеряно, просто не в силах подобрать слов. Затем каменеет, выпрямившись. — Прошу прощения, у меня есть дела. Смею предположить, отличные от дел школьника. Разворачивается и уходит, предоставляя этому человеку беседовать с самим собой, раз уж у него такая нужда в разговорах — и оскорблениях. Поль качает головой — отец Франсис сейчас и правда напоминает школьника, точнее, кого-то из старших приютских, кому Поль в качестве одного из приходских отцов доставался уже поверх привычного уклада. Те вели себя практически так же, разве что на обеих сторонах была ещё и принадлежность к группе, а разъединял во многом и возраст. Только... Тем ребятам было по тринадцать-пятнадцать, а тут уже сформировавшийся приходской священник. Поль подхватывает торбу, с которой ездил в пансионат и выходит следом за месье Рейно. Время затихнуть и искать ключи. С этим человеком еще и приходится сосуществовать. Встречаться каждый день, сохранять доброжелательное лицо. Этого невозможно даже осудить! Идеальный агнец божий, сейчас он хотя бы не лезет под кожу, но этот постоянный взгляд из огромных очков невероятно раздражает. К счастью, несколько дней можно отделываться приветствием и прощанием, но позже приходится планировать службу — Рейно не проводил их с кем-либо и нужна определенная подготовка. Непривычно. Неудобно. Совершенно непонятно, зачем, и сильно отвлекает от процесса. Что ж, по крайней мере это... Язык не поворачивается назвать это службой, скорее шоу, общественное мероприятие, заканчивается. Привести церковь в порядок и уйти... А утром опять столкнуться с этим человеком. Рейно постепенно становится плевать на конкретный результат, только бы не видеть постоянно этого агнца! Для Поля же неделя становится жаркой. Подготовка храма утром и вечером, участие в уборке, новые рукописные открытки для маленьких прихожан и выписки к праздникам для подростков. В одном из песенников даже завязалась переписка — вместо открытки в нем обнаружился слегка коряво написанный ответ на прошлую и букет вопросов, на которые тоже нужно было ответить. А поверх — обойти и разговорить местных жителей, добраться до кафе месье Муската, найдя его не слишком приятным, и шоколадницы, которую теперь, как он успел узнать, вместо мадмуазель Роше держит Жозефина Бонне. «Я, конечно, не умею творить такую магию, как выходило у Вианн, зато помню, когда идут посты, варю крепкий бульон и немножко меньше раздражаю нашего кюре,» — смеется Жози, убирая волосы со лба под косынку и задвигая витрину с образцами фруктовых муссов. Полю она напоминает Грету, блудную монахиню с другой стороны Ла Манша, разве что постарше, а в остальном — почти сестры. Поездка в «Мимозы» за пару дней до Святого Витта, ворох записочек, уточнений, спутанных рассказов, сожалений, радостей, полуслучайная исповедь в прачечной... Поль приезжает последним автобусом и пару часов просто сидит на ступенях храма в обнимку с торбой и дышит, раскладывая по полочкам сумасбродный день. Служба на Святого Витта, неровная, неловкая, непривычная для мирян и с трудом проводимая двоими священниками. Для Поля это удивительно — сколько раз ему уже выпадало сослужить с другими отцами, сколько разных людей стояло с ним рядом у алтаря — и ещё ни с кем не было такого явного ощущения неуместности происходящего. Конец службы оказывается облегчением для обоих отцов, и Поль не скрывает этого. Собрать записки, их пеплом потом будут удобрены клумбы у входа, привычно обойти ту часть храма, которую ещё не проверил отец Франсис, и выскользнуть наружу, на воздух. До воскресенья и утренних колоколов Поль подчеркнуто не пытается разговорить собрата, выполняя работу, раскидывая открытки — теперь уже дважды в неделю — и уходя до следующей службы. В воскресенье уже на крыльце храма его застает звонок телефона. — Доброго утра, мадам. — Нет, ещё не помешали, всё в порядке. — Повторите пожалуйста... — Бернадетт? Да, помню, мадам в разных чулках и кокетливой шляпке. — Оу, вот как... Да, я обязательно уведомлю месье Рейно, если он не сможет — приеду сам. — Бог укрепит вас, Мари. До свидания. Боже, что происходит. Рейно слышит краем уха разговор, но подслушивать невежливо, поэтому делает вид, что не слышал. — Доброе утро, отец Франсис! — Поль убирает телефон в карман и подходит ближе. — Как хорошо, что я вас встретил сейчас. Мне звонила сиделка из пансионата, Мари Патрис. Её подопечная, Бернадетт, утром пережила приступ и очень просила вас приехать. Рейно хмурится, кивает. — Хорошо, после службы поеду. Или на автобусе, или попросит Клермонов отвезти его. — Спасибо вам! Поль широко улыбается как человек, которого в этот момент как минимум спасли. За что?.. Рейно пожимает плечами резко. — Пожалуйста, — и проходит в храм. Его, в конце концов, нужно готовить к службе. Поль ныряет в двери следом. Нужно положить очередной ответ в песенник и в целом заняться делами, в параллель поймав на дыхание по кругу: «Укрепи, Господи, в болезни дитя Твоё Бернадетт и помоги ей в тяжелое время». Обычная служба и автобус приходит вовремя. Рейно садится, глядя в окно, молча разговаривая со своим святым отцом. Mon père, направь меня, укрепи. Я знаю, мое место в Ланскне, но этот человек со своей улыбкой и огромными очками вытесняет меня. Он мешает, он лишний, но город — о, город! Он предает меня снова, обращаясь от строгости к сладости — даже когда она в речах, а не в шоколаде. Что мне делать? Я проиграл даже этой женщине! Она уехала не моими трудами. Что мне делать с этим человеком? Поль запрыгивает в автобус в последний момент, выбежав из аптеки. Конечно, везти лекарства в пансион для ухода за стариками кажется глупым, но вот платочки и надежное успокоительное себе... Бернадетт, бойкая, на свой лад старушка в вычурной шляпе и принципиально разных цветных чулках. Она уже пользуется коляской, а речь размазывается о расслабленную прошедшим инсультом сторону лица. Поль искренне надеется, что приступ сохранил мадам Бернадетт хотя бы ясное сознание, раз уж, судя по взволнованному голосу Мари, прокатился по старушке всерьез. Рейно только хмурится и тщательней вглядывается в пока еще собственный город за окном. Зачем он поехал тоже? И что за вид! Неважно. Неважно, ему все равно. Это все неважно. Пусть делает, что хочет, а у Рейно есть простая задача — посетить мадам Бернадетт после приступа. Какого рода, к слову? И вероятно, она сейчас в больничном отделении «Мимоз». Что ж, пока и это неважно. Во всем он разберется на месте. Полудрема над четками по дороге, спокойная и размеренная. Отцу Полю это, конечно, не слишком привычно — его прихожане живут максимум в доступности велосипеда... За что он не раз уже был отчитан уже настоятелем родного прихода, дескать, вам уже не двадцать лет, чтобы гонять на требы на двух колесах. А ему так... Удобно? Да. И проще. С детьми и стариками тоже — проще. И немного радостнее. На крыльце пансионата переминаются две женских фигурки в форме местных сестер. — Здравствуйте, месье Рейно, вы всё же смогли выбраться! Я вас провожу... — частит более молодая, чуть заискивающе глядя на хорошо знакомого своей суровостью священника. — О, и коллегу привезли, и хорошо, а то Базиль-то старый совсем буянит, и не угомонишь, а у вашего помощника как-то получается, чтоб унялся и ещё день-два смирный был. Рейно отрывисто кивает. — Здравствуйте. — Проходит сам в двери, уточняет: — Какой приступ, инфаркт или инсульт? Как она его перенесла? Этот человек говорил так, будто мадам сама звала его, значит, не совсем тяжело, но хорошо знать, что увидишь. — Инсульт, — вздыхает Мари, аккуратно лавируя по коридору в сторону больничного крыла. — У неё это уже третий, и всё держится, даже последнее время на поправку шла, а ранним утром снова... Я сразу позвонила отцу Полю, чтобы вам сказал, она на поправку-то на поправку, а о душе думала, никому не ведомо, когда Господь призовет, вот и просила, если снова случится, позвать священника, — Мари снова вздыхает и сбивается на тихо-невнятное, — да и дать умереть мирно, душу не лохматить. — Вон как примчались, спаси его Господь, — в стороне качает головой пожилая медсестра, щурясь на отца Поля сквозь седую челку. — Когда прошлого кюре инсульт разбил, как на работу сюда ездил, а когда тот помер... Ладно, идемте к Базилю, он, по правде говоря, и правда после вас потише... Или сначала к Люсиль зайдите, она сейчас в больничном крыле, я проведу. Так. То есть просила раньше, а сейчас «дать умереть». Ясно. Замирает на пороге комнаты. Глубоко вдыхает. — Здравствуйте, мадам Бернадетт. Пройти, сесть рядом. Будто он может принять эту исповедь, как настоящую. Мне сложно не вспоминать тебя, mon père. Когда я вижу человека после удара, я думаю о тебе. — Прости, Господи, все грехи твои, в которых ты раскаиваешься, — проговаривает достаточно отчетливо, чтобы надеяться, что парализованная, если она вообще сохранила слух, его услышит. Пожилая женщина на кровати скребет и стучит пальцами по одеялу, показывая, что слух и какое-то подобие движения у неё сохранно, а вот вместо речи, увы, только отдельные звуки, и те звучат негромко и в нос. Ах вот как. — Два удара на «да», один на «нет», — велит Рейно. — Азбуку Морзе вы знаете? Можно или нарисовать ее и общаться так, или сделать табличку с буквами. Он сам не знает, почему ему настолько важно на самом деле поговорить с мадам Бернадетт. Может быть, потому что она парализована, но хочет говорить. Она — хочет. Один удар по одеялу. Пауза. Ещё один, сухоньким кулачком. Мадам Бернадетт совершенно точно не знает азбуки Морзе, и не менее отчётливо возмущена тем, что из всех способов связи сохранного ещё сознания с миром остаются только простейшие движения рукой и негромкие завывания. Поскребывания по одеялу, ляпки по нему, будто в поиске чего-то и скорченные из пальцев крестик и буква М. И что он должен понять?.. «ХМ», Х.М… — Молитвенник? — переспрашивает Рейно, нахмурившись. Зачем он ей? Это крайне бедный способ общаться! Два удара. Поглаживающее движение, ладонь подрагивает, но это явно подтверждение согласия. Книжка лежит на тумбочке, пестря мелкими ленточками закладок, выписанными от руки вставками с любимыми гимнами и литаниями, а в конце торчит сложенный в несколько раз помянник. Исповедь, а точнее советы по подготовке, тоже заложены яркой лентой. Ладно, молитвенник. Рейно берет его, просматривает закладки. А, тут есть шпаргалка для исповеди… Видимо, она мадам Бернадетт и нужна. Он показывает разворот. — Это? Пожилая женщина щурится, глаза слезятся, влага скатывается вниз, прочерчивая по щекам и подбородку поблескивающие дорожки. Закладка оказывается важнее текста — буквы перед глазами путаются, плывут, а она остаётся ярким пятном перед глазами. Два удара по одеялу. Это. Что ж, так у них исповедь будет более похожа на нормальную исповедь. Это… несложно. Просто читать текст, следить за почти парализованной женщиной. Система с ударами по одеялу открывает достаточно большой простор для диалога, тем более по подсказке. А то, что неприятно тянет в груди, можно не замечать. В это время Поль ободряет приболевшую Люсиль, дама щурится на летнее солнце и стыдливо подпихивает к тумбочке тазик. По местным меркам она совсем молода — чуть старше пятидесяти, но, как рассказали сестры, после переезда детей понадобился патронажный уход. Отцу Полю она сама напоминает ребенка — улыбчивая, отзывчивая и очень простая. Поговорить, успокоить, пара пришедшихся к слову историй... Базиль — а этого деда слышно аж из другого крыла, — добуянился до прихватившего сердца и теперь гулко ругается с одной из сестёр, провожаемый в процедурную. —... угомонись, святой Агаты ради. Вот врач посмотрит, и пойдешь, к нам отцы из Ланскне приехали, будет с кем поговорить. — Да пошли вы вместе с этим шарлатаном кудрявым! Нихрена не делает, нихрена не знает, только иголкой тычет! И священники пусть нахер идут, оба! И мудло сердитое нахер, и трепло очкастое, говорит-то гладко, а хвост волчий! Да куда вы меня тащите-то, не пойду к шарлатану! Бернадетт крики за стеной сбивают, она начинает метаться и выть. Почему ничего не может просто идти нормально?! Рейно сжимает руку старухи. — Посмотрите на меня, — требует раздраженно. — Сосредоточьтесь. У нас с вами исповедь, этот балаган вас не касается. Соберитесь, мадам. «Я ради вас сюда приехал, в конце концов!» В коридоре продолжают бушевать. — Месье Тома, успокойтесь, я ничего дурного не сделаю, только посмотрю... — Отстань от меня! Шарлатан! Недоучка! Вот завтра придет нормальный врач, она и посмотрит! — Базиль, тебе же вот только что плохо было, дай доктору осмотреть тебя, а то до мадам Бланш можешь и не дотянуть, она расстроится. — Всё равно не дам! Он противный и тычется, и после него только хуже! Бернадетт вцепляется старческими пальцами в руку отца Франсиса, враскачку поворачивает голову и воет уже как будто лично ему. На вой приходит та же медсестра, Мари. — Месье Рейно, у вас всё в порядке? Вот незадача... Базиль шумит, остальных пугает, его скоро уведут, надеюсь. — Решите эту проблему, — практически шипит Рейно. — Будто этот месье у вас первый день и вы не умеете с ним обращаться! Как же это злит! Почему никто не способен просто выполнить свою работу?! Что за «у вас все в порядке», в каком… порядке все может быть под такую акустику?! — Месье Тома обычно в том крыле буянит, или в изоляторе, сюда его уже смирного приводят, а тут вот и сердце прихватило, и дурь из головы не выветрилась... Мари вздыхает, качает головой. — Если бы не такое дело, я бы вам наушники обоим дала, всё потише будет, а там и Базиль уймется. Тем временем совместными усилиями медиков буйного старика удаётся допинать до кабинета, и вопли становятся тише. Поль кое-как успокаивает расстроившуюся из-за воплей Люсиль, сует очкастый нос в кабинет дежурного врача и через пару минут вылетает оттуда с басовитым напутствием: —... и там сиди, стрекозий сын, вместе со своим сочувствием, а не то сложу в чемодан поперек и по почте отправлю! Ну хоть немного лучше стало, хоть его исповедовавшуюся мадам это и не сильно успокоило. — Что вам мешает дать нам наушники сейчас? — раздраженно интересуется Рейно. — Она сейчас собственным воем себя накручивает, и этот месье до сих пор не бесшумный. — Ну, я думала, вам друг друга слышать надо... — смутилась Мари. — Если нет, то держите, я по палатам, где своих нет, прохожу. Из пластиковой корзинки медсестра достает пару явно старых, но крепких и ухоженных наушников с толстыми амбушюрами, укрывающими ушные раковины. Рейно забирает их, но надевает только одни и на мадам Бернадетт. Сжимает ее руку снова, гладит скупо. Поясняет для медсестры: — Мне нужно, чтобы она успокоилась. Дальше наушники не понадобятся. Старушка шмыгает носом, взвывает прощальной трелью и затихает, покачивая головой в наушниках и практически гуля, как младенец. Руку отца Франсиса она обхватывает уже с меньшим отчаянием, хотя держится цепко. Наконец-то. Рейно для верности ждет еще немного, поглаживая ее успокаивающе, потом медленно снимает наушники. Благо, месье матерный громкоговоритель несколько затих. — Не обращайте внимания на шум, — велит строго. — Не следует прерывать исповедь. — И уже медсестре: — Оставьте нас. — Вы звоните на пост, если что ещё случится, вот там, над кроватью звонок черный, мы услышим и придем, — напутствует его Мари и выходит, встречаясь в коридоре с отцом Полем. — Ну что, вас тоже... — Не в духе сегодня Базиль что-то сильнее обычного, и что его покусало... — Кто его знает, да не я... Люсиль? — В порядке, хоть и грустит, что такой шум подняли. Что ж, хотя бы теперь исповедь удается закончить достойным образом. И нужно обойти других, раз уже приехал, так что в город Рейно возвращается только к службе. Проводит ее — проповедь писал в автобусе, начинает прибираться. Этот уже привычно, хоть и все еще неприятно маячит рядом. Поль успевает обойти тех насельников приюта, которым зачем-то нужен именно он, зайти в изолятор к Базилю и выслушать дивно ругачее, но искреннее покаяние в том, что набедокурил в больничном крыле и всполошил сестер, пообщаться с теми самыми сестрами и даже на пару минут заглянуть к Бернадетт. Та гладит молитвенник как котенка, и что-то негромко воет, напоминающее церковный гимн. Значит, приступ не лишил её главного — разума, а это уже хорошо. Что же до личного вопроса... Поль успел заметить схему. Увы, чудеса случаются как-то иначе. В храме св. Иеронима Поль молчалив и старателен. — Отец Франсис, а вы когда-нибудь думали о том, что можете тоже оказаться в «Мимозах»? Рейно чуть вздрагивает, отвечает неразумно честно: — Надеюсь не дожить. Остаться в таком состоянии, абсолютно зависимым от других — никогда! Если будет хоть крупица выбора — никогда и ни за что. — Я слышал, есть похожие дома и для ушедших на покой священников. Хотя и сам бы предпочел закончить... На приходе. Тело слабо само по себе, а вот медленно угасающий разум пугает. Рейно передергивает плечами. — Я больше знаю тех, кого разум не покинул. Вспоминает при этом скорее не обитателей Мимоз, а son père и, равно неожиданно и ожидаемо, Арманду. Хотя не покинул ли ее разум — сложный вопрос, с тем, что по сути она совершила самоубийство. — Я, наверное, слишком привык к своему не слишком крепкому здоровью, чтобы видеть в нём особую обузу, — печально улыбается Поль. Для него необходимость временами полагаться на других по досадной невозможности обойтись своими силами и правда привычна, хоть и неприятна. Но, как было сказано «носите бремена друг друга., и если он может быть полезен — он приложит все силы к такой работе, если же помощь нужна ему — не побоится о ней просить. — Что вы от меня хотите? — устало и раздраженно спрашивает Рейно, развернувшись к нему всем телом. — Если ничего конкретного, то прошу прощения, я устал от бесед в «Мимозах» и предпочту закончить уборку в тишине. Он не может все время быть предельно вежливым. Даже зная, чем ему может грозить такая прямолинейность, терпение просто кончается, и Рейно предпочитает сбрасывать его до взрыва. Научился. — Простите, отец Франсис, я не подумал. Поль качает головой и замолкает, возвращаясь к уборке. Из его головы не выходят Люсиль и Бернадетт, такие несчастные под градом брани раздухарившегося месье Тома. Такие несчастные — и такие беспомощные, и если Люсиль ещё можно увести, укрыть подальше, то у второй нет и такой возможности, только наушники и чужая забота. Одно размышление цепляет разом ещё два — о том, как противится и сторонится даже малой помощи месье Рейно, и о его наставнике, покойном отце Антуане. Если того уже нет в живых, а последние годы тот провел в постели, ещё глубже ушедшим в свой мир, чем сегодняшняя страдалица — это же сколько времени отец Франсис здесь почти один?