Tranche de Vie

      Какое-то время этот ублюдок ещё проходил мимо хмурого Чонгука, никогда не здороваясь и кидая на консьержа лишь пренебрежительный взгляд. Джес оказалась права, тот человек наделил себя аурой невероятного мерзавца. Чонгук видел в подтверждение этому множество неприятных моментов, например, ярким доказательством был и поникший Сокджин, который проплывал мимо консьержа в своём мокром тренче с высоко поднятым воротником, всё чаще возвращаясь домой в немыслимое для того время. Это ранило, убивало одной только мыслью. Каждый раз, хватаясь за робкие ноты цветочного шлейфа, Чонгук чувствовал отчаяние от того, как стремительно сладкий аромат становился призрачным, исчезая. Притихший Ким больше не приносил баночки с кремом, исчезнув в своей квартире, пока дождь становился всё сильнее изо дня в день. Джес изредка покидала своё рабочее место, поднимаясь к лучшему другу на тринадцатый этаж, чтобы провести с тем весь свой перерыв. Однажды, так поступил и Чонгук, не выдерживая тихой, но давящей мелодии в холле, тот в свой обеденный перерыв ринулся прочь, поспешно нацепив на голову капюшон куртки, пока брошенный в шкафчик пиджак оказался несчастным комком ткани.       Чонгук никогда не испытывал яркой любви к сладким вещам, предпочитая горький Американо и слоёную выпечку с мясом, сейчас он стоял перед нужной дверью с Лавандовым Латте и несколькими лакомствами в виде ярких кейк-попсов, спрятанных в бумажном пакете, от одного взгляда на которые на зубах появлялось ощущение оскомины. Сокджин был другим, совершенно иным и неизвестным миром, новой Вселенной. Чон вдруг неожиданно понял, что хотел бы узнать, о чём мечтает этот человек в мягком и голубом свитере, который предпочитает сладкие коктейли суровой и грубой водке.       Какие сны видел Сокджин дождливыми ночами, какую тот предпочитал вечернюю рутину, какие цветы любил?       Любил ли этот человек утренние объятия?       Тринадцатый этаж встретил парнишку тишиной и ослабевшими от волнения коленями, чего не было ни на одном из первых свиданий. Чонгук, немного потоптавшись у нужной двери, всё же скользнул неподалёку по стене вниз, спускаясь на корточки в нервозности и тяжёлых мыслях. Эти дни сменяли друг друг так стремительно, что всё казалось каким-то слишком неуловимым, поспешным. Но, спустя десяток минут и несколько озадаченных постояльцев, Чон пришёл к выводу, что не всё в этом мире должно быть медленно и размеренно, как и море имело не только штиль, но и свой собственный шторм. Срок работы истекал, как истекало кровью и надеждами юное сердце, изнывая от такой жгучей смеси незнакомых чувств. Лавандовый Латте в подставке имел тонкие нотки чего-то орехового и тёплого. Потерянный Чон тяжело вздохнул, взглянув на одинокую табличку с номером нужной квартиры. С тех пор, как Сокджин пропал в своём личном гнезде, тот не подавал больше никаких признаков былого настроения, Чон совершенно не хотел усугубить ситуацию своим внезапным появлением, потревожить дверным звонком. Но кофе остывал, минуты шли, а мысли роились в черноволосой голове всё сильнее.       — Эй, вот ты где, крошка, — длинный ноготь вдруг коснулся тёмной макушки, вынуждая консьержа крупно вздрогнуть, в испуге поднимая на виновника своей аритмии большие глаза. Чонгук едва смог поймать брошенную ему вещицу, не расплескав и капли кофе. Паренёк издал удивлённый звук, вновь в непонимании смотря на возвышающуюся девушку. — Тише-тише, славный малый.       — Что это? — шёпотом поинтересовался новенький консьерж, ключи в его руке, в которой были зажаты ручки бумажного пакета, звякнули.       — Проверка на добропорядочность. И ты её прошёл, — девушка расцвела улыбкой. — Поздравляю, малец, а теперь действуй.       — Что?       — Это ключи от апартаментов Джинни, он дал мне запасные, чтобы я могла выгуливать Бейби. Они теперь твои, но как бы не твои. Просто уже начни действовать, чёрт возьми.       Чонгук резко вскочил на ноги, из-за чего сознание стало слегка помутневшим, юноша отсалютовал Джес, покачнувшись, но с широкой улыбкой.       — Так точно, мэм.       Джес, чей одуванчик волос был неизменно затянут в тугой хвостик, прыснула от смеха в кулак, мягко взлохматив свободные и тёмные кудри забавного консьержа, смотря на того с невероятной теплотой. Этот паренёк был смесью совершенно очаровательной непосредственности и зрелого отношения, он тот самый человек, с которым смех никогда не был фальшивым. Конечно, Джинни имел такое же обаяние и искренность, но в его чайных глазах уже были те робкие нотки тоски, рассказывающие свою историю, выдающие опыт, собранный годами. Иногда Джес задумывалась о том, что Чонгук действительно мог проживать свою первую жизнь на этой земле, удивляясь и восхищаясь каждой мелочью, уделяя восторженное внимание каждому мгновению, в то время, как ни сама Джес, ни Сокджин явно не испытывали чего-то столь похожего, проживая едва ли не свою последнюю жизнь.       Иногда Джес задумывалась о том, что её жизнь была, скорее всего, четвёртой по счёту, а жизнь лучшего друга явно была последней. Иногда Джес задумывалась о том, что если подобные теории действительно имели место быть, то это было совершенно дерьмово, ведь новенький консьерж, отдав своё сердце Сокджину, по истечении жизни того больше не сможет найти его душу в своих последующих жизнях, чтобы вновь обрести любовь и счастье, так и оставшись на целую вечность в холодном одиночестве.       Просторная квартира встретила Чонгука приглушённым светом, прохладой, что тянулась из приоткрытых окон, и тишиной. Тихо закрыв за собой дверь, юноша принялся стаскивать начищенные туфли за задники, аккуратно отодвигая те к стенке у придверного коврика. Пушистый комок, что выглянул из-за угла, стал свидетелем недовольного бормотания неожиданного гостя, пока тот, отложив свои немногочисленные подарки, пытался повернуть ткань носка так, чтобы скрыть злосчастную и совсем крохотную дырку. Чонгук громко цокнул, а пушистый хвост заходил из стороны в сторону, чей владелец стоически соблюдал тишину.       — Ну, здравствуй, крошка Бейби, вижу, тут произошло нечто пугающее, — шёпотом обратился к псу юноша, потрепав того по шёрстке. — Отведёшь меня к своему любимому папе? У меня есть для него кое-что очень важное.       Кухня, через которую тянулся путь к заветной цели, была совершенно иной, царивший там беспорядок зацепил и гостиную, на что Чон лишь дёрнул плечом в некотором раздражении. Так всегда оканчивались некоторые свидания, что несли с собой ничего, кроме хаоса и разрушения. Новенький консьерж был непоколебимо уверен, что нынешний хозяин этой квартиры никогда бы не оставил свой любимый плед таким безжалостным комком, не оставил бы заварочный чайник без крышки, не оставил бы этот маленький мир в таком отчаянии. Несколько кругов по гостиной не дали никаких результатов, кроме оставленного галстука, явно чужого, ставшего ненавистной удавкой. С ним консьерж расправился в два счёта, запихнув в глубину мусорного ведра, не пробрезговав. Когда гостиная оказалась в относительном порядке, Чонгук направился следом за пушистым хвостиком в тёмное царство прохладной спальни, имеющей аромат фруктовой корзинки в цветущем саду, там слышались и терпкие нотки чего-то чужого, совершенно неподходящего. Плечи юноши напряглись, когда тот сделал шаг вперёд, случайно наступая на одну из коварных игрушек Бейби, выдавая себя громким и протяжным писком той. Юноша взвился, воспользовавшись переполохом, тот кинулся вперёд, преодолевая расстояние до цели за несколько широких и пружинистых шагов.       — Ох, дорогая, это ты? — слабый и сонный голос исходил из вороха одеяла на большой постели, со сбитым от испуга дыханием Чонгук, прислушавшись, осторожно опустился на край рядом, чертыхнувшись от ещё одной собачьей игрушки под собой, уложив рядом принесённые подарки. О, Господибоже. — Спасибо за твою заботу, но я ведь говорил, что у меня совсем нет настроения ни для какой еды.       Куртка шуршала от каждого движения юноши, но это ничуть не смущало горстку одеяла до определённого момента.       — Дорогой.       Лохматая макушка вдруг показалась на тусклый дневной свет, вызывая на губах консьержа лёгкую улыбку. Тёмные и вьющиеся локоны того оказались поспешно приглажены, а воротник рубашки и узел галстука поправлены.       — Дорогой? — Сокджин мигом взвился в своём тёплом коконе так стремительно, что взгляд, вперившийся в паренька, едва мог сфокусироваться на том. Осоловело хлопая ресницами, Ким сел, выхватывая очки с прикроватного столика, водружуя те на нос. Бледное лицо покрылось пятнами горячего румянца, вынуждая завозиться в одеяле, закрывая тем ненадлежащий внешний вид. Длинные ресницы всё ещё имели на себе следы былого свидания, превращаясь в разводы, окрашивая припухшие веки тёмными оттенками. В уголке пухлых губ оказалось яркое пятно чего-то розового. Какой позор. — Чонгук?! Боги, отвернись!       С самым напускным видом серьёзного человека консьерж положил раскрытые ладони себе на грудь, слегка похлопав, словно в своеобразной проверке. Тот поднял сосредоточенный взгляд на взъерошенного и совершенно помятого, самого очаровательного мужчину в голубой пижаме, что представлял собой сейчас просто гору пухового одеяла.       — Так точно, это Чон Чонгук, сэр. Я только что самолично проверил.       — Что ты тут делаешь? Джес ведь…       — Расслабься, договорились? Всё в порядке.       — Но Дж–       — Я лучше всех Джес на свете, уверяю, — длинные пальцы, в обрамлении чернильных рисунков, коснулись тёплого кокона, аккуратно разворачивая тот в поисках любимого постояльца. — Покажись для меня, детка.       — Детка? — пробубнил кокон. — Ты меня назвал таким образом?       Скулы Чонгука вновь обожгла собой волна смущения и румянца, тот поблагодарил небеса, что подобное смог увидеть только Бейби, мирно лежащий на своей лежанке неподалёку.       — И я ни о чём не жалею.       Кокон тяжело вздохнул, замирая в нерешительности. Подобные ласковые словечки были одним из лучших методов, чтобы растопить сердце Сокджина, тот сразу смягчался, расслабленно опуская плечи. Такой метод всегда работал безотказно, но мало кто в жизни Кима баловал того подобным. Чаще всего все ласковые имена, похвала и просто нежности оставались редкостью, чем-то… До чего Сокджин был чрезвычайно голоден. Из этих же уст подобные вещи сводили с ума, они не были пустыми словами, наоборот, нежность в интонации консьержа могла перелиться через край. Сокджин сбросил с себя одеяло, неловко поворачиваясь к своему гостю, на лице которого не было ни капли отвращения от помятого вида и покрасневших век, припухших из-за слёз. Ким робко улыбнулся.       — Привет, детка, — ласка всё ещё была совершенно непривычна для Чона, но тот и не думал останавливаться, стоило только увидеть, как таял постоялец, в смущении путаяя собственные пальцы между собой. — Знаешь, румянец тебе чертовски к лицу, я постараюсь смущать тебя как можно чаще.       Длинные пальцы коснулись подушечками горячей кожи у самого виска, заправляя непослушную прядь волос за ухо. Чонгук не позволи себе сделать ни единого вздоха до того момента, пока не отстранился. Новенький консьерж имел абсолютную уверенность в том, что слёзы шли Сокджину, украшая того, словно драгоценным и изысканным жемчугом. Признаться честно перед самим собой, Чонгук совершенно не имел понятия, как обращаться с подобными неземными созданиями, каждый раз не находя себе места, стоило тому появиться рядом, окутать своим невообразимым шармом. Отдёрнув себя, Чон прочистил горло, отстраняясь вновь окончательно на край постели, ясно ощущая, как тепло покинуло его тело, а Сокджин медленно начал вновь терять краски, превращаясь в отголоски самого себя.       Детка.       Не успев дотянуться до принесённого подарка, как Чон во все оленьи глаза вперился в своего любимого постояльца, который, поддавшись ближе, принялся с усердием разбираться с хитрой молнией на шуршащей куртке паренька. Пухлая губа оказалась прикушена, а на скулах консьержа расцвёл нежный румянец. Конечно, подобные мечты иногда посещали кудрявую голову, но, чтобы те так стремительно воплощались в реальность, немного сбивало с толку.       — Что ты делаешь? — просипел Чонгук, со всем трепетом обхватывая тонкие запястья, но ничуть не отстраняя. — Боже, детка, не так быстро.       — Почему эта молния такая дурацкая? — Сокджин зло сопел. — Что за ерунда.       — Мы даже не ходили на свидания.       Вдруг чайные глаза заискрились, а улыбка на губах консьержа дрогнула, Чон почувствовал, как колючие мурашки цапнули его за поясницу.       — Никакой верхней одежды в моей постели, маленький паршивец.       Былой острый язык вновь давал о себе знать, возвращаясь в сердце консьержа приятным трепетом. Чонгук жутко истосковался, но Киму было знать об этом пока вовсе не обязательно. Пока Чон поспешно разбирался с шуршащим куском ткани, он заметил, как мужчина легко ведёт своим чудным носом, чтобы уловить любимые ароматы лакомств. Декоративные подушки оказались сложены горой у изголовья, и Чон приютился в них, оставаясь на половине постели, что была застелена покрывалом с цветочной вышивкой у самого угла. Кивнув в разрешении на немой вопрос постояльца, что принялся терзать трубочку излюбленного кофе, Чон шумно выдохнул, безуспешно усмиряя своё безумное сердце. Комната ещё хранила в себе отголоски чужого аромата, но это казалось полной глупостью, когда перед глазами открывался потрясающий вид на абсолютно домашнего Сокджина, на чей кончик аккуратного носа сползали очки, в которых тот, по мнению Чонгука, был ещё более милым, но полностью разбитым. Несколько кружек и серебристый блистер облюбовали собой прикроватный столик, где не было ни единого намёка на бурную ночь. Чонгук слегка приподнялся, чтобы разглядеть содержимое получше. Предполагаемые обрывки виднелись на деревянном полу среди горсти смятых салфеток, вынуждая консьержа хмурого, подобно небу, насупиться ещё больше, отводя взгляд.       Тусклый взгляд медовых глаз слегка озарился, стоило пухлым губам обхватить собой круглое пирожное, явно донельзя излюбленное. Оно же оказалось вдруг перед самым носом консьержа, что несмело взял такой щедрый подарок, робко поглядывая на нахмуренного постояльца, который был неумолим. С лёгким кивком благодарности Чонгук осторожно откусил небольшой кусочек сладости, послушно пробуя на вкус. Паренёк отчётливо ощутил, как организм непривычно насыщается огромным количество сахара, приводя разум в ступор. На зубах появилось неприятное чувство, пока на лице Чона играло невообразимое удовольствие, которое, кажется, убедило Сокджина, сделавшего робкий глоток кофе, отставив высокий стакан обратно в картонную подставку, чтобы сразу рухнуть вновь в ворох одеяла, сминая то в объятиях.       — Задавай уже свой чёртов вопрос, — пробубнил Сокджин, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. Стесняться своего вида мужчина больше не планировал, приукрашивать реальность было глупой идеей, этот парнишка уже лицезрел его в разных видах. Только ещё не держал голову, склонившуюся над унитазом.       — Вы спали?       — Да, — из груди Чонгука выбило весь воздух. — Но не рекомендую, ставлю три из десяти.       — Тогда почему он ушёл сегодня так рано, в чёртовых семь утра? Он ведь не приходил, а уходил, верно? — Чонгук знал, что буря внутри разума полностью взаимна, пока в тёмной спальне царил лишь робкий покой. Откровения сами срывались с языка, как и резкие вопросы, впитывающиеся Кимом со странной отрешённостью и спокойствием. Дождь изо всех сил пытался прорваться в тихую квартиру на тринадцатом этаже. — Почему его здесь нет?..       Только в это мгновение Чонгук заметил плюшевого медведя, выглядывающего из-под одеяла, которого прижимал к себе любимый постоялец с невообразимой нежностью, слегка ероша тёмную шерсть болезненными пальцами. Сокджин потупил взгляд, всё же прикрывая в бессилии тяжёлые веки. Несколько крошек от пирожного осталось у самого уголка пухлых губ. Кисть, усыпанная чернильными рисунками, оказалась ближе к притихшему мужчине, почти касаясь его лба.       — Может, всё дело в том, что сейчас обычные рабочие будни? — голос сочился усталостью, срываясь на окончаниях в хрипотцу. Одеяло зашуршало, и Ким стал ещё ближе, утыкаясь лицом в чужое тепло.       — Он не был похож на клерка.       — Ты прав, — после недолгого молчания продолжил мужчина, съехавшие криво очки явно мешали тому. — Ты ведь не поверишь в мою ложь, так ведь? Кажется, Джес хорошо выдрессировала тебя, знаешь, она научила Бейби держать лакомство на носу, не издавая ни единого звука, как удивительно.       Большой палец невесомо огладил бледный лоб, и Сокджин продолжил, путаясь и сбиваясь:       — Его зовут Сухо, и он — полный ублюдок. Но… Знаешь, милый, иногда бывает так, что ты должен принять какие-то решения, даже если те совсем плохи. Что-то среднее между детским любопытством и мазохизмом, как когда ты чувствуешь себя полным дерьмом, но выходишь в дополнительную смену. Он ушёл, потому что я, видимо, обидел его.       — Обидел? — с нескрываемым изумлением поинтересовался Чонгук, слегка склонившись ближе к лицу мужчины, чтобы ясно расслышать тихий голос того. — Такую самооценку невозможно обидеть.       Тихий смешок сорвался с пухлых губ.       — Мне удалось задеть его за самое больное — его чёртово самолюбие. Знаешь, когда мой разум находится в яме из боли, он отключается от реального мира, забирая с собой многие чувства и ощущения. Последний месяц с Джоном был… Сложен. Я не осознавал того, что происходило, я делал лишь то, что от меня требовали. Моё тело в подобные моменты было в руках супруга, но никак не разум. Он бесился на меня, а я был бессилен исправить это.       — Почему он бесился?       — У меня попросту не вставало на него, — Сокджин сонно хмыкнул, растягивая губы в горькой усмешке. — Мне совершенно не хотелось абсолютно ничего, я просто позволял ему брать себя, думая, что это как-то может исправить наш кризис, вернуть всё, что было. Ведь я был хорошим для него, послушным. Наивным и красивым. Я старался оставаться для него тем, кого он полюбил.       — С–       — Сухо испытал такой же гнев. В последнее время мои ощущения стали ярче и острее, я подумал, что смог наконец-то отпустить себя, вновь показать себе удовольствие и свободу. Но, может, в первые разы это и срабатывало, — Чонгук поморщился, словно съев дольку лимона. — То в последующие — нет. Да, это отдалённо сладко, но нет того, чтобы узел скручивался внизу живота до одури. Сухо брал меня сзади и в одежде, как и Джон, но в конце концов, он, глотая свою гордость, заявил мне, что брать меня с мягким членом — какое-то изнасилование.       — Зачем ты позволяешь это делать?       — Я пытаюсь забыться, Чонгук.       Минуты долгого молчания давили на плечи. Потянувшись, Чонгук медленно и аккуратно стянул чужие очки, откладывая те в сторону, чтобы вдруг наклониться ещё ближе, убирая подушечкой пальца оставшиеся крошки с мягкой кожи. Ворох пухового одеяла затих, оставаясь безвольным, пока пушистые ресницы легко трепетали, отбрасывая тени на бледное лицо.       — Я просто хочу… — тихо зашелестел Сокджин, едва двигая языком. — Чтобы кто-то взглянул на мою душу, а не на симпатичное личико. Я куда больше, чем внешность, во мне живёт целая душа. И…       — Твоя душа — прекрасна и удивительна, детка. Я никогда не видел ничего подобного.       Шёпот оборвался невесомым поцелуем, которым одарил Чонгук уголок ягодных губ. Сокджин уснул, а консьерж медленно и нехотя поднялся с постели, кидая тоскливый взгляд на наручные часы. Перед тем, как уйти, консьерж обошёл квартиру, чтобы раскрутить крышки на различных вещицах, что непременно бы могли понадобиться Киму. Особое внимание Чонгук уделили баночкам в ванной комнате, оставив их закрытыми так слабо, насколько было возможно. Кухня теперь тоже была в относительном порядке, Чонгук покинул квартиру как можно тише, крепко держа пакет с последствиями уборки.

*

      На следующий день консьерж появился на пороге стеклянного холла с удивительным кульком, вызывая на лице ещё сонной Джес подозрительное изумление. Тишина раннего утра, окутывающая ещё сонный и дождливый город, вмиг исчезла, когда светлые глаза сверкнули из-за стойки хитрым блеском. Чон, с трудом протолкнув слюну дальше, поджал губы, притаившись у размашистых листьев пальмы. Первоочерёдная задача была проста, — необходимо донести заветный кулёк с домашним супом как можно быстрее до холодильника в небольшой комнате отдыха, спрятав за никому неизвестными бутылками. Никому, кроме Джес.       — Доброе утро, малыш, — женский голос был наполнен звенящим весельем. — Ты принёс что-то для меня, для своей любимой и прекрасной подруги?       Кулёк оказался сильнее прижат к телу, пока консьерж бегло осматривал холл на варианты маршрутов к заветной комнате, чтобы не попасться в лапы хищника, чьи кудрявые волосы сегодня больше обычного напоминали одуванчик.       — Конечно.       — И что же ты принёс для меня?       Оценка риска позволила осознать, что всё здесь представляло опасность. Решив, что выхода из этой клетки нет, Чонгук направился прямиком к стойке с намерением обогнуть ту так стремительно и быстро, насколько было возможно. Длинные ноги должны были сыграть на руку, именно с такой мыслью юноша бесстрашно направился вперёд, звуча в тишине холла, как огромный моллюск, цепляющийся за начищенный пол своими щупальцами. Достичь, обогнать, сбежать. Джес не выглядела такой уж проворной, что оказалось, конечно же, обманом.       — Эй, милашка, куда же ты? — шаги, оставляющие после себя мокрые следы, ускорились, и Чон нахмурился, стиснув зубы. Где-то позади зонт, привалившись к стеклу, соскользнул, падая на пол. — Эй, милашка!       Внезапный захват остался для консьержа абсолютно неожиданным явлением, тот, растерявшись, под скрип подошвы рухнул на женские колени, из-за чего стул натужно заскрипел под брыкающейся парочкой, пока кулёк был поднят высоко в воздух на безопасное расстояние.       — У меня два брата, — заявила Джес, применяя такие приёмы, от которых консьерж попискивал, дёргаясь, как от ногтя между рёбер. Тот взвился, но на мгновение затих, будучи абсолютно обездвиженным. — Я же сказала, милашка.       С несколько секунд переведя дыхание, Чон позволил себе вновь отчаянно сопротивляться, чувствуя действительно силу, которая никак не была привычной и ожидаемой. Тело консьержа оказалось объято щекоткой, то вздрогнуло, сползая с женских колен куда-то вниз, смеющийся Чонгук из всех сил пытался спрятать кулёк где-то по своим телом, повизгивая от слишком интенсивной щекотки. Комок из двух тел барахтался на начищенном полу, наполняя утренний холл звуками хаоса.       — Я знаю, что у тебя есть сестрёнка, иначе бы ты не был таким одуванчиком, — женская рука победно накрыла кулёк собой, сжав тот, прощупывая. — Твою же… Что это?       — У меня есть старшая сестра, и она дерётся куда получше твоего, — новенький консьерж пронзительно взвизгнул, стоило новой порции щекотки оказаться под шуршащей курткой, пока одна из рук замерла в захвате. — Боги, клянусь, я никогда в жизни не встречал такой потрясающей сестры, как ты!       — Слабак-крольчонок, — с самодовольной улыбкой Джес выхватила свой трофей, отстраняясь от дёргающегося тела. Судя по весу вещицы, там было что-то довольно тяжёлое, странное…       Обманный манёвр оказался как нельзя кстати, нужная вещица вновь обосновалась в руках своего ликующего хозяина, чей розовый язык лишь сильнее вынудил светлые глаза наполниться нехорошим блеском. Девушка стянула очки, осторожно отложив те на край стола, чтобы, издав пальцами пронзительный хруст, ловко поддаться вперёд, хватая лодыжку уползающего консьержа цепкими пальцами. Тот вновь взвизгнул, пока смех клокотал под кадыком, а лицо того вспыхнуло румянцем веселья. Никакие камеры, никакая Джес не были так важны сейчас, как небольшой кулёк с домашним супом, прижатый к груди.       — Отпусти, ай, нога!       — Ты отвратительный врун, этому научила тебя твоя любимая сестра? Иди сюда, маленький заранец, — начищенный пол давал отличное скольжение, без особого труда позволяя притянуть консьержа, заливающегося смехом, вновь обратно, тот вдруг весь сжался в комок, крепко прижимая к себе вещицу. — Позволь доброй тётушке позаботиться о своём же подарке.       — Грязные игры, это нечестно! — Чон крепко зажмурился, когда длинные ногти впились под коленку, сминая брючную ткань и вызывая новую волну щекотки. — Боги-Боги, запрещённый приём!       Маленький мир, наполненный хаосом и звонким смехом, в одно мгновение растворился, стоило пронзительному визгу крохотного звонка на стойке разрезать собой пространство. Парочка на полу, так и не отпустив друг друга, подняла свои головы на неожиданного гостя, что выглядел донельзя мрачным.       — Вы что-то хотели? — голосом, не терпящим никакого осуждения, спросила Джес, выглядела девушка при этом собрано и профессионально, как ни в чем не бывало. — Доброе утро, господин, если Вы из приглашённых новых постояльцев, пожалуйста, обождите, мне необходимо подготовить документы. Вы появились раньше нужного времени, к сожалению.       На мужском лице промелькнуло отвращение, когда холодный и цепкий взгляд того вновь обвёл собой парочку. Гость отдёрнул руку от звонка, толкнув языком щёку.       — Спасибо небесам, нет, я не один из этих счастливчиков, — светлые глаза Джес сузились. — Я хотел предупредить Вас, что владелец квартиры на тринадцатом этаже не реагирует ни на какие звонки.       — Он не открывает Вам дверь? Досадно. Простите, господин, я не думаю, что решать любовные вопросы в моей компетенции. Попытайтесь поговорить со своим партнёром, это хорошое начало.       — Прекрасная забота о постояльцах этого клоповника.       — Что?       — Я лишь хотел, чтобы Вы были осведомлены об этом, может, человеку требуется медицинская помощь. Знаете, это немного странно, когда не реагирует на тебя твой собственный партнёр.       Когда смурная тень покинула пространство стойки, оставив после себя удушливую неприязнь, парочка вскочила на ноги, а Джес оказалась до странного молчаливой. Та, поджимая губы, забрала со стойки все необходимые рабочие принадлежности, как-то слишком нервно отдёрнув белую рубашку. Робко взглянув на подругу, Чон коснулся напряжённого предплечья той, кулёк оказался крепко прижат к груди.       — Эй, ты его знаешь? — тихо поинтересовался консьерж.       — Этот тот самый мерзавец, — сжав кулаки, процедила девушка. — К Джинни.

*

      Внешность Сухо оказалась ещё более удручающей, чем весь созданный образ вокруг него. Он был идеальным мерзавцем в длинном и чёрном пальто, его острый кадык скрывался за высоким и облегающим воротником чёрной водолазки. Аккуратный нос, острые скулы и такие бездонные глаза. Убирая домашний суп в холодильник, Чонгук понял, что у него совсем не было шансов, как и той внешней безупречности. Выпрямившись, юноша взглянул на отражение в небольшом зеркале неподалёку, вздыхая. Он был самым посредственным, как считал сам Чон, наполненным различными шрамами, рисунками и отголосками жизни.       Но Чонгук никогда ни был подобными ублюдком.       Уже позже, воспользовавшись щедрым предложением со стороны Джес, консьерж нервно приглаживал торчащую на макушке прядь волос, пока в одной взмокшей ладони сжимал тот самый заветный кулёк. Девушка благодушно пообещала заменить собой место консьержа на некоторое время, чему Чон был неимоверно благодарен. Как говорил проклятый Сухо этим утром, владелец нужной квартиры действительно никак не отзывался на дверной звонок, и даже на движение ключа в замочной скважине. Знакомая квартира встретила Чонгука привычным мраком, прохладой и любопытными глазами одного пушистого комка. Кухня была чиста и невинна, словно бы хозяин квартиры не покидал территорию своей спальни, впрочем, это действительно казалось правдой. Когда Чон перешагнул порог комнаты, там по-прежнему был неизменный кокон из одеяла на одной стороне постели, а на другой лежали некоторые вещи, от пачки салфеток до упаковки собачьих лакомств. Кивнув самому себе, юноша выскользнул обратно на кухню, чтобы привести ту в чувства ароматом своего кулинарного шедевра.       Чонгук знал малое о разбитом сердце и первой помощи в подобных ситуациях. Может, всё дело было в отсутствии такого нужного опыта, юные годы никак не могли помочь в сложившейся ситуации, подкидывая только короткие отношения, разовый секс и неловкую влюблённость. Любовь всегда казалась Чону чем-то запредельным и совершенно недосягаемым, далёким и неизвестным. Помешивая деревянной ложкой суп в небольшой кастрюльке, новенький консьерж вздохнул, перекатываясь с пятки на носок. Все люди в его жизни приходили и уходили без особого сожаления, превращаясь в обрывки воспоминаний. А бывшие всегда оставались незнакомцами в толпе, исчезая, как и воспоминания о потери самого первого хомяка.       Единственным опытом была старшая сестра, чьё сердце пережило многие отношения. Со средней школы подобные разрывы превращались в долгие вечера за кухонным столом за чашкой горячего чая, все расставания та переживала со скупыми слезами и щедрыми проклятиями, крепко держа в своих объятиях большеглазого и молчаливого крольчонка в растянутой толстовке. Сейчас же подобный метод не имел места, и Чонгук терялся, разум требовал действий и решение проблемы. На все вопросы о любовных делах Джес лишь мягко улыбалась, не давая ни единой подсказки. Решив довериться своему сердцу, юноша водрузил на деревянный поднос глубокую миску и всё необходимое. Оставалось лишь добавить главный ингредиент — любовь.       Комок из одеяла привычно ожил после нескольких слов, наполненных до самых краёв нежностью и лаской, тот завозился в постели, являя в тусклый свет спальни взъерошенную макушку, сонные глаза, которые растирали слабым кулаком, и совершенно очаровательное мягкое лицо с отпечатками складок ткани наволочки. Чонгук ощутил, как брови непроизвольно складывались домиком, а в груди расцветало странное тепло. Тот опустился на край постели в привычном движении совсем рядом с сонным постояльцем, что прятал короткий и сладкий зевок в ладони.       — Привет, детка, — тихо произнёс консьерж, не скрывая своей влюблённой улыбки. — Ты выглядишь отдохнувшим. Хорошие сновидения?       — Лекарства делают меня таким сонным, — с некоторыми нотками плаксивости пробормотал Сокджин, причмокивая пухлыми губами. Чон не знал, сколько сил потребовалось ему самому, чтобы сдержать себя от такого необходимого сейчас прикосновения к этому человеку. Впервые за всю свою грёбанную жизнь он был по-настоящему благодарен лекарствам, которые не позволили утренней встрече случиться. К чёрту Сухо, к чёрту всё.       — Твои руки приносят тебе так много боли? — деревянный поднос с ароматным супом оказался на коленях Кима, как только тот устроился в гнезде из подушек у самого изголовья, утопая в том. — Вот так, хороший мальчик.       — Это суп?       В смятении скулы Чона приобрели яркий румянец, и тот неловко взлохматил волосы на макушке, на мгновение теряясь.       — Скорее, это бульон, — тёмный взгляд скользил по узловатым пальцам мужчины, которые слабо обхватили ложку, сжимая ту совсем не до конца. — Я сделал его для тебя этим утром, я подумал, что это был–       — Это потрясающе, милый, — бледное лицо Сокджина теперь сияло, озаряя консьержа и мрачную спальню самой красивой и искренней улыбкой. — Никто и никогда не делал для меня ничего подобного.       Чонгук зарделся, передёргивая плечами от нахлынувшего смущения и радости, его робкая улыбка обнажила очаровательные передние зубы, вызывая в груди Сокджина учащенное сердцебиение. Мужчина поспешил испробовать принесённый подарок, крепко зажмурившись. Непрошенные чувства оказывались настоящей волной, набегающей на одинокий берег пенистыми обрывками. В груди расцветала боль вовсе не от обжигающей жидкости, именуемой бульоном, а от нечто более серьёзного. Может, доза обезболивающего была превышана намеренно, может, невыносимая сонливость вовсе не была обычным побочным действием, может, Сокджин хотел сбежать от себя и жгучей реальности этого мира. Просыпаться короткими моментами было куда лучше, чем вновь и вновь обдумывать свои чувства, обжигаясь ими. Зажав зубами опустевшую ложку, Ким часто захлопал ресницами, сгонял порыв солёной влаги. Убегая от полюбившегося паренька, Сокджин приманивал того лишь ближе, попадаясь в силки того против своей воли. Мужчина тихо шмыгнул носом, поднимая на осчастливленного юношу перед собой тусклый взгляд чайных глаз.       — Ты останешься со мной? — едва слышно проговорил он, слегка щурясь от того, как консьерж опустил на его нос очки, из-за чего мир вокруг наконец-то обрёл чёткость. — Ты ве–       — Конечно, — счастье, окутанное страхом, взвилось в теле. Сокджин потерялся, а его плечи в синем хлопке пижамы опустились. — Хочешь, мы посмотрим какой-то фильм? Здесь и сейчас.       Джон никогда не делал безумные вещи ради него, бросая все свои дела. Он не мчался к нему, не искал его, не заботился о нём так, как робко хотелось Киму в глубине души. Джон всё больше становился проклятым воспоминанием, размытым силуэтом и просто прошлым. Когда матрас пришёл в движение под тяжестью мужского тела, Сокджин, отложив ложку, обхватил ещё горячую миску руками, чтобы выпить содержимое той до самой последней капли, каким бы этот чёртов бульон ни был пересолённым, чересчур наполненным специями, даже чуточку горьким. Разделавшись со своим обедом, Ким отодвинул поднос в изножье, укладываясь вновь на подушки, только чуть ближе, несмело приютившись у тёплого бока консьержа, который имел лёгкий аромат солёного моря, мускуса и стирального порошка. Чёрные рисунки на его коже слабо просвечивались через тонкий материал рубашки.       — Это был самый вкусный суп в моей жизни, — сипло поделился Сокджин, поглядывая из-под пушистых ресниц на консьержа, на чьём лице танцевали отблески света от включённого телевизора. Уголки пухлых губ приподнялись в тёплой улыбке. — Спасибо тебе, Гу.       — Я старался сделать его по рецепту своей сестры, — со скромной улыбкой поведал Чонгук, в волнении крутя в руках пульт. — Знаешь, я не очень силён в супах, да и вообще в подобной готовке. Мне куда легче даются всякие десер–       — Он был великолепен.       — Ох, я действительно очень р–       Сокджин вдруг приподнялся на локте, смотря в румяное лицо парнишки со всей серьёзностью, покусывая и без того истерзанные губы.       — Ты сделаешь его для меня как-нибудь ещё? — плюшевый медведь мелькал из-за края пухового одеяла. — Пожалуйста.       С коротким кивком, Чонгук, улыбаясь, спустился по подушкам чуть ниже, чтобы принять более горизонтальное положение. Тот похлопал себя по груди в приглашающем жесте.       — Присоединишься ко мне, детка?       Поколебавшись с минуту, в нерешительности Сокджин всё же принял заманчивое предложение, трепетно прижимаясь щекой к тёплой груди консьержа, сворачиваясь под боком того, словно оленёнок. В подобной позе не ощущалось ни единого дискомфорта как прежде, всё было попросту идеально. Когда большая ладонь, что пробралась под край одеяла, легла на изгиб талии, с нежностью оглаживая большим пальцем, Сокджин и вовсе растворился, мир вокруг стремительно становился расплывчатым, даже через стёкла очков.       Было бы необыкновенно печально раскрыть глаза и вновь оказаться в холодных объятиях пустой спальни, всё казалось тем самым прекрасным сном, в котором хочется остаться навсегда. Видимо, звёзды всё ещё испытывали Сокджина, подарив тому любимый фильм, на котором и остановил своё внимание Чонгук. Консьерж не выглядел любителем подобных милых и романтичных вещей, в то время, как сердце Сокджина трепетало от них, наполняя душу окрылённым ощущением влюблённости. Всё было идеально, так, как никогда Ким не смел и мечтать. Узловатые пальцы легли на белую и форменную рубашку, пробираясь к тёплой коже сквозь щели ткани между пуговиц, невесомо поглаживая ту подушечками пальцев. Тяжесть чужого прикосновения на своём теле дарила Киму маленькую эйфорию, удовольствие куда более сильное, чем оргазм.       — Я хочу похвастаться, — подал хриплый голос мужчина, не сводя сонного взгляда с происходящего на экране. Боги, эти слащавость и клиширование были чем-то потрясающим, чем-то, что невозможно разлюбить. Иногда Сокджин действительно завидовал глупым ромкомам. Особенно в тот момент, когда стоя перед алтарём, ему так и не удалось заполучить долгожданную клятву. — Сегодня утром мне удалось открыть каждую вещь в дýше, даже шампунь. Здорово, правда?       Похвали меня. Полюби меня.       Сделай меня своим.       — Ты сделал это сам? — тёплые и длинные пальцы накрыли собой узкую ладонь Сокджина, слегка сжав, вызывая в теле того пронизывающие мурашки. Голос консьержа звучал искренне и заинтересованно, так трогательно и нежно. Ким на мгновение поджал губы от резкой волны странных, невообразимых чувств. — Вот этими самыми прекрасными руками?       — Да, все до единой.       Лицо Чона озарила яркая улыбка, делая того ещё более прекрасным, превосходным. В тёмным глазах промелькнули искорки озорства.       — Я так горжусь тобой, детка.       Сокджину казалось, что он погиб, попав прямиком в преисподнюю, где одаривали мучениями в его личном кипящем котле. Мужчина издал тихий и короткий смешок, ощущая горячий румянец, опаливший чистую шею.       — Если тебе не нравится фильм, мы могли бы посмотреть что-то иное, — тяжелое прикосновение, приносящее сладкое удовольствие, исчезло с изгиба талии, появившись приятным грузом чуть ниже затылка, чтобы обласкать незамысловатой лаской.       — Я хочу научиться любить подобные фильмы, — легко произнёс Чонгук. — Мне нравится твой мир, мне хочется узнавать его. Это ведь «‎Замерзшая из Майами«‎, верно? Мне как-то доводилось смотреть этот фильм со своей сестрой, она сказала, что Тед тот ещё дурак, но я совершенно не понял этого. Может… Я видел Теда в себе? Кого-то обычного, посредственного. Не знаю, но я был чертовски возмущён!       — Ты не Тед, — с улыбкой протянул Сокджин, ластясь под подаренной нежной лаской. — Хоть он и прелесть, но ты не он. Ты куда лучшего какого-то Теда из Нью-Алма.       — Ты напоминаешь мне Люси, — Ким затих, прислушиваясь к сердцебиению парнишки. — Опьяняющий своим очарованием, созданного для чего-то более удивительного, иного мира.       — Я думал, она самовлюблённая сучка.       — Я люблю сучек, детка.       Бархатистый и мягкий смех коснулся слуха Чонгука сладким блаженством.       — Иногда я мечтаю о том, чтобы подобные сюжеты были не только на страницах книг и сценариев. Почему наша жизнь не может быть наполнена подобной романтикой, неужели не осталось тех, кто готов ради любви на всё, — паузы между предложениями становились всё больше, а слова более вялыми. Тяжёлые и припухшие веки стремительно закрывались, а тело обмякло, приютившись рядом с чужим теплом. Чонгук медленно моргал, впитывая каждый вздох и хриплое слово, держа Кима в своих руках, словно нечто хрупкое, необыкновенное. С осторожностью выпутав чужие пальцы из-под своей рубашки, юноша обхватил узкую ладонь, согревая. — Я без ума от любви, а ведь именно она и есть та самая самовлюбленная сучка. Но… Во мне её столько, милый, так много, что она затапливает меня, утаскивая на самое дно, мне так… Так страшно любить, почему всё в мире не может быть проще? Знаешь, есть что-то безумно страшное в том, чтобы в один день тот человек, которого ты так полюбил, становится не твоим будущем, а ещё одним твоим уроком.       Чонгук не знал, сколько прошло времени, когда ткань его рубашки начала ощущаться как-то слишком тяжело, та медленно, но стремительно пропитывалась солёными слезами человека, что лежал неподвижно, размеренно дыша, с трудом проглатывая новый и новый всхлип, едва не давясь. Картинка на телевизоре давно стала чем-то бессмысленным. Сокджин знал, что этот юноша прекрасно понимал его бодрствование, но тот сохранял стойкое молчание, продолжая одаривать своей нежной и бережной лаской. Вдруг хватка пальцев, обрамлённых чернильными рисунками, усилилась. С трепетом поднеся руку любимого постояльца ближе к сухим губам, Чонгук оставил на той невесомый поцелуй у выпирающей косточки, чтобы спуститься любовными прикосновениями ниже к горячим от боли костяшкам. Чем ощутимее становились поцелуи и ласка, давление чужого прикосновения, тем сильнее затуманивался взгляд полуприкрытых чайных глаз.

*

      Когда дыхание Сокджина выровнялось, консьерж, вздыхая на самый печальный взгляд собачьих глаз, аккуратно уложил свою драгоценную ношу в гнездо из одеяла и подушек, чтобы выбраться из уютной постели. Пёс, словно маленький ватный шарик, подпрыгнул на своей лежанке, сразу же отправляясь беспокойно кружиться вокруг длинных ног в строгих брюках. На часах было то привычное для Бейби время вечерней прогулки, а Чон был не в силах отказать. Бейби был умным псом, который явно не доставил бы хлопот, поэтому единственной проблемой оставалось только разобраться с гардеробом этого пушистого комка, что обнаружился в прихожей.       — У меня меньше верхней одежды, чем у тебя, друг мой, — присвистнув, сказал Чонгук. Уперев руки в бока, тот с серьёзным видом рассматривал коллекцию многочисленной одежды, ошейников и поводков в пространстве шкафа, углублённого в стену прихожей. Но среди этого было и одного облегчение — рулетка была в единственном экземпляре, спасая от необходимости путаться в обычном поводке. — Ну что же.       После нескольких сокрушительных попыток разобраться с шлейкой, состоящей из простых ремней, Чон, решив не тревожить Джес, остановил свой выбор на ошейнике и самой обычной рулетке. Именно в таком виде Бейби переступил порог стеклянных дверей, гордо направляясь к первому же зелёному участку в редкий солнечный момент, когда погода наконец-то смилостивилась. С небольшого клочка зелени, что располагался неподалёку, открывался отличный вид на вход в здание, совершенно тоскливый. Если бы зрение консьержа было лучше, то он мог бы увидеть унылое выражение лица одинокой Джес. Пёс мельтешил крохотными лапами, вовсе не обращая внимания на подмену своего хозяина, что бросал странные взгляды на стеклянный вход. Отдаляясь всё дальше, парнишка чувствовал нарастающую тревогу, колючую и холодную.       — Нужно было оставить записку твоему папе, — посетовал Чон, пиная мелкий камень. Его свободная рука была спрятана в карман брюк, оттянув тот в сторону. — Вдруг он проснётся, а нас не окажется рядом? Сколько спит твой папа, Бейби?       Пёс, раздраженный бормотанием, обернулся, смотря на юношу хмуро и немного сердито, может, это был эффект окраса его причудливых бровей, но даже это возымело свой эффект, Чонгук затих, хмурясь. Бейби на счастье оказался не из тех псов, что часами кружат по округе с уставшим хозяином позади себя, тот уже подыскивал себе нужный кусок травы, как нечто вдалеке зацепило взгляд парнишки, и тот прищурился, силясь рассмотреть подъехавший к стеклянному входу чёрный автомобиль. Знакомая фигура выпорхнула из него, направляясь в здание, а зубы консьержа заскрежетали.       — Этот ублюдок, — процедил он, впиваясь в нижнюю губу острой кромкой зубов.       Понадеявшись, что Сокджин крепко спит, Чон, быстро разделавшись с гигиеническим пакетом Бейби, засиял, стоило изумительной идее озарить темноволосую голову. Спугнув своим слегка зловещим и самодовольным смешком несколько эмоциональных и ранимых тётушек неподалёку, юноша подхватил пискнувшего пса на руки, уверенным шагом направляясь к своей цели. Парочка замерла лишь в нескольких магазинчиках от нужного автомобиля, спрятавшись за высоким кашпо с зелёным шариком растения, что принадлежал одному из малолюдных кафе. Пёс издал удивлённый звук, стоило тому повиснуть на руках юноши, пока лицо консьержа оказалось слишком близко, одаривая мордочку горячим и быстрым шёпотом. Подошвы туфель тихо шуршали об асфальт.       — Слушай сюда, хороший мальчик, — пушистый пёс оказался повёрнут и крепко прижат к груди, а длинный палец, за которым Бейби проследил внимательным взглядом, указал на одинокий и чёрный автомобиль. — Это наша цель, сечёшь, комок? Я сейчас невзначай отпущу поводок, а ты кинешься вперёд, словно сбегаешь. Добежишь до той чёрной машины, и сделаешь своё зловещее дельце на одно из её колёс, можно на два.       Бейби повернул свою крохотную голову в попытках заглянуть в лицо сияющего юноши, явно нахмурившись.       — Ради твоего прекрасного папы, малыш, усёк?       Поставив пса на все четыре лапы и выпрямившись, Чон осмотрелся по сторонам, чтобы как можно более очевидно отпустить из рук рулетку с громким «‎ох«‎. Крохотные лапы, стуча подстриженными когтями, замельтешили, превращая пса в неуловимый ураган, что стремительно мчался среди ног редких прохожих. Когда коварное дело было сделано на два колеса проклятого автомобиля, Чон испытывал ни с чем несравнимое удовольствие, искренне жалея, что вокруг так дерьмово расположилось столько уличных камер. Было бы совсем неловко случайно споткнуться, рухнув на боковое зеркало, срывая то с жутким треском. С трудом сдержав себя от воплощения такой прекрасной идеи и самодовольного смеха, юноша наклонился за псом, не забывая хорошенько пройтись по кузову ключами от апартаментов на тринадцатом этаже, незаметно зажатыми в руке.       — Ох, чёрт, какой же я неловкий.       Широким шагом входя в стеклянный холл, ставшего родным здания, Чон одарил озадаченную Джес широкой улыбкой, отсалютовав той свободной рукой, другой же прижимая к себе совершенно осчастливленного пса, чей хвост норовил сильно устать от чрезмерного восторженного размахивания. Улыбка на губах консьержа стала едва контролируемой, стоило дверям лифта явить источник сегодняшнего ликования. Сухо выплывал в холл мрачной тенью, обращая на юношу своё драгоценное внимание только после громкого и задиристого смеха того. Мужчина, обернувшись в недоумении, увидел лишь закрывающиеся двери лифта и счастливое лицо консьержа, чей средний палец был откровенно выставлен вперёд, пока Бейби из всех сил старался лизнуть тот своим розовым языком.       — Говнюк, — нараспев протянул Чонгук, звонко цокая языком.       Оставляя ботинки в прихожей, юноша слегка растерялся, вперившись взглядом в радостного пса в своих руках. Никаких следов влажных салфеток в квартире не было обнаружено, сколько бы консьерж не искал, тому пришлось расправиться с грязными лапами с помощью крана и раковины, уходя после из ванной комнаты с несколькими длинными царапинами и с жгучим самодовольством.       — Сегодня я был охуенным мальчиком, дорогуша, — парнишка игриво подмигнул пушистому комку, чей розовый язык свисал с крохотной пасти.       Щёлкнув языком и наклонившись, чтобы легко коснуться в ласке пушистой головы пса, Чон направился следом за сбежавшим Бейби в тёмную спальню под звуки дождя, набирающего силу. Кокон из одеяла и голубой пижамы оказался ровно на том же месте, где и был оставлен, Чонгук поспешил вновь занять своё место в этом гнезде, забирая мужчину в крепкие объятия, без единой робости и стеснения прижимаясь к уголку пухлых губ долгим и целомудренным поцелуем. Длинные ресницы затрепетали от незатейливой ласки, но Сокджин лишь выдохнул, так и не выбираясь из своего сновидения, только устроившись удобнее в кольце любимых рук.

*

      На следующее утро, как и положено для важного дня, всё ещё с самой ранней ночи пошло наперекосяк. Мысли о чайных глазах и ягодных губах терзали собой юный разум, забирая остатки сна, а когда всё же усталость уступила место сновидениям, будильник внёс свои коррективы. С трудом собравшись с мелкими происшествиями, Чонгук выкатил на сухую улицу велосипед вместе с собой и разными кроссовками на каждой ноге. Только при приближению к месту работы, консьерж понял, что-то было чертовски не так. Была не только ясная погода, но и… Часы, прятавшиеся под рукавом худи, показывали на своём электронном циферблате половину шестого утра. Чонгук взвыл, так и оставшись незамеченным на пустой улице.       Возвращаться обратно домой не было никакого смысла, как и бродить вокруг, нервируя себя закрытыми магазинчиками, спящими голубями и рассветом. Приняв решение направиться прямиком на работу, чтобы хорошенько встретить Джес в свой последний рабочий день, Чонгук с чувством крутанул педали, закидывая рюкзак в корзинку на руле. Утро медленно, но верно окрашивалось приятными ощущениями с ещё трепещущими воспоминаниями, сегодня консьерж намеревался объясниться в своих чувствах, даже если риск возвратиться домой с ссадиной под глазом был очень даже велик. Чонгук не сомневался в пылкости и резкости темперамента своего любимого постояльца, такого необыкновенного, чьи глаза в искусственном свете напоминали собой нежную, тягучую карамель, а совсем крохотные точки редких веснушек… Мысли вновь изменили своё направление, но резко исчезли, растворяясь в рассветном воздухе, стоило тормозам сработать. Из стеклянных дверей выплыла знакомая фигура с накинутым на голову капюшоном нежно-розовой и большой худи. Нахмурившись, Чонгук вперился взглядом в спину высокого и ссутуленного человека, полный недоумения и холодной тревоги, юноша совершенно не понимал, с какой ноги встал сегодня этот грёбанный мир.       Когда широкоплечий образ любимого постояльца исчез за поворотом квартала, Чон вновь с силой ударил по педалям старенького велосипеда, стремительно набирая скорость. В конце той улицы тянулась одинокая линия набережной, имевшая спуск к воде, а шаг фигуры в розовой худи, направляющейся прямиком к той улице, становился до странного всё более быстрым, срываясь на бег, мигающие светофоры дорожных переходов оставались незамеченными цветными пятнами. Разум консьержа, наполненный всевозможными домыслами, завопил с визгом велосипедных шин и тормозов прямиком перед проносящейся мимо машиной. Чон дёрнулся от резкого испуга, бегло взглянув на уносящийся вдаль автомобиль, что чуть не словил спешащего юношу на свой капот. Тёмные и взмокшие кудри оказались убраны с глаз пятернёй, подрагивающей от жгучего волнения, перед тем как вновь вцепиться в руль. Розовая худи мелькала вдалеке подрагивающим пятном.       Яркие кадры обозримого и сокрушительного будущего вдруг исчезли из юного разума, стоило Сокджину замереть едва ли не у самого края площадки, нависающей над поверхностью воды. Мужчина без сил опустился на ту, чтобы свесить длинные ноги вниз, позволяя носкам потрёпанных кроссовок намокнуть. Велосипед с грохотом оказался брошен неподалёку и полностью забыт, Чонгук кинулся вперёд, едва держа своё сердце за пределами грудной клетки. Тот рухнул коленями рядом на деревянный настил, смотря на вздрогнувшего от испуга мужчину большими и блестящими глазами. Кажется, Чонгук только что увидел всю свою промелькнувшую жизнь.       — Милый? — глаза Сокджина округлились, и тот хлопнул ресницами, сразу же зажмурившись на мгновение после, словно отгоняя остатки сна. Консьерж выглядел загнанным и совершенно отчаянным, как если бы тому приснился жуткий ночной кошмар. — Что ты здесь делаешь?       — Я ехал, — шумное дыхание вырвалось прямиком из горла, лицо юноши раскраснелось от яркого страха, скорости и подскочившего давления. — Я добирался на работу, мой будильник… Он такой дерьмо, я разберусь с ним позже, но ты… Ты… Ты так рано, и я подумал, может что-то произошло, так рано… Ты так бежал, а я под–       — Ты подумал, что я хочу броситься в воду и покончить с собой?       — Да, — вспылил Чонгук, нервно дёрнувшись. Юноша тяжело сел, вытаскивая из-под себя ноги, подрагивающие от напряжения, с утробным гудением. — Да, я подумал это, а потом впал в чёртову панику, ведь не мог позволить этому случится, я ведь… Я ведь, чёрт возьми, не имею ни малейшего понятия как жить без тебя!       Прямиком из горла Сокджина вырвался булькающий смешок, и мужчина зажмурился на секунду, зажав ладонью свой невыносимый рот, который намеревался расплыться в испуганной улыбке. В тусклом свете пробивающегося солнца консьерж выглядел неземным, точно таким, какими оказались эти чёртовы две с половиной недели. Грудь паренька ходила ходуном, а ноздри того расширились. Чонгук был в гневе, отчаянии и любви.       — Повтори, — мягко попросил Ким, болтая ногой над поверхностью воды, опуская носок кроссовка глубже. — Повтори для меня, милый.       — Нет.       — Нет?       Чтобы ни ответил консьерж, всё казалось сейчас совершенно незначительным, кроме жгучего порыва сладкого желания. Обхватив горячее и раскрасневшееся лицо юноши, Ким прильнул ближе, чтобы коснуться сухих губ в лёгком поцелуе, глотая разгорячённое чужое дыхание.       — Кажется, ты действительно реален, — с робкой улыбкой проговорил Сокджин, отстраняясь с озорным блеском в своих чайных глазах. Излюбленные кудрявые локоны оказались подхвачены порывом ветра, взмыв в воздух, те больно ударяли по глазам. — Удивительно, правда?       Минуя весь дискомфорт, Чон поддался навстречу.       — Я сейчас поцелую тебя в ответ, — твёрдо проговорил он, не обращая и доли внимания царивший вокруг хаос.       — Ты угрожаешь мне, милый?       — Предупреждаю, что я вознесу тебя на проклятые небеса.       Передёрнув плечами в нетерпении, Сокджин поёжился от приятной дрожи предвкушения, пронзившей тело. Длинные и пушистые ресницы затрепетали, когда мужчина зажмурился, а пухлые губы приоткрылись, обнажая край передних зубов. Порывы ветра хлестали по лицу, причиняя дискомфорт. Но, стоило крупной капле дождя упасть прямо на веко, как чайные глаза распахнулись, забавно расширяясь от удивления. Сияющий Сокджин, захлёстнутый нежностью, порывисто обхватил крепкую шею паренька в тёплые объятия, изливаясь звонким смехом. Где-то вдалеке испытывали свои голоса парящие чайки.       — Ты что, — тихий голос мужчины, наполненный нежностью,       переливался озорством как никогда. Ким сверкал улыбками, а подушечки его узловатых пальцев поглаживали горячую кожу у линии роста кудрявых волос. От счастливого хихиканья, чайные глаза превратились в искрящиеся полумесяцы. — Ты только что вытянул губы бантиком, чтобы поцеловать меня?       Чонгук зарделся, сразу же принимая хмурый и серьёзный вид, но веселье проскальзывало в каждой мелочи, сверкая на дне бездонных зрачков искорками счастья.       — Это мой первый поцелуй, — консьерж мелькнул улыбкой на озадаченный вид любимого постояльца. — Первый поцелуй с любовью всей своей жизни, позволишь ли мне быть немного неловким?       — Всей… чт–       — Я знаю, что ты — человек, который умеет любить. А ещё мне известно, что я — нет, но чертовски хочу узнать каково это, наконец-то научиться дышать этим чувством. Может, именно поэтому звёзды отправили нашу жизнь под откос какое-то время назад, чтобы мы смогли пересечься в тот злополучный четверг, что навсегда изменил наши жизни. Научи меня любить, Джинни. Какого это, чёрт возьми, любить?       Ласка медленно скользнула вниз, очерчивая ярёмную вену, та коснулась дёрнувшегося кадыка, длинные пальцы, с полоской светлой кожи на месте обручального кольца, зацепились за воротник чёрной худи, слегка оттянув, те опустилась ещё ниже, пока ладонь не замерла на местечке, где отчаянно билось юное сердце. В черепной коробке завывали северные ветры, пронизывая до самых костей и забирая с собой все слова, не произнесенные вслух, терзающие и мучившие разум. Несколько капель дождя разбились о скулы, скатываясь к подбородку.       — Здесь, — узкая ладонь, растерев хлопок, сжала тот в слабом кулаке. — Что ты чувствуешь за своими рёбрами, когда смотришь на меня, когда думаешь обо мне, представляешь меня? Жар или… Может, разгорающееся тепло?       — Жжение, — на выдохе произнёс Чонгук, — мне определённо нехорошо.       Уголки пухлых губ робко приподнялись.       — Да это грёбанная изжога, парень.       Чонгук не мог вспомнить, когда в последний раз смех настолько распирал его тело, вынуждая глаза заливаться солёной влагой, а комок колик собирался внизу живота. Неожиданно, стоило хлопнуть ресницами, как мир преобразился, больше не имея вид проклятой реальности. Всё вокруг вдруг стало по-настоящему живым, ярким и таким прекрасным. Танцующая на ветру листва, гребни крошечных волн, ребристая поверхность деревянного настила, горячие капли дождя и любовь, теплящаяся далеко не в сердце, а во всём теле сразу, наполняя то без отказа и заставляя кончики пальцев покалывать, набираться тепла. Нечто окутывало собой, отдалённо похожее на шок, что испытывают после сильной травмы.       С рваным вздохом Чонгук прильнул ближе, забирая любимого постояльца в свой маленький мир, где поцелуи были особенно сладки как никогда прежде. Податливые и пухлые губы раскрывались, едва ли не отдавая всю душу своего владельца в очередной мягкий и нежный поцелуй, от которого сознание едва удерживалось на поверхности реальности. Позволив себе обмякнуть в сильных руках с рисунками чёрных чернил, осоловевший Сокджин тихо охнул, когда того склонили в бок, удерживая на весу, хоть все ещё сидящего на краю деревянного настила. Звонкое прикосновение губ коснулось собой кончика его носа, а лицо консьержа озарилось самой счастливой и прекрасной улыбкой, которую только видел маленький мир Сокджина.       — Мы ведь уже можем считаться друзьями? — поинтересовался Чонгук с самым ангельским и очаровательным видом, так и не меняя своего положения, удерживая мужчину в своих руках. Его вид был таким невинным, словно бы это не он самолично прикусывал пухлую нижнюю губу с несдержанным стоном наивысшего удовольствия. Пушистые ресницы Кима затрепетали, и тот на секунду зажмурился от порыва ветра, так и не ощущая холода.       — Думаю, да? — припухшие губы мужчины расплылись в любовной улыбке. — Почему ты спрашиваешь, милый?       — Можешь считать меня дураком, но я верю, что отношения без дружбы — то ещё дерьмо. А раз мы уже друзья…       Сокджин осоловело моргнул, готовый согласиться на абсолютно любую безумную авантюру под этим невероятным и любящим взглядом, тёплым и сладким, словно бы Ким тонул в бездонном море медовой патоки.       — То?       — То я могу без зазрения совести предложить тебе свою руку и сердце. Этап дружбы пройден, а это значит, добро пожаловать, господин Ким, в новый и удивительный мир отношений, где будете только Вы, я и наша любовь. Знаете, господин, я потрясающий ученик.       Высокий смешок сорвался с ягодных губ, и мужчина прильнул виском к крепкому плечу в всепоглощающей безмятежности, ощущая, как дрожь скапливается у подбородка.       — А как же Джес? — пролепетал он. — Она нужна нам.       — Точно, ведь кто-то должен стать «цветочной девочкой» на нашей свадьбе.       Сокджин, запрокинув голову, расцвёл заливистым и звонким смехом, содрогаясь крупной дрожью от лёгкого поцелуя сухих губ в чувствительное местечко под кадыком.       Подобная эйфория, наполняющая чем-то тягостным и без того ослабевшие конечности, напоминала собой лёгкое опьянение после холодного и игристого вина в тёплый и летний вечер. Подняться с деревянного настила оказалось такой же трудной задачей, как не касаться человека напротив, что смотрел на мир так осоловело, бесстыдно блестя своими невозможными губами. С силой прикусив щёку изнутри, Чон с большим трудом сдержал желанием накинуть на любимого постояльца свою большую и чёрную худи, чтобы крепко прижать к своему телу в самых желанных объятиях, украв того у целого мира. Накрапывающий дождь неприятно ударял по лицу, подгоняя хихикающую парочку к брошенному неподалёку велосипеду, чтобы вернуть жизнь в былое русло. Когда видавший виды велосипед оказался твёрдо стоять на двух колёсах с рюкзаком в корзинке, Чон перекинул через раму того ногу, оглядываясь назад.       — Я знаю, что это не то к чему ты привык, но, может, позволишь мне? — с непривычной робостью поинтересоваться Чонгук. — Позвольте подвести Вас в счастливое будущее, господин Ким?       — Куда мне лучше сесть? — без промедления поинтересовался Сокджин, сразу занимая свое место на хлипком багажнике после короткого кивка, не имея при себе ни одного возражения. — Сделайте это путешествие незабываемым для меня, господин консьерж.       Старенький велосипед резко мчался по ещё пустым улочкам едва просыпающегося города, пока ветер с каплями дождя хлестал по румяным и счастливым лицам. Холода не чувствовалось вовсе, только всепоглощающее тепло у солнечного сплетения, которое точно не являлось никакой глупой изжогой. Сонные магазинчики проносились мимо смазанными пятнами, белоснежные полоски дорожных переходов сменялись одна за другой, пока зелёные огни светофоров превращались в расплывчатые акварельные разводы в чайных и влажных глазах.       — Вот так, — длинные пальцы, осторожно обхватив тонкое запястье, переложили руки постояльца получше, чтобы те точно хорошенько держались за узкую талию. Чонгук сетовал, слегка похлопав по горячим костяшкам. — Пожалуйста, держись крепче. Не отпускай меня, чтобы ни случилось.       Сжавшись в подобие комка, Сокджин прильнул к широкой спине юноши, не отпуская того ни на миг. Оказавшись прижатым щекой в крепкому плечу консьержа, Ким на мгновение прикрыл веки, наслаждаясь ощущением ветра в своих волосах, жаром чужого тела и нереальности происходящего. Влага, собирающаяся в уголках чайных глаз, срывалась каплями, подхваченными порывами ветра. Мир проносился мимо многочисленными кадрами, а отражение в стёклах витрин было необыкновенно далёким, словно бы сошедшим со страниц излюбленных романов. На короткий миг в душу Сокджина закралось сомнение, может, он всё же действительно рухнул тогда в воду с деревянного настила по совершенно глупой случайности, сейчас находясь где-то глубоко на самом песчаном дне среди чужих утонувших вещей и надежд. Прижавшись щекой к плечу консьержа крепче, такому тёплому и совершенно реальному, Сокджин с содроганием вдохнул прохладный воздух, позволяя двум мокрым дорожкам очертить его лицо.       — Спасибо.       Широкая ладонь, накрыв сцепленные в замок руки, слегка похлопала по тем, чтобы в следующую секунду бережно сжать. Ветер пробирался в прекрасные и кудрявые волосы, взлохматив те с какой-то особой нежностью. Чонгук крепко сжал руль старенького велосипеда свободной рукой, ловко лавируя между канализационными люками, совершенно не обращая ни малейшего внимания на лёгкую боль в собственном лице от яркой и до одури влюблённой улыбки.       — Держитесь крепче, господин Ким, во имя любви.

*

      Стеклянный холл всё ещё оставался пуст и одинок, до начала рабочего дня было ещё достаточно времени, но это наблюдение полностью выпорхнуло из черноволосой головы, когда щеки Чонгука коснулся собой совсем робкий и короткий поцелуй. Юноша сжал узловатые пальцы в своей ладони чуть крепче, алея скулами даже больше, чем сам Сокджин, тихо стоящий рядом, касаясь своим плечом плеча консьержа. Велосипед оказался благополучно забыт где-то в холле, а лифт сейчас двигался невыносимо медленно. Но ещё более невыносимым было только то, сколько чувств закипало в груди без возможности обрести своё существование прямо сейчас, танцуя на языке обрывками фраз от переполняющих эмоций. Цифры медленно сменяли друг друга на небольшом циферблате на одной из стенок лифта, когда яркие цифры на том изобразили «‎10«‎, консьерж без раздумий потянулся за ещё одним поцелуем, но так и не достигнув желанных губ.       — Что ты делаешь? Эй, — мир вдруг исчез, оставаясь за пределами натянутого на голову капюшона. Сокджин забавлялся, не переставая сиять и издавать самые очаровательные в мире смешки. Крепко стянув капюшон за длинные шнурки, превращая тот в небольшое отверстие у самого носа консьержа, Ким засмеялся ещё ярче, расцветая, подобно настоящему бутону. — Эй, Боги, детка!       Заставлял ли Джон свою любовь смеяться до боли в рёбрах? Был ли он причиной ярких улыбок?       Что сделал Джон, чтобы однажды встретить такого человека?       Может, жизнь со старшей сестрой и не подарила определённого опыта в первой помощи для разбитых сердец, но точно преподнесла определённые навыки. Ловко обхватив чужую голову, Чон без промедления принялся натягивать капюшон розовой худи на взломаченную голову Сокджина, стягивая края того точно также, насколько мог судить юноша сквозь маленькое отверстие. На тринадцатом этаже из лифта вываливалась парочка, нашедшая свой маленький мир в уютном хаосе. Длинные шнурки капюшонов чёрной и розовой худи были связаны между собой в нелепый узел, мешая освободиться. Чем сильнее кто-то из парочки отстранялся или тянулся за новым поцелуем, тем сильнее другой тянул в сторону, чтобы вновь затянуть злосчастный чужой капюшон с звонким смехом. Ещё никогда за всё время работы в стеклянном холле Чонгук не слышал такого прекрасного и солнечного смеха, искреннего, чистого, такого, который не оставил бы ни одно сердце равнодушным.       Неожиданно юноша ощутил, как его ноги буквально подкосились о мысли о любви, тот потянулся к теплу чужого тела. Но Сокджин, сияя белозубой улыбкой, лишь отстранился, чтобы стянуть капюшон консьержа всё сильнее. Светлый коридор наполнялся счастливыми голосами, шумом за дверьми квартир и гавканьем возмущённых собак. Несколько объятий, коротких поцелуев и всплесков безудержного хихиканья спустя, Чонгук, избавил себя и своего любимого постояльца от капюшонов, щедро одаривая мужчину крепкими объятиями. Сокджин мелко подрагивал от переполняющих его чувств, неловкими пальцами пытаясь ввести код на дверном замке в отсутствие ключей, пока горячее дыхание обжигало собой заднюю сторону шеи, вызывая табуны мурашек под тканью розовой худи. С шумным вздохом мужчина поддался назад, ощущая, как длинные пальцы легли на бедренные косточки, пробравшись в тепло под свободный пояс джинс.       — Мой любимый цвет — лиловый, — подал тихий голос консьерж, чьё дыхание все ещё чувствовалось на коже. — Я терпеть не могу лимоны и безудержную летнюю жару. Без ума от зелёного чая без сахара, золотого часа и ретриверов.       Звонкое звучание сигнализации отскочило от стен коридора, и Сокджин мягко нажал на ручку, чтобы приоткрыть дверь в апартаменты, где сразу же появился знакомый чёрный и мокрый нос.       — Я люблю тёплые оттенки, которые уходят в цвета розовых персиков, — едва слышно проговорил тот, робко приподнимая уголки губ. — Я люблю лимоны и тепло, а ещё дожди. Сезон дождей и гроз — моя любимая летняя пора. Без ума от чёрного чая с персиками, синего часа и маленьких шпицев.       — Кажется, мы просто чертовски подходим друг другу, детка.       — Ты думаешь?       — Я думаю, что не бывает света без тьмы, а тьмы без света, — в задумчивости протянул Чонгук. Его рука легла на узловатые пальцы, сжимающие дверную ручку. — Почему бы мне не стать твоей тьмой? Если ты любишь персики, а буду готовить для тебя десерты с ними. Я всегда мечтал насладиться рассветом сполна, а чай… Почему бы нам не купить красивый заварочный чайник? Я мог бы заваривать для тебя твой любимый чай, познавать твой маленький мир, наполнять его собой.       — Я… — Сокджин помялся в нерешительности. — Я всегда хотел подарить Бейби друга, чтобы ездить на пляж в конце рабочего дня, прогуливаясь у кромки воды с собаками, как всегда делают различные парочки, встречая закаты и строя совместные планы. Мне всегда хотелось… Полюбить зелёный чай.       — Как хорошо, что я умею делать превосходный чай.       Опустить весь мир к ногам этого человека показалось Чонгуку лёгкой задачей, может, этого даже было совершенно недостаточно. Заглядывая из раза в раз в чайные глаза, паренёк понимал, как этого было чертовски мало, как же сильно Сокджин заслуживает намного большего. Последние дни сбивали с ног, подобно большой и пенистой волне, закручивая в своём водовороте. Соглашаясь на предложение временной работы, Чон хотел лишь добрать некоторую сумму для покупки своей первой и потрёпанной машины, но никак не обрести то, за что готов был бороться до самого конца. Мысль о привязанных консервных банках к заднему бамперу, с которыми ездят молодожёны после церквушки, вызвала на губах Чонгука лёгкую улыбку. Это звучало действительно прекрасно, за исключением своры бездомных кошек, что преследовали бы их до самого пляжа.       Маленький росток страха пускал робкие корни, так и не разрастаясь в нечто большое. Чонгук все ещё оставался другим, из иного мира с иным положением в обществе. Год назад новенький консьерж только получил диплом, пока так и оставшись на волнах неопределённости и юношества. У Чонгука не было той самой стабильной работы в стеклянных высотных офисах, он не ездил на Мазератти и не носил удушающие галстуки. Он не был тем самым, кто так органично подходил бы этому изумительному постояльцу, как считал сам Чон. Но паренёк терял все глупые мысли с одним только взмахом пушистых ресниц, блеском чайных глаз, что смотрели так невообразимо любяще, далеко не просто влюблённо. Даже если Сокджин на хлипком багажнике потрёпанного жизнью велосипеда выглядел, словно его выкрали из ближайшего бутика, где торгуют аромаиичечкие палочками за цену новенькой пары обуви, тот всё же идеально подходил к этой картине, сливаясь с счастьем и искренней любовью, Ким растворялся в идиллии, которую раньше никогда не имел.       Чонгук пообещал себе обзавестись блокнотом и номером Джес, чтобы третировать её вопросами о зрелых отношениях, как и старшую сестру, не имея и капли жалости. Несмотря на свой достаточно юный возраст для современного мира, Чон не желал возвращаться к однодневный отношениям, сухому сексу и лапше быстрого приготовления. В какой-то момент в черноволосую голову паренька пришла мысль, что тот совершенно не против научиться делать настоящие обеды, ужины и чёртовы завтраки, которыми наслаждаются за столом, а не держат тарелки с подобными содержимом на коленях, сидя в постели, полной крошек. Чонгук хотел стать лучше, научиться понимать этот маленький и цветочный мир, ощущать и чувствовать тот верно. Быть отличными друг от друга и вовсе не было никаким затруднением или преградой, это было… Потрясающе. Однажды, пытаясь вырвать у своего дома дикорастущую ромашку, Чон не мог и вспомнить, когда дарил кому-нибудь из своих пассий цветы, особенно ромашки. К сожалению, тогда цветок выиграл этот небольшой поединок, так и оставшись в земле, тот сделал паренька хмурым до первой баночки с кремом в узловатых пальцах.

*

      Может, владелец апартаментов был действительно прав, назвав те самым слащавым на свете словосочетанием. Может, звёзды действительно уготовили невероятные американские горки, но сейчас, утопая посреди гостиной в самых тёплых объятиях, Сокджин был готов благодарить всех Богов, небеса и гороскоп на четверг за новый и невероятный шанс. Джон никогда не обнимал так, обхватывая узкое тело лишь на короткое мгновение, а поцелуи того и вовсе не были и отдалённо такими же райскими, Джон был другим, просто прошлым, в отличие от необыкновенного консьержа. А одинокая полоска бледной кожи на безымянной пальце и вовсе была абсолютно забыта, становясь не более, чем затянувшейся царапиной. Может, все переживания действительно на деле были лишь сущими пустяками, не стоящими и капли внимания. Сокджин мягко рассмеялся от собственных очевидных выводов, утыкаясь лбом в крепкое плечо юноши, наполняя свои лёгкие далёкими отголосками солёного моря, мускуса и сладких фруктов в патоке из цветущей фрезии. На плечах наконец-то не ощущалось ни грамма былого груза.       Консьерж был наполнен той самой силой, которая наконец-то позволяла отпустить себя, принять без единого страха, положиться на парнишку в чёрной худи, что имел взгляд, сияющий обожанием. Сокджин больше не чувствовал себя виноватым за проявление слабости, растворяясь в крепких руках, украшенных чернильными рисунками, отпуская и выпуская себя настоящего, того, кто был так жаден до нежных поцелуев, сладких словечек и трепетной ласки. Издав смешок от вспыхнувших воспоминаниями прошлых страхов, Сокджин зажал болезненными пальцами губы, жмурясь так крепко, что тьма заиграла цветными пятнами. Этот человек не просто принимал его, он понимал, желал, как никто иной.       — Детка, — большие и горячие ладони ощущались правильной тяжестью на узкой талии, вынуждая Сокджина наконец-то почувствовать себя слабым и нуждающимся. Прижавшись губами ко лбу мужчины, Чонгук замер, не отстраняясь ни на мгновение, слегка покачиваясь в своеобразном танце под редкие накатывающие волны дождя.       Может, на самом деле близость не всегда приходила с обязанностью, может, в любовь не имела необходимость заслуживать себя, может…       Обхватив лицо юноши дрогнувшими пальцами, Ким притянул того ближе, касаясь приоткрытых губ своими в немыслимой и переполняющей нежности. Аккуратные брови мужчины сложились домиком, а ресницы затрепетали, когда поцелуй окрасился влагой и жаром, пробирая мурашками вдоль позвонков. Нежными подушечками большие пальцы трепетно оглаживали бархатистую кожу, одаривая лаской небольшой шрам на правой щеке консьержа, одинокий и влажный след от солёной капли. Тонкие руки крепко обхватили собой сильную шею парнишки, а хватка на узкой талии постояльца вмиг стала крепче. С блестящих губ Сокджина прямиком в поцелуй раздалось самое очаровательное «‎ох«‎, когда того с лёгкостью приподняли над деревянным полом, вжимая в горячее и юное тело всё крепче. В конце романтических фильмов главная героиня всегда получала поцелуй любви всей своей жизни, приподнимая одну ногу, словно бы её тело и душу настолько переполняло яркими чувствами, что те попросту никак не могли найти выхода. С новым и намного более сладким, чем все излюбленные сладости, поцелуем, одна нога мужчина взмыла вверх под короткий, но такой счастливый смешок. Сокджин прижался лбом к чужому, не скрывая своей широкой и абсолютно влюблённой улыбки.       — Что делает главный герой, после того, как нога героини взмыла вверх при поцелуе? — горячий шёпот обжигал собой, как и жар тела, проникающий под плотную ткань одежды. Рой бабочек, устроивший в клетке из костей настоящую бурю, остервенело бился о ребра. — Я хочу быть идеальным главным героем для тебя.       — Я думаю, они уходят в закат, — в тон прошелестел Ким, не раскрывая чайных глаз. — А потом начинают свою долгую и счастливую жизнь вместе, конечно же. Может, у них достаточно много поцелуйчиков.       — Любовь тебе чертовски к лицу, Джинни, — короткий поцелуй подарил ласку раскрасневшимся и истерзанным губам, где ещё не затянулась ранка, появившаяся от острой кромки зубов одного несносного консьержа. — Она так идёт тебе, Боги.       Теряя одну вещь за другой по пути в уже родную спальню, Чон, оставшись в нелепом виде из одной толстовки и белья, как и излюбленный постоялец, изредка поглядывал из-за плеча того на очевидно хмурый комок, несколько раз махнув на пса рукой в добродушной и немой просьбе, демонстративно двигая губами, паренёк бросил псу несколько вежливых просьб. Бейби, понаблюдав с минуту за разворачивающейся картиной, лишь быстро взял одну из своих игрушек, чтобы скрыться в первой же комнате, глухо тяфкнув. Чонгук, едва удержав победный возглас, одарил взлохмаченные волосы забавляющегося постояльца поцелуем, чтобы с лёгкостью поднять того на руки под самое очаровательное хихиканье, даже если наличие только одного носка придавало некий дискомфорт. Может, всё не было так сказочно и идеально, как показывал в фильмах подобный жанр, но здесь и сейчас это было настоящей реальностью, ощутимым и приятным весом в руках.       — Ах, — Сокджин, проглатывая очередной смешок, с яркой       улыбкой всполошился, пытаясь взглянуть из-за чужого плеча. — Нет, подожди, там мой малыш. Бейби!       — Я думаю, у него есть дела поважнее.       Ким надулся, так привычно и трогательно, с долей драматичности обмякая в крепкой хватке, словно лишаясь чувств. Никто не думал ставить в вину ребячество, слабость и маленькие, невинные капризы, больше никто не хотел заставить чувствовать Сокджина виноватым за самого себя, за свои желания и робкие просьбы. На лице консьержа игрались лишь любовь, желание и согласие на любую игру, предложение и просьбу.       — Я не собираюсь коротать время в постели без своего Бейби.       — Ах, коротать?       Скинув свою ношу на разобранную постель с натужным стоном пружин, Чон драматично нахмурился, напустив на себя обиженный вид. Тот, опустившись коленями на край, медленно и крадучись направился к охнувшему мужчине, который, глотая смешки, принялся стремительно отползать по скомканной простыне назад от опасной близости.       — Только без щекотки, — Сокджин вскинул руку вперёд в предупредительном жесте, на которую кучерявый хищник лишь забавно скосил глаза, фыркнув. — Мы просто полежим. Как делают все люди ранним утром.       Подарив звонкий поцелуй подушечке указательного пальца постояльца, который стремительно приобретал ягодный румянец, Чонгук кивнул без единого возражения. Тот, стянув ненавистный носок, растянулся на свободной половине постели, принимая абсолютно незаинтересованный вид, сложив ладони под тёплой щекой, словно готовясь хорошенько вздремнуть. Ожидаемая реакция была достигнута несколькими минутами позднее, когда пухлые губы, оставишь без должного внимания, вновь преобразились в яркий бантик. Сокджин насупился, шумно вздыхая, всё же укладываясь под тёплый бок юноши, чтобы тесно прижаться к тому спиной, с напускной обидой хватая широкую ладонь консьержа, деловито укладывая ту себе на талию. Обнажённых ног легко касался собой прохладный сквозняк.       — Я передумал, — веско произнёс Сокджин. — Мы можем немного пообниматься до начала твоего рабочего дня.       — Интересно.       Острый локоть ощутимо ткнулся в ребра паренька, пока на красивом лице мужчины игралась лишь истинная невинность.       — Ох, детка.       Зарывшись носом в шоколадные локоны на самом затылке, Чонгук сделал глубокий вдох, всё крепче сжимая ткань розовой худи в своём кулаке. Сокджин пах горячим песком, сладким первоклассным ликёром и мечтами всех, кто хоть когда-то оставлял на этом теле свой мимолетный взгляд, так и не добравшись до изумительной души. Губы приоткрылись сами собой, слепо находя участок горячей кожи один за другим, чтобы насытиться жаром той, сладковатым привкусом и одарить щедрой порцией любовной ласки, находя с каждым поцелуем новые звучания мелодичного голоса. Чонгук был чертовски голоден до этого создания, в чьём невинном взгляде водили хороводы бесы.       — Ты ворвался в мою душу в одним дождливый четверг, явившись во всём своём очаровании, насторожив и напугав, — если коснуться чувствительного местечка под заалевшей ушной раковиной, спускаясь лаской всё ниже и ниже, то звуки, срывающиеся с ягодных губ, становились выше, начиная тонуть в томных вздохах каждый раз, стоило проворным длинным пальцам обласкать обнажённый участок мягкой кожи под самым краем худи. — Дурачил меня, говоря как весело проводишь время в своём уютном одиночестве.       Неудобная поза отзывалась ноющими мышцами и лёгкой болью в суставах, но это ничуть не волновало Чонгука, что мягко подтолкнул голову мужчины к себе, который воззрился удивительно большими и прекрасными глазами в обрамлении пушистых ресниц. Сокджин шумно выдохнул, замирая в чужой власти и ожидании, прижимая собственные руки к груди, где сердце билось от отчаянно быстро, едва ли не пропуская удры. Тёмные волосы путались от трения о хлопок подушки. Невыносимый и целомудренный поцелуй коснулся собой взмокшего виска, вынуждая крупную дрожь пронзить тело под неожиданно громкий и короткий стон. Молочные бёдра оказались крепко прижаты друг к другу, когда лёгкое покалывание затянулось давящим напряжением у самого основания члена, что дёрнулся, извергнул крохотную и белёсую каплю.       — Мальчикам и девочкам так нравится прекрасный Джинни, они без ума, — низкий голос, в котором звенела улыбка, пробирался под кожу морозным холодом, собираясь короткой дрожью под коленями. Тело в руках консьержа неожиданно выгнулось, затрепетав, Сокджина бросило в жар, словно бы в адский котёл, из-за чего редкая влага заблестела над верхней губой и у самых корней волос. Кима пожирало собой совершенно незнакомое нетерпение, выворачивающее душу наизнанку. — От него бросает в дрожь, когда он хлопает своими оленьими глазами, смеётся, словно Бог, а прекрасный его разум подобен настоящему бриллианту.       Запрокинув голову, Сокджин тихо и отчаянно заскулил, зарываясь в подушки и под вес крепкого тела, содрогаясь от одного только касания горячей ладони к кромке белья, на белоснежном хлопке которого стремительно расцветало влажное пятно. Ещё никогда и ничьи прикосновения не были настолько желанными, пробуждая яркий голод, безудержную жажду, не выбивали землю из-под ног. Яркий и ягодный румянец окрасил скулы, скользя языками пламени вниз, тот обнял собой шею и острые плечи мужчины, стоило только Сокджину ощутить насколько же отчаянно мокрым он становился, с какими бесстыдными звуками длинные пальцы скользили по его стволу медленно и размеренно, дразня коротким ногтём у самой уздечки. Зажмурившись на миг, мужчина вдруг всхлипнул, когда тягучая влага оказалась щедро размазана по набухшей и яркой головке. В одно мгновение божественное прикосновение исчезло, оставляя после себя лишь пустоту, холод и тихий вздох разочарования. Яркая и жгучая боль вынудила Сокджина крупно вздрогнуть, сминая под собой взмокшие простыни, когда широкая ладонь с оглушительным сочным звуком одарила шлепком нежную кожу бедра.       — Малыш сверкает подобно яркой звезде, он ловко связывает хвостики вишни в узелки одним лишь языком. Ты всегда сияешь улыбкой, готовый принимать мои подарки, меня, созданного исключительно для тебя, — очертив линию подушечкой пальца у выступающей бедренной косточки и наградив ту звонким щелчком, заставляя узкое тело вновь выгнуться в волне удовольствия, проворными пальцами, объятыми чернильными рисунками, Чонгук вновь проник под влажное бельё со сдавленным и коротким стоном мужчины, накрывая дёрнувшийся и изнывающий член горячей лаской, слегка сжав ягодную и сочащуюся головку до робкого вскрика. — Спой для меня свою песню, давай же.       На кончиках ресниц мерцали крохотные капли влаги, пока с приоткрытых губ срывались всё новые и новые несдержанные стоны, такие быстрые и высокие, изредка пропадающие в судорожных вздохах. И без того скомканное одеяло оказалось сбито в изножье, Сокджин не находил себе места, из всех сил вцепившись в чужое бедро, тот поддавался вперёд, толкаясь в желанный жар руки. Чем сильнее Ким отдалялся, чтобы прильнуть к холодным простыням в тщетных попытках поджать подрагивающие ноги и соскользнуть с неминуемого пика, растянув чувство эйфории дольше, тем сильнее сзади жалось горячее тело, приятно вжимая в постель всем своим восхитительным весом. Конечности мало слушались своего хозяина, ослеплённого давно забытым и ярким наслаждением. Сокджин залепетал, зажмурившись до боли и ослепительных фейерверков под веками. Робко выступающие вены, обнимающие собой твёрдый ствол, купались в ласке подушечек пальцев, что скользили вдоль них в обманчивой нежности, очерчивая, чтобы смениться следом безжалостным темпом ладони, сводящим с ума.       — Нет-нет-нет… — Ким всхлипнул, впиваясь в чужое и сильное бедро короткими ногтями, оставляя за своим прикосновением шлейф из жгучих царапин. — Милый, чёрт… Святое дерьмо!       Чужая рука исчезла вместе в невыносимым напряжением под звонкий удар резинки белья о влажную кожу гладковыбритого лобка. Сокджин выпустил из себя самый сладостный стон, оказавшись вновь на лопатках, прижатый к белым простыням чужой хваткой около плеча. Над румяным и запыхавшимся мужчиной нависло совершенно счастливое и чертовски весёлое лицо для подобного момента.       — Как ты сказал? — с любовным смешком поинтересовался Чонгук, сияя. Тот, скользнув подушечкой у самой резинки, собрал несколько щедрых капель предсемени, чтобы демонстративно отправить те в свой рот. Новенький консьерж довольно замычал, а резинка хвостика в кудрявых волосах медленно ослаблялась, распуская иссиня-чёрные локоны, что обрамляли взмокшее лицо парнишки. — Какое дерьмо?       Смеху консьержа не дали пролиться узловатые пальцы, что сжали щёки того до ощутимый боли, превратив губы в бантик. Чонгук оказался притянут ближе, одаренный коротким поцелуем в тот самый очаровательный бантик, с очаровательной точкой родинки под ним.       — Видимо, просто сногсшибательное, — прошелестел Сокджин, всё ещё мелко подрагивая, острые коленки того отчаянно жались друг к другу. — Я хочу сделать это с тобой. Я чертовски хочу тебя, новенький консьерж. Я готов, чист, я–       — Ах, это что-то из прайс-листа консьержа на час? Давай-ка избавим тебя от этого дерьма, малыш, — невинно поинтересовался Чонгук, ловко освобождая мужчину от плена худи, не забыв и про себя. Яркий восторг в поплывших от восхищения глазах вынудил юношу зардеться, тот едва сдержал желание гордо выпятить свою крепкую грудь. — Что-то я не припомню подобного пункта.       — Я доплачу.       — За час?       Сокджин издал счастливое хихиканье, совсем не возражая против прилипших ко лбу влажных прядей, ещё меньше того волновал факт отсутствия своего белья.       — За пятнадцать минут.       — Ох, чёрт, маловато, — консьерж сокрушённо покачал головой, принимая наигранно оскорблённый вид, послушно потянувшись к ящичку прикроватного столика после одного кивка любимого постояльца. Густые брови паренька приподнялись в изумлении от личного содержимого, вытягивая на свет лишь необходимое, тот пообещал себе, что обязательно воспользуется остальным чуть позже. Сокджин явно проводил время наедине с собой с большой пользой, пока консьерж одинокой тенью стоял под раскидистыми листьями пальмы. — Клубничное и… Клубничное?       Наградив несносного консьержа мягким тычком колена, Ким ловко выхватил свой любимый тюбик, впиваясь в крышку длинными пальцами.       — Ауч, детка, — улыбка невероятна шла Чонгуку, делая того ещё красивее, даже если это было совершенно невозможно. — Я люблю клубнику.       — Её нельзя не любить.       — Как и тебя.       — Боги, — яркий румянец обжёг собой и без того горячие щёки мужчины, тот с силой прикусил нижнюю губу, когда его собственные пальцы накрыли собой чужие, помогая открыть несчастную крышку проклятого тюбика клубничной смазки. — Так и быть, я доплачу тебе ещё за десять минут. Я сегодня щедрый.       Быть для кого-то абсолютно раскрытым, — этот лакомый момент отзывался в душе давно забытым и трепещущим чувством, где не было места ни страху, ни стыду. Сокджин не имел ни малейшего желания скрыться за простынями, зарыться лицом в многочисленные подушки, заполнить свой разум спасительными мыслями, насильно насытить тот отдалённым чувством желания и возбуждения. Его тело изнывало, наполненное жаром, оно таяло под уверенными прикосновениями, сочной лаской, заставляющей яркие бутоны расцветать на коже, превращая ту в цветущий сад.       Ощутив рядом с собой тяжесть родного тела, Сокджин поспешил снова прижаться к тому, утопая в крепких объятиях и в долгом, но сухом поцелуе в обнажённое плечо. Тяжёлое дыхание отдавало вибрацией от каждого прикосновения, словно бы это всё происходило впервые, лишая трепетно хранившейся невинности. От удовольствия, вновь стремительно наполняющего тело, не было ни единого шанса спастись, сколько бы Сокджин не извивался в плену рук, с особым наслаждением вжимаясь бёдрами в чужое и ощутимое возбуждение.       Ещё никогда желание вновь не накрывало собой так быстро и ослепительно, а божественная наполненность не была полна яркими вспышками боли. Несмотря на хмурый и серьезный вид; пугающие чернильные рисунки; силу, вызывающую восторг, Чонгук был необыкновенно ласков, наполняя не только тело до самых костяшек мозолистых пальцев, но и разум опиумным дурманом. Когда чужой и крепкой член коснулся изнеженной кожи, от вспыхнувшего предвкушения Сокджина пронзила яркая дрожь нетерпения, а чайные глаза на мгновение исчезли за веками под тихий, такой соблазнительный смешок у самого уха.       — Мы ещё даже не начали, детка. Это был исключительно аперитив, — подёрнутый пеленой тёмный взгляд воззрился на консьержа, карамель радужек потемнела ещё больше, стоило пухлым и влажным губам раскрыться, принимая на язык два пальца в чернильных рисунках с сочными подтёками клубничной смазки. — Я так хочу целовать твои губы вкуса фруктового пунша. Ведь ты мне довольно сильно нравишься, ты знал об этом? Всё в тебе, в одном прекрасном тебе. Я восхищаюсь только тобой, хотя парни и женщины падают к моим ногам, словно костяшки домино.       Громкий и протяжный стон наполнил собой спальню, что медленно окрашивалась утренними лучами солнца. Такое невероятно желанное чувство заполненности, казалось, вынудило душу Сокджина пошатнуться в теле, тот выгнулся, подаваясь бёдрами навстречу медленным и глубоким толчкам, наполняющие до самого предела. Мягкая кожа молочного бедра горела, норовя расцвести синяками от крепкой хватки пальцев консьержа, которую тот непременно терзал новым и звонким шлепком.       Горячее и сбитое дыхание юноши обжигало взмокший висок мужчины, утонувшего в искрящемся удовольствии. Тот терялся в собственном дыхании, в мире и в удивительно опытных ласках, таких умелых и верных. Реальность превращалась под веками в невероятной красоты фейерверки, в бурлящую лаву, разливающуюся по венам, и мелодичное звучание голосов в унисон. То удовольствие, стремительно завязывающееся тугим узлом, не походило ни на что, наполняя разум совершенно новыми и необыкновенными чувствами личной эйфории. Сокджин никогда бы не подумал, что готов изливаться настолько сладостными звуками, отдавать себя другому человеку так отчаянно, наслаждаться отдалённым скрипом каркаса с таким бесстыдными удовольствием.       — Mon amour, je sais que tu m'aimes aussi, — теряясь в горячих прикосновениях любимых пальцев, что легли на гладкий лобок, вжимаясь в тот с ощутимой силой, Сокджин скрывался на окончаниях слов в совершенно отчаянный скулёж, который никогда не был позволен прежде. Подобное вообще никогда не существовало прежде.       — Боги, детка.       Сокджин крупно вздрогнул, распахнув чайные глаза с сокрушительным щелчком по набухшей и бесстыдно мокрой головке дрогнувшего члена.       — Tu as besoin de moi, — широкий и влажный мазок языка скользнул по солоноватой коже шее, где ярёмная вена была особенно чётко очерченной, исчезнув у линии челюсти с болезненным укусом. Низкий голос консьержа отдавался своеобразным мурчанием, вибрацией и дрожью, волнами уходящими в самую глубь тела, где крепкий и такой прекрасный член, был объят жаром узкого тела. — Tu as besoin de moi dans ta vie.       Длинные пальцы скользнули выше по дрожащему и мягкому животу, с нажимом проходясь по тяжело вздымающейся грудной клетке. Два неожиданных щелчка обрушились острой болью на чувствительные соски, вырывая из горла Сокджина сдавленный и высокий вскрик, наполненный невыплаканными слезами, тот сорвавался в скулёж, стоило толчкам стать невыносимо глубокими, прекрасно наполняющими до отказа.       — Tu ne peux plus vivre sans moi, — Сокджин лепетал, тщетно пытаясь утереть влагу с уголка приоткрытых губ. — Святое дерьмо, милый, сделай так ещё один грёбанный раз.       — Дьявол.       Высокий сон исчез в хрипе, когда крепкая хватка сомкнулась на тонкой шее без единого шанса на спасение. Взлохмаченная голова Сокджина оказалась запрокинута, упираясь макушкой в подушку. Тот поспешил вцепиться в широкую и удушающую ладонь ослабевшими пальцами, ощущая, как чайные глаза, с россыпью лопнувших капилляров, вновь скрылись под трепещущими веками в новой и яркой вспышке удовольствия       — Et je mourrais sans toi, — на мгновение где-то на границе сознания Кима мелькнула одинокая мысль, что тот вовсе не был против умереть в этих руках, объятых чернильными рисунками, в этой любви. Томный шёпот, походящий на урчание сытого и довольного хищника, ласкал собой слух, звуча всё ярче, стоило хватке на шее усилиться, а ощущениям ударить наотмашь. — Je tuerais pour toi. Детка.       Если раньше волны удовольствия неспешно накатывали на тело горячими отголосками, подбираясь мучительно медленно, переплетаясь с отчаянной стимуляцией, то в этот раз всё было иначе. Обжигающие волны захлёстывали с головой, погребая под собой в дурмане и утягивая на самое дно, где было только наслаждение и невыносимо сильное чувство любви. Отголоски целого мира долетали до сознания, что стремительно наполнялось темнотой, через пелену блаженства. Обессиленное тело мужчины напряглось, а длинные ноги, что пятками вонзились в измятые простыни, замерли, как и весь трепещущий Сокджин, что задыхался, готовый вот-вот лишиться чувств. Тихие и короткие стоны с хрипотцой обжигали лицо, как и бесстыдно мокрые поцелуи. Ким не ощущал, насколько высоко и отчаянно звучал его собственный голос, как покрасневшие глаза жгло под веками, стоило только ослепительной вспышке удовольствия поглотить собой разум, вынуждая звон в ушах стать оглушительно громким. Резко вжавшись бёдрами в крепкое тело, пульсирующий жар наполнил собой до отказа, а крупная дрожь отказывалась покидать тело, сколько бы сердце не пропускало удары, а тело не выгибалось над взмокшими простынями.       — Милый!       Хватка исчезла с тонкой шеи, а чужие губы вернулись на место той беспорядочными поцелуями, пока крепкие объятия обхватили собой тело, изнывающее от дрожи и сладостного шлейфа ослепительной вспышки удовольствия. Сокджин, судорожно хватая воздух ртом, пытался унять дрожащие ноги, подтягивая те к животу, он скулил от мимолетных прикосновений к чувствительному и обмякающему члену. Сжимаясь всё сильнее с каждой новой волной убывающего оргазма, на губах Кима расцветала абсолютно счастливая улыбка под низкие стоны, пробивающиеся сквозь густую пелену опьяняющей неги.       — Останься, — едва слышно с хрипотцой проговорил Сокджин, забирая взмокшую руку возлюбленного в свою, переплетая пальцы. Мужчина потёрся виском о сбитую ткань простыни, щуря от ярких солнечных лучей слезящиеся глаза, чья радужка приобретала всё более карамельные оттенки. — Останься, милый, пожалуйста.       Со всей осторожностью толкнувшись вновь на пробу, Чонгук заполучил тихий и сладостный стон, сжимая узкое тело в своих руках с ещё большим трепетом. Улыбка сама по себе растягивала губы, израненные поцелуями, а любовь, казалось, ещё более сильным тайфуном окутывала собой, вынуждая прижаться губами к мягкой щеке любимого постояльца в ленивом и до одури любовном прикосновением. Сокджин, растерянно хлопнув влажными ресницами, повернул голову к юноше, смотря широко распахнутыми чайными глазами.       — Ты правда убьёшь за меня? — с видом, полным невинности, спросил Сокджин, тщетно скрывая чертей, что танцевали на дне бездонных и чернеющих зрачков. — Ох, милый, это так романтично.       — Я рухну к твоим ногам, — Чонгук одарил улыбающееся существо ещё одним поцелуем, вынуждая то излиться тихим всхлипом от нового толчка. — Уже рухнул.       Аккуратные брови любимого постояльца слегка нахмурились, тот сжал длинные пальцы, объятые чернильными рисунками, крепче.       — Получается, что мы на коленях друг перед другом?       С новым и медленным движением крепких бёдер Чонгук накрыл влажные и раскрытые губы, что были подобны фруктовому пуншу, нежным прикосновением, стремительно углубляя короткий поцелуй. Счастье клокотало за рёбрами, обливая сердце нестерпимой любовью. Вновь расцветая в яркой улыбке, новенький консьерж, прижался к влажному лбу сияющего мужчины, который смеялся всё радостнее и ярче, утопая в новом, неизведанном счастье.       — Я навсегда стану окончанием твоего сезона дождей, Джинни, — без единого сомнения юноша обхватил дрогнувший мизинец Сокджина в немом обещании, крепко сжав тот, заверяя свои пылкие обещания. С щемящей сердце нежностью Чонгук трепетно вытер большим пальцем одинокую и солёную каплю в уголке чайных глаз, что смотрели с невероятным трепетом первой любви и надеждой, истерзанные губы юноши вновь превратились в ясную и ослепительную улыбку. — Ты будешь моей луной, а я буду твоим солнцем, любовью, а самое главное — твоей новой жизнью.

*

      — Доброе утро, госпожа Пак! — девушка взмахнула рукой в приветствии, сияя белозубой улыбкой. — Вы сегодня так рано.       Ароматное облако фруктового парфюма оказалось у стойки быстрее, чем сама постоялица, которая сверкала искренней улыбкой в ответ. Женская рука с серебряным браслетом по-родительски легла на кудрявую макушку, взлохматив ту.       — Дорогуша, это ты сегодня рановато, даже наш любимый консьерж ещё не явился. Где же он? Ох, я обязательно захвачу для вас двоих что-нибудь с ланча, растущему организму нужно много энергии, — постоялица одарила сияющую Джес милыми ямочками, прильнув к стойке ближе, прислушиваясь. — Что у тебя там, утреннее радио?       — Не могу начинать свой рабочий день без гороскопа, — девушка расцвела нежным румянцем, делая громкость чуть больше. — Ах, это моя большая слабость.       — Думаю, дорогуша, этот день будет для тебя потрясающим.

«‎…доброе утро тем, кто уже слушает нас в утренних пробках, но и тем, кто только что смог побороть сон. Сегодня потрясающий день, который с такого раннего времени приготовил нам такую же потрясающую новость. Сезон дождей наконец-то покидает нас, уступая место долгожданному солнцу. Кажется, это отличный повод открыть новую страницу в своей жизни.

Погода в нашем городе сегодня ожидается малооблачная с кучевыми облаками, преимущественно ясная и теплая. Вероятность осадков 0 процентов. Атмосферное давление в пределах нормы. Ветер слабый…»