по-дружески

      тусклый свет пробирался сквозь листву деревьев за окном и слабо освещал комнату. в воздухе, как снег, кружили пылинки. было невыносимо душно, несмотря на открытую форточку. середина июня встречала неимеверной жарой, от которой хотелось выть и лезть на потолки. солнце, кажется, испепеляло все, что попадет под его лучи.       постепенно, с каждой минутой в маленьком помещении становилось светлее. солнце вставало рано — часа в четыре утра, и садилось совсем поздно, ближе к десяти вечера.       это был не первый рассвет, что бяша встречал у ромы. с тех пор, как они стали друзьями, бяша часто оставался у пятифана на ночь. по большей части из-за пьющей матери, которая не помнила ни о чем, кроме алкоголя и отсутствие сына замечала далеко не сразу. да и буряту нравилось проводить время с другом.       рома быстро стал неотъемлемой частью бяшиной жизни, парень просто не представлял себя без него. с ромой до одури хорошо, с ним не хочется расставаться ни на секунду. он как что-то такое необходимое, без чего просто не получается. бяша привязан к пятифану всем сердцем, несмотря на его скверный, мягко говоря, характер.       рома вспыльчивый, громкий, он живет по пацанским понятиям и своим собственным правилам, которые обязаны соблюдать абсолютно все, кроме него. ведь рома априори пацан ровный, до него, даже если очень постараться, доебаться не выйдет. иначе есть риск получить пару модных синяков и ссадин от жестких подошв паленых адиков.       бяша всегда был роминой тенью, "шестеркой", правой рукой. никто не воспринимал бурята без лучшего друга. и его это вполне устраивало, ему было намного легче быть ведомым, перенимать чье-то мнение, нежели иметь собственное. бяша видел в пятифане сильного и до безумия красивого человека.       рома разговаривает шепотом, чтобы не разбудить мать. неприлично близко, заглядывая из-под густых ресниц прямо в душу, обдавая горячим дыханием.       — бля, помню ты пиздюком был, во таким вот, — рома отмеряет пальцами небольшое расстояние, — щекотки боялся, как телка визжал и умолял прекратить, — смотрит куда-то сквозь бяшу и странно так ухмыляется.       — был момент, но щас я ваще ниче не боюсь, на, — бурят складывает руки на груди и делает максимально солидный вид — типа бяша такой весь не пиздабол, серьезный типочек.       но весь образ с треском рушится, когда ромины пальцы начинают хаотично и быстро двигаться в районе живота, подобно сотне жучков. бяша кривится, хихикает в себя, стараясь при этом оставаться тихим. пытается отбиться, матерится сквозь зубы, дергая ногами и руками в сторону друга, которому это явно понравилось, и он не планировал останавливаться.       бурят падает на спину, не в силах больше сопротивлятся, рома наваливается сверху. кровать под ними омерзительно скрипит и прогибается. кажется, вот-вот и в комнату влетит недовольная мама пятифана и начнет привычную тираду о том, что хочет по утрам спокойно спать, и бяша ей порядком надоел. но оба об этом сейчас не задумываются.       бяше невыносимо жарко, жарче чем на тридцатиградусной жаре, чем в бане. к неприятному чувству щекотки добавляется еще что-то, более возбужденное и горячее, хочется снять всю одежду и наконец охладится, упасть лицом в снег. он наверняка весь покраснел.       рома вдруг резко останавливается, оставляя руки на бяшиной груди и смотрит испуганно вниз — в район чужого паха.       « бяш... ты че.. » — сконфуженно, тише обычного, шепчет рома. он моментально изменился в лице, улыбка поползла вниз, а брови рефлекторно нахмурились.       бяша сначала не понимает, что случилось, опускает взгляд туда, куда смотрит рома, и сердце пропускает удар. блять, какой же позор. бурят с радостью бы исчез, провалился сквозь землю, отмотал время назад — да все что угодно, лишь бы сейчас не лежать вот так под лучшим другом с неловко выпирающим через тонкую ткань стояком. он все еще не может отдышаться, а рома так же буравит своими светлыми, как ясное небо, глазами, отчего до жути хочется ему въебать, но бяша сейчас не в том положении.       « можно?.. » — пятифан будто хочет сказать что-то еще, но не знает, какие слова подобрать. лишь опускает руки плавно вниз, чуть оттягивает резинку шорт в ожидании ответа.       бяша безотказный. он с детства всегда соглашался с ромой, поддакивал, что бы тот не предлагал. для него не существовало слова «нет», и даже если рома получал отказы — это его никак не останавливало, только раззадоривало. но сейчас, кажется, бяшин выбор правда может повлиять. он, в знак согласия, коротко кивает, и рома одним движением стягивает низ вместе с боксерами, оголяя твердый член, во всю сочащийся смазкой. роме самому становится ужасно стыдно. он видел друга разным; счастливым — с широкой улыбкой от уха до уха, подавленным, рыдающим навзрыд от безысходности, напуганным, злым. но таким — впервые. бурят сейчас выглядит до такой степени беззащитным и доступным — мол, делай что хочешь, — что у ромы кружится голова.       пятифан почти невесомо касается бледно-розовой головки, размазывает блестящую каплю и плотно обхватывает кольцом пальцев ствол. бяша шумно выдыхает и прикрывает глаза. рома впервые замечает, насколько бурят хорош собой; смуглая, бронзовая от загара кожа, обкусанные губы, аккуратный нос с высокой переносицей. вроде обычный азиат — таких по улицам ходит немерено. но было что-то такое в нем притягательное, что вызывало невероятное восхищение. рома никогда в этом не признается.       пятифан всегда относился к пидорам крайне негативно, не чурался пиздить за гаражами парней, отдаленно похожих на педиков. бил за крашеные, длинные волосы, стиль, манеру общения — за все, что выходило из рамок привычного быдла и не совпадало с ромиными понятиями о том, как должен выглядеть нормальный пацан. он и придумать не мог, что когда-нибудь будет трогать чей-то член. нет, не чей-то, бяшин член.       пятифан делает первое движение сверху вниз, внимательно наблюдает за чужой реакцией. бяша чуть выгибается в спине, и мелко-мелко, еле заметно, подрагивает, поджимает припухлые губы. рома задирает растянутую домашнюю футболку, обнажает смуглое, разгареченное тело и от этого вида внутри что-то неприятно екает. рассветное солнце мягко подчеркивает рельеф, вздымающуюся грудь и капельки пота на ней. рука сама тянется к темным горошинкам сосков, сминая меж пальцев, вторая параллельно скользит по стволу, чуть сильнее сдавливает у основания.       с губ бурята слетает первый несдержанный стон, для ромы это как знак — быстрее, резче, сильнее, чтобы окончательно извести друга. пятифан плюет на ладонь и обхватывает член целой рукой, двигая в темпе. комната наполняется влажными хлюпающими звуками, вздохами, которые, кажется, навсегда впитаются в это место. бяша хныкает, подается бедрами навстречу, извивается, будто питон. узкие глаза-бусинки горят, блестят желанием, которое разгорается в юношеском нутре ярким запретным пламенем. пятифан наклоняется, целует влажные губы, сплетается с чужим языком, проводит по неполному верхнему ряду зубов, небу, внутренним сторонам щек.       для ромы эта высшая близость, которая у него когда-либо была, он впервые хотел искренне доставить удовольствие кому-то, а не тупо удовлетворить свои сексуальные потребности. пятифан игнорировал собственное возбуждение, полностью отдаваясь другу, и это было совершенно новое ощущение, которого не было при близости с противоположным полом. рома не мог охарактеризовать это как любовь, да и не хотел — все, включая его самого, казалось невероятно мерзким и неправильным, но он не мог остановиться. рома опускается, мажет по широким скулам, шее, зацеловывает каждый сантиметр, до куда позволяет поза и растяжка.       бяша кончает громче, чем нужно, в бреду повторяя имя лучшего друга снова и снова. по животу растекается белесая лужица, которую бурят быстро размазывает. приятная истома наполняет тело — бяше хорошо, как никогда. он не хочет думать о том, что будет дальше, как они будут общаться, что будут делать — это все потом, а сейчас рома падает на кровать рядом и смотрит на него так, как не смотрел никогда.       « ты, ну, не воспринимай всерьез слишком, я... — рома запинается, вздыхает, — по-дружески это. я вообще не пидор, понял? »       получается как-то скомканно и совершенно неуверенно, в голове звучало лучше. бяша улыбается еще по-дурацки так — во все тридцать.       роме неловко так рассматривать друга, но они лежат прямо напротив, и не замечать мягкого румянца, прилипшей ко лбу челке и чуть приподнятых треугольных бровок — просто не получается. бяша целиком и полностью состоит из несмешных шуток, ярких вкладышей, бессоных ночей и нежности, от которой его распирает. бурят пахнет сигаретами и жвачкой — сочетание не из лучших, но роме хочется его вдохнуть, заполнить легкие навсегда. рома слишком правильный с точки зрения гопника, слишком не-пидор, чтобы сказать вслух о том, какой же бяша очаровательный. но тот, кажется, понимает все без слов, и чмокает коротко в щеку, оставляя влажный след.