Перепутье

***

       Дни, преисполненные в своём спокойствии и размеренности, словно гладкая, не движимая ветрами озёрная гладь, всегда были тем, что аль-Хайтам больше всего желал. И он с выверенной точностью преуспевал в своих устремлениях, виртуозно обходя все мирские заботы и невзгоды стороной. В связи с этой закономерностью сегодняшнее утро и последующие часы не станут исключением.       Занимая себя очередной книжонкой, чтобы разогреть ум и прожечь время, он внимательно вчитывался в содержание, методично преодолевая страницу за страницей. Он мог бы приступить к изучению материалов, что ему вчера удалось стащить из архива, исходя из собственного любопытства, но в данный момент ему не доставало мотивации для проведения глубинного анализа. Тема древних рун неизвестного происхождения, что были относительно недавно обнаружены не в самых благоприятных районах пустыни на потрёпанных временем обломках механизмов или на стенах некоторых пирамид, выдающемуся выпускнику Хараватата была небезынтересна, а ввиду своей неосвещённости и свежести становилась особенно притягательна. Хоть и одержимости быть причастным к великим открытиям, что с незавидной частотой наблюдалась у многих учёных, аль-Хайтам никогда не выказывал из-за нежелания брать на себя излишки ответственности и привлекать ненужное внимание, но желание прикоснуться к чему-то доселе не известному являлось неотъемлемой частью его личности. Личности, сотканной из наблюдательности, неугасаемого интереса, рациональности и верности незыблемой истине, которую он кропотливо выстраивал все эти годы. "Разум ведом существованием ровно настолько, насколько существование ведомо разумом" — основной принцип, которым он руководствуется для выстраивания практически нерушимых комфортных условий для своей жизни.       Стабильности, которую он достиг за всё это время, можно было позавидовать. Прекрасная и полноценная жизнь, полная покоя, без волнений о завтрашнем дне и переживаний по пустякам. И эта внутренняя гармония с самим собой читалась во всём его существе, даже в том, насколько непринуждённо он, освещённый бледным светом, сидит ранним утром, где ему больше нравится, не заботясь ни о чём.              Единственная неприятная вещь, что с ним случилась — так это отсутствие полноценного сна, ведь по какой-то неведомой причине он не смог уснуть впервые за длительное время. Как человек, высоко ценящий некоторые здоровые привычки, одной из которых является крепкий сон, аль-Хайтам чувствовал себя чуть хуже, чем обычно. Но так как это, в его представлениях, единоразовая акция, то ситуация рядовая и не несёт за собой какого-то особого вреда. Если, конечно, усталость не навалится своим тяжёлым весом на него позже, например, в рабочие часы, что будет не самым приятным исходом.       Услышав грохот закрывшейся двери, аль-Хайтам пришёл в чувства и посмотрел в сторону часов, чтобы оценить время до начала сбора и выхода. Заключение было очевидным и простым: "Пора". Захлопнув книгу с громким звуком, он поднялся со своего нагретого места и отправился заваривать крепкий кофе. Мастерства в этом деле, которым он занимается регулярно, а если точнее — каждое утро, ему хватало. Лёгкий в своём приготовлении, дающий быстрый заряд бодрости и хороший вкус — идеальные характеристики того, с чего стоит начинать свой день.       Много времени сборы у него никогда не занимали. Вся схема была разработана и проверена ещё давным-давно, доказав свою эффективность даже в самый дурной день, в который не то что идти работать не хочется, а банально подняться с постели. Некий ритуал: полежать, подняться, кофе, одеться, выход. Всё, как и у всех остальных, но с маленькой хитростью. Выбор одежды далеко не случаен и будет практичен даже в том случае, когда при сильной усталости она будет безобразно сброшена и смята в углу. Но о её презентабельности не придётся беспокоиться по одной простой причине — обтягиваемость. Тесная и огибающая фигуру — такая уж точно не помнётся и будет выглядеть хорошо, а из-за своей достаточной закрытости будет относительно приличной, несмотря на подчёркивание определённых внешних достоинств носящего её.       Неторопливо на руки натянулись длинные перчатки, накинулся на широкие плечи несимметричный плащ и на талию прицепилась поясная сумка, в которой лежали постоянные обитатели: ключ, портативный плеер и парочка нужных по работе бумаг. Надев наушники, он наконец был готов выйти в свет, не боясь быть потревоженным желающими поздороваться или заговорить с ним, которых, в принципе, было не так уж и много из-за его отстранённого поведения. Но любую вероятность возникновения нежелательного события всегда нужно пресекать.       Рабочий день шёл так, как и должен. Тихо, спокойно, в молчаливой и ненавязчивой компании документации. Изредка заходили люди, чтобы забрать копию того или иного документа, и он оперативно предоставлял его в большинстве случаев. Пускай работа и нудная, но зато имела множество преимуществ, по которым глупо было бы отказываться от неё: достойная оплата, минимум общественной ответственности, простота, практически полное исключение чрезмерной интеракции и уйма свободного времени.       В этот раз по окончании своей трудовой деятельности он не стал задерживаться допоздна в архиве, потому что делать там было более нечего; всё, что было необходимо, уже мирно лежало на столе дома, в его кабинете. Солнце ещё не успело скрыться за горизонтом, а он уже был волен, как птица в небе, покидая стены Академии под прорывающийся сквозь наушники гомон снующих по высоким коридорам студентов. Оказавшись на улице, он шёл вдоль спуска. Кажется, кто-то его окликнул. Но звук был настолько смутным, что аль-Хайтам посчитал его не более чем иллюзией, и уверенно пошёл дальше, пока позади не ощутил стремительное приближение. Резко развернувшись и посмотрев на источник всех этих непонятных шевелений, он остановился. Перед ним нарисовался образ младшего помощника Хранителя Книг из Дома Даэны. — Господин секретарь! — запыхавшись, выкрикнул он и согнулся, — фух, наконец-то я догнал вас! Я вчера нашёл эти документы, оставленные на столе в библиотеке во время ночного досмотра. Все, кого спрашивал, говорили, что это им не принадлежит. Остались только вы, поэтому... Это, случаем, не ваше?       Мужчина протянул аккуратно сцепленные друг с другом бумаги, на которых было написано что-то об ежегодных пропажах людей в пустыне со статистикой по успешному нахождению их самих или того, что от них осталось. Аль-Хайтам не помнил у себя подобного рода отчётностей, поэтому лишь взглянул на библиотекаря и спокойно ответил: — Не моё. — Ох, я вас понял. Как же странно, откуда они вообще могли взяться? Неужто какой студент, заинтересованный в криминалистике, забыл? Жуть какая... — Люди пропадали везде и всегда, здесь нечему удивляться и ужасаться. Повесь на стене объявлений для студентов, кому будет надо — тот заберёт. Раз уж среди персонала не нашлось владельца. — Да, должно быть, вы правы... — протянул он, прижимая к себе бумаги, прежде чем заговорчески продолжил, — я слышал, как целая группа исследователей в недалёком прошлом пропала там, и никто не знает, что произошло и где они сейчас. Вроде где-то у пролома Туниги, если я правильно помню. Да и сейчас наёмники из Бригады тридцати говорят, что в пустыне повсеместно необычайно неспокойно. Я там, конечно, не бываю и не знаю, что конкретно им таковым кажется, но как-то все равно не по себе. Хотя, вы уже наверняка обо всём этом слышали, и я просто повторяю одно и то же, ха-ха... — Не слышал. В последнее время не шибко был заинтересован в делах, происходящих за пределами леса Авидья. Предположу, исходя из собственного опыта, что пустыню не назвать умиротворённым уголком для приятного отдыха, и наёмники любят вгонять тебя в панику из-за впечатлительной натуры. Если у тебя больше нет ко мне никаких дельных вопросов, я пойду, — не желая развивать диалог дальше, аль-Хайтам отвёл от него взгляд и медленно пошёл в сторону своего дома.       Не заинтересованный реакцией коллеги на его слова, он не обернулся. Тем более сквозь наушники не было слышно и малейшего шума, что, скорее всего, означало молчание собеседника. Такой исход устраивал его, так как словесные перепалки, вызванные чаще всего его прямотой, граничащей с грубостью, никогда ему не прельщали. Поэтому горделиво ретироваться перед тем, как собеседника окутает опаляющая ярость — самое то. И правда, зачем же тратить драгоценное время на всякий бессмысленный негатив?       Встав на порог своего дома, аль-Хайтам остановился и призадумался. Вдруг вспомнил слова своего соседа о пустом холодильнике и его наказе сходить за продуктами. Естественно, выполнить это поручение было разумно, но совсем не потому, что ему так приказали, а из-за очевидной необходимости. Но для начала он решил пройти внутрь, чтобы перевести дух и выложить документы из сумки, чтобы ненароком с ними ничего не случилось. Собственное жилище встретило его холодом и тишиной. Сквозь окно пробивался слабый луч закатного солнца, слегка развеивающий полумрак, что стремительно накапливался в углах. Аль-Хайтам прошёл вглубь по направлению в свой кабинет. Толстая чёрная папка лежала на своём законном месте подле синей настольной лампы. Он сел на кресло и положил документы с работы сверху на неё, чтобы не забыть. Подавшись корпусом вперёд, он широко расставил ноги и сложил руки в замок между ними. Глаза устремились на переносную двухместную скамеечку и стол под окном, на котором лежали старенькие чертежи и книги, стояла тарелка и длинный сосуд. Оба пустые. Каждый раз он ловит себя на том, что невольно смотрит в ту сторону, будто бы ожидая увидеть что-то, заслуживающее определённого внимания с его стороны.       Посидев так парочку минут с пустой головой, он наконец поднялся и отправился на базар, с которого, к большому счастью, многие продавцы ещё не ушли. Всё же место оживлённое, и выловить покупателей можно и в более позднее время, да и простые люди, ищущие всевозможные способы зарабатывать на жизнь в достатке, не станут допускать возможность потери далеко не лишней моры.       Успешно закупившись продуктами на кругленькую сумму, он с лёгкостью тащил эту ношу на себе. При нём было всё, что было нужно и опционально: мясо, рыба, ягоды, фрукты, овощи и даже хлеб. Возможно, покупать такое нездорово большое количество продуктов было не самым хорошим решением, ведь они могли испортиться из-за того, что их просто-напросто не смогут съесть в срок. Но это не было проблемой для него, так как он ел в соответствии своей массивной и мускулистой комплекции — много и хорошо. Более того, он совсем не привередлив в выборе еды, что лишь расширило его рацион.       Снова дома. Всё по-прежнему никого, кроме него самого. Пройдя на кухню, он растолкал продукты по холодильнику, который сразу после этого действия отличался приятным изобилием. Без лишних промедлений аль-Хайтам принялся за готовку, осваивая ранее не опробованный рецепт плова "Бирьяни". Поваром он особенно искусным никогда не был, но и совсем не приученным к кухне бедокуром его тоже нельзя было назвать. Гений гением, но и что-то заурядное в нём тоже имело место быть.       За завершением приготовления ужина день медленно стал клониться к своему окончанию. Утолив голод, аль-Хайтам засел в своём кабинете и занимался тем, чем не занимался давно — расшифровкой и сопоставлением рунических символов с их возможным происхождением. У него это всегда получалось хорошо, но в этот весь процесс шёл туго. Он перебрал тонну справочников и книг, которые могли бы быть полезны, но совпадений практически не нашёл. Подобные руны встречались в так называемом Разломе и чаще всего меж собой были бессвязны, хотя и стояли рядом. Бессвязность эта заключалась в том, что предложения при переводе на тейватский получались либо неграмотными, либо вообще не имели никакого смысла, невольно порождая идею в голове занимающегося этим делом мысль о некорректности соотнесения символов с их алфавитом. Но и вариант того, что тот, кто пользуется этим древним языком, сам по какой-то причине пишет безграмотно тоже нельзя исключать. Ни один учёный ни разу не мог застать того, кто оставлял эти странные надписи, поэтому определить их происхождение и объективность собственных наработок было не то что трудным, а практически невозможным. Как лингвист, аль-Хайтам знал: "Язык познаётся с его носителями, так как не отделим от них". Конечно, изучение способа коммуникации древних цивилизаций без некромантии возможно и может быть вполне себе полным, но дело принимало совсем иной оборот, когда от них не осталось ровным счётом ничего: ни литературы, ни сторонних сведений, ни останков. Примечательно, что всякий, кто находил подобные надписи в мрачных шахтах отмечал некую "странную силу", что они ощущали при приближении к ним. Некоторые отмечали её деструктивность, другие же наоборот говорили об их безобидности или даже притягательности. Скорее всего, связано это было с самим содержанием, но сказать наверняка какое из них именно вызывает тот или иной эффект — трудно, ведь как приятное может отталкивать, так и дурное притягивать. А может и вообще смысл не играл никакой роли, а сам человек, какой энергией он обладал и как воспринимал окружение. Был ли он напуган? Впечатлён? Чувствовал себя спокойно? Был ли он один? Столкнулся ли он с обитателями Разлома? Обладатель ли он Глаза Бога? Неизвестно.       В пылу своих размышлений аль-Хайтам так ни к чему толковому и не пришёл. Единственный вывод, который можно было с некоторой уверенностью сделать — только то, что данные руны не принадлежат ныне существующим в Тейвате цивилизациям.       Время близилось к полуночи. Он и не заметил, как потемнело за окном. Только лишь его яркая, отдалённо напоминающая гриб по своей форме, лампа освещала помещение. Аль-Хайтам оценил сгущающийся мрак вокруг себя и не совсем понял, что служило его причиной: либо его глаза были ослеплены светом, либо же ночь предвещала быть безлунной и особенно тёмной. Оставив всё, как есть, он направился в свою комнату. Свет нигде не горел. Было очень тихо. Щёлкнув переключателем в коридоре, он заметил, что около скамейки не было признаков пребывания другого человека в доме. Должно быть, Кавех решил хорошенько отсидеться в таверне после работы, что бывало не такой уж и редкостью. Особенно, если у него опять возникли какие-то неприятности, которые он стремглав бежал топить в чарочке с крепким вином, надеясь, что они не смогут всплыть. Он не умеет расслабляться по-другому. Если вообще в этой вселенной существует такое нечто, способное подогнать его неугомонный и тревожный ум в рамки понятия "расслабиться".       В последний раз оглядев пустой коридор, аль-Хайтам решил лечь спать. Не хотелось сбивать себе режим и повторять вчерашние ошибки, чтобы потом их долго и усердно исправлять. Он зашёл в свою кажущуюся полупустой комнату из-за полного отсуствия каких-либо украшений, в которой было лишь то, что имеет своё практическое применение: широкая кровать, на которой можно было растянуться во всевозможных позах, и всё равно бы было много места, простенький дубовый стол, отделанный мягкими бирюзовыми подложками стул, прикроватная тумбочка и не самый большой по его меркам книжный шкаф, куда ставились самые противоречивые по истинности своего содержания книги, которые можно было регулярно перечитывать и мысленно оспаривать прописанные в них тезисы. Уж спорить с книгами намного интереснее и выигрышнее, чем с людьми. Как минимум потому, что всегда есть возможность вернуться к обсуждению безо всяких долгих и ненужных прелюдий.       Переодевшись и укрыв нижнюю половину своего тела тонкой простынью, он лишь думал о том, как же хорошо сегодня проведёт ночь, ведь его сну уж точно ничего не угрожает — главный нарушитель спокойствия во время своих пьянок уходил на всю ночь, даже мог зацепить следующий день. Медленно комната начала тонуть во мгле, сознание погружалось в приятный туман, тело расслабилось. Время долгожданного, желанного сна наконец настало.       Но не всё давалось легко с первого раза после даже однодневной бессонницы. Аль-Хайтам проснулся посреди ночи. Чувство жажды. Стянуло сухостью горло. Вынужденно поднявшись с кровати, он поплёлся на кухню. Проходя погруженными в бездну ночи коридорами, он неожиданно наступил на что-то скользкое и тёплое. Волна отвращения захлестнула его, когда он рефлекторно поморщился и сделал шаг вперёд. Ступня была отвратительно мокрой. На сонную голову аль-Хайтам даже не мог и примерно предположить, что же это такое было. Маленькое происшествие немного подпортило ему настроение, поэтому он очень сильно желал узнать, в какую дрянь случайно влез. Добравшись до кухни, он включил свет и посмотрел вниз. По полу размазалось нечто красное.       В недоумении аль-Хайтам глядел себе под ноги, прежде чем обернулся и заметил одну маленькую неприятность: за ним тянулась череда таких следов, которую он оставил за собой. Мужчина усиленно пытался вспомнить, что же можно было пролить, ещё и здесь, но ему так и не удалось ничего придумать. Присев подле злосчастного места, он почувствовал характерный металлический запах. Лицо его осталось по-прежнему равнодушным, но глаза немного округлились в удивлении. Очевидно, что эта жидкость представляет собой ничто иное, как кровь. Но как она сюда попала?       Нет. Не совсем тот вопрос.       Чья она?       Аль-Хайтам не желал следить по всему дому дальше, поэтому быстро убрал со своей ноги это недоразумение тряпкой. После этого наступило самое время для выяснения, что в этом доме творится. Не мышь же это сдохла? Обходя оставленные собой и не только пятна, он вышел с кухни в зал.       Ничего выбивающегося из нормы не было. Никакого погрома. Никаких трупов. Но потом он заметил парочку безобразных кровавых пятен на довольно далёком расстоянии друг от друга. Когда взгляд пал на входную дверь, мужчину ожидал неприятный сюрприз — она была слегка приоткрыта, и сквозь эту щель проглядывался кусочек ночной улицы. Стремительно закрыв её и удержавшись рукой за холодную ручку, он резко вспомнил о том, что делало ситуацию и проще, и сложнее одновременно.       Кавех не возвращался вчера домой.       Именно от этого факта аль-Хайтам сразу же проснулся. Обуви его соседа не было на выходе. Пятна тянулись в противоположную от его собственной комнаты сторону. Долго думать о том, что теоретически могло произойти, не пришлось.       Он подошёл к его двери и бесцеремонно открыл её. Перед ним показалась лишь наполненная чернотой комната, в которой было трудно что-либо разглядеть из-за привыкшим к яркому освещению глазам. Но резкий запах и чьё-то присутствие ясно ощущалось. Нащупав выключатель, аль-Хайтам щёлкнул им.       Кавех был повёрнут к нему спиной и сидел на полу около кровати, руками ухватившись за застилающее её покрывало. Одежда его была будто вывалена в песке, а в одних местах и вовсе порвана. В пробелах между тканями наблюдались синяки и ссадины. Волосы его были спутаны до безобразия. Но хуже всего выглядела его нога с разорванной штаниной, только часть которой аль-Хайтаму удалось разглядеть из-за её неудачного положения и побагровевшей тряпки, что успела сползти с неё. В районе лодыжки виднелась разодранная кожа.       Кавех медленно повернул к вторженцу голову и посмотрел на него через плечо так, что видны были только глаза, частично спрятанные за спутанными локонами. Они смотрели на него измождённо и туманно, будто бы принадлежали покойнику. Затем он отвернулся и посидел неподвижно в молчании, прежде чем заговорил голосом настолько холодным, что об него можно было обжечься: — Почему ты так своевольно заваливаешься в чужую комнату? Если пришёл посмеяться над тем, какой я ничтожный, то проваливай.       Кавех всегда был таким, когда не в духе, стараясь предстать достаточно грозным и грубым, чтобы отогнать от себя нежелательное внимание. Ведь он больше всего на свете ненавидел то, когда люди застают его в таком слабом состоянии и нельзя никак отвертеться. Особенно, если это был аль-Хайтам. Уж его присутствие для него никогда не оборачивалось великой благодатью. — Если бы ты не наследил по всему дому, я бы, возможно, и не зашёл, — невозмутимо ответил он, — где тебя так угораздило? — Тебе-то какая разница? — мрачно отозвался Кавех, уткнувшись лицом в кровать.       Насколько толстокожего человека, как аль-Хайтам, сжалила эта картина, настолько она его и раздражала своим отталкиванием и желанием показать, кто тут самый крутой и независимый. Он бы признал за собой вину в вызванном отторжении, что выказывал его сосед, если бы ещё до него этот мнительный человек не промышлял подобным. Вздохнув и скрестив руки на груди, он продолжал сверлить израненное тело мужчины глазами. Оценка состояния была проведена, и секретарь покинул комнату, оставив дверь открытой и свет включённым. Кавех услышал, как тяжёлые шаги становятся всё тише и тише, отдаляясь. — Хмф, как и ожидалось, — угрюмо прохрипел он, с усилием заползая на кровать, — правильно-правильно, не лезь в то, что тебя не касается... Как ты это любишь.       Разочарованный вздох. Спина прислонилась к стене. Ноги свесились с края. Архитектор поддерживал себя на локтях и с отвращением разглядывал рваную рану на своей ноге. Самодельная повязка из его рубашки уже слезла со своего места и валялась безобразным кульком на ковре. Укус, нанесённый диким зверем, жёгся и саднил, посылая болезненные импульсы при любом шевелении стопой. Боль была острой и пульсирующей, глушила собой все неприятные ощущения от других травм своей интенсивностью. Но Кавех не издавал ни звука, лишь часто дышал и шумно выдыхал через нос, чтобы стерпеть.       Стоило ему на секунду расслабиться и сомкнуть веки, так сразу он почувствовал, как что-то встало около него. Неохотно и с усердием открыв глаза, Кавех посмотрел на возвышающуюся огромную фигуру и рефлекторно дёрнулся от неожиданности. Подоспела помощь. Хотя, скорее, вернулась. Он немного пришёл в себя и с недоверием окинул взглядом молча уставившегося на него аль-Хайтама с аптечкой в руках. Что это? В груди затрепетало, как будто бы архитектор был даже польщён... Но всё равно присутствовало ощущение какого-то подвоха, поэтому он подозрительно спросил: — Если возьму, ты же не будешь считать, что я тебе что-то должен? — Я подумаю. — Засранец. Тогда я отказываюсь принимать это. — Это была шутка, — присев рядом, аль-Хайтам открыл небольшую сумку, вытащил оттуда необходимые предметы и протянул их Кавеху.       Приложив немало усилий, чтобы усесться, он выхватил представляющий из себя смесь трав и спирта антисептик в прозрачном бутыле из рук соседа и посидел некоторое время, согнувшись. — Руки сначала обработай. — Я в курсе. Так что молчи и не отвлекай меня своими сверхполезными наставлениями.        С горем пополам очистив ладони и кисти, он поддел остатки штанины так, чтобы она точно не влезла случайно в рану, и принялся понемногу проливать жидкость на травмированный участок. Когда спирт коснулся нежной дермы, Кавех чуть ли не взвизгнул, прикусив нижнюю губу до боли. Невыносимое жжение заставило его закинуть голову назад и протяжно выдохнуть, сжимая бутылку в своих руках до побеления костяшек и сдерживая ногу от судорожных подёргиваний. Назойливое присутствие аль-Хайтама, который хотя бы из малейшего сострадания отказывался отвернуться и сделать вид, что он ничего не видит, сделало всю ситуацию для Кавеха ещё более напряжной. Ему ещё никогда так сильно не хотелось выпнуть соседа из комнаты. Но, к сожалению, неудобно, поэтому он просто стыдливо смотрел в другую сторону, пока его терпение не лопнуло, заставляя возмущённо выпалить: — Долго будешь у меня над душой сидеть? Моральная поддержка из тебя паршивая, если что. — Я не поддерживать сюда пришёл. Ты закончишь — верну аптечку на место. — Звучит как нелепое оправдание. — Как тебе будет угодно.       Раздражённо хмыкнув, он взял эластичный бинт и развернул его. Как только он потянулся за тем, чтобы обмотать им повреждённое место, так услышал протяжное и нарочито изумлённое мычание. Повернувшись на мужчину рядом, он заметил, как тот закинул ногу на ногу и подпёр рукой лицо, будто бы ожидая какого-то представления. — Что опять? — Интересно, что ты собрался делать. Тебя ничего не смущает? — А должно? — Даже не знаю, что сказать. Ты на голую ногу собрался бинт наматывать? Нестандартное решение для твоего случая.       Кавех нахмурился и потянулся в аптечку за пакетиком с ватно-марлевой подушечкой. Положив ноги на кровать, он поджал здоровую к себе, а повреждённую вытянул перед собой. Разглядывая глубокую, отвратительно ярко-красную рану с сочащейся кровью, он почувствовал, как неприятный, тошнотворный ком застрял в горле. Кавех тяжёло сглотнул, вытащил подушечку из упаковки и приложил к больному месту, добытыми ножницами отсекая её излишки. Сама она мигом прилипла, что сделало накладывание фиксирующей повязки намного проще. И заодно заставило всё тело съёжиться от омерзения. Обматывая незамысловатую конструкцию бинтами, он ясно осознавал, что получается она какой-то слабой и хлипкой. Но не терял надежды, что по итогу всё схватится нормально. — Что это? Ты, случаем, на курсах медпомощи в Академии не спал? — пододвинувшись к нему поближе и выглядывая через его плечо, снисходительно спросил секретарь. — Аль-Хайтам! Бухтишь, как злобный пенсионер по праву. Бесишь неимоверно. Если отпустишь ещё один саркастичный комментарий, я не знаю, что с тобой сделаю. Толкну, пну, ударю, укушу или всё вместе! — Боюсь, я буду сопротивляться, и ввиду твоего размазанного состояния весьма успешно.       Архитектор подумал над сказанным, и всё же решил просто проигнорировать его, угрюмо продолжая переделывать свою неудавшуюся повязку. Аль-Хайтам поднялся со своего места. Кавех уже понадеялся, что он уйдёт, но его наивные мечтания не сбылись. Мужчина просто подошёл с другой стороны и уселся на пол, выхватив из немного трясущихся рук Кавеха бинт. Взяв его правильно и с нужным натяжением, аль-Хайтам посмотрел пронзительным взглядом на него и низко проговорил: — Смотри внимательно, раз ничего не помнишь.       Кавех удивлённо уставился на аль-Хайтама, затем насупился и неохотно послушался. "Сама добродетель! Ну давай, хоть что-нибудь хорошее сделаешь раз в жизни", — насмешливо пронеслось у него в голове. Лёгкими и чёткими движениями бинты стремительно окутывали и сжимали ногу. Достаточно плотно, чтобы держать марлю на месте и не причинять дискомфорт. Почему-то всякая усмешка растворилась, стоило ему лишь начать делать своё дело. Кавех, вместо того, чтобы сосредоточиться на процессе и вспомнить, как накладывать повязки, сконцентрировался на крепких и грубых руках, которые при подходе к его ступне брались за неё, приподнимая. Это заставляло его внутренне немного подрагивать и чувствовать какое-то смущение от прикосновений, но внешне он лишь молча смотрел и прижимал одной рукой здоровую ногу всё ближе. С помощью специальных фиксаторов эластичного бинта он был крепко закреплён, и манипуляция закончена. Пошевелив ногой и освободившись из хватки своего соседа, Кавех с величайшим облегчением выдохнул, так как странная увлечённость руками своего несносного сожителя его очень сильно обеспокоила, и хотелось поскорее от неё избавиться. — Не жмёт нигде? — прозвучал спокойный голос, пока аль-Хайтам медленно поднимался с пола и присел обратно на свою сторону. — Нет, — тихо буркнул он, отводя взгляд и сидя смирно, — больше ничего стоящего обработки тоже нет, по крайней мере, сегодня я не буду этим заниматься... Можешь уносить своё достояние. — Как знаешь, — коротко ответил секретарь, положив пузырёк с жидкостью и ножницы обратно в сумку. — Аль-Хайтам, подожди!       Секретарь развернулся, остановившись на полпути. Кавех будто бы хотел сказать что-то важное, но резко передумал: — Хотя нет, ничего. Мне просто показалось, что ты кое-что не забрал.       Неужто лжёт? Оно и ладно. Видимо, не так то было и важно.       Выполнив свою великую миссию, аль-Хайтам покинул комнату, закрыл за собой дверь и вернул аптечку на её законное место на кухне. Потом долгое и тщательное оттирание крови от пола и ковров. Давно он так ничего не драил. Время до подъёма неумолимо сократилось, поэтому после того, как последнее пятнышко с пробирающимся светом зарева через окно было более-менее стёрто, секретарь незамедлительно отправился обратно в кровать, чтобы хоть немного доспать перед работой.       Утром в разбитом состоянии он написал краткое письмо Тигнари об этой ситуации. Дать медику осмотреть покалеченного человека имело огромный смысл. Глядя на то, как быстро марля пропиталась кровью и как глубоко шло повреждение, аль-Хайтам сделал в своей голове предположение, что будет необходимость зашить её. Ему не хотелось тащить на своём горбу Кавеха в больницу, особенно зная то, что травматичный сезон наступил и мест может не хватить, если вдруг что серьёзное. Поэтому стоит понадеяться на лесного дозорного. Но если он будет слишком занят, то, конечно, всё равно придётся ползти с ним в медицинское учреждение.       За кружкой кофе он дописал своё послание и должным образом запаковал. С Кавехом утром он не пересёкся, вероятно, тот спал как убитый после хорошей трёпки. По пути на работу аль-Хайтам отправил письмо посыльным в Гандхарву.       Проведя свой день в Академии в штатном режиме, он изредка вспоминал о Кавехе, параллельно думая о том, как ему придётся запустить очередного человека в свой дом, хоть и ненадолго. Время прошло совсем незаметно, даже никто взбалмошный не заглянул сегодня в его кабинет, что не могло не радовать. Настроение его было бы полноценно хорошим, но всё то же неприятное обстоятельство не позволяло ему всецело отдаться радости и спокойствию.       Вернувшись домой, он вновь заметил, что никакой активности не наблюдалось. Обычно, когда Кавех дома, всегда что-то происходит: то он задумал грандиозную перестановку, то выудил где-то новый рецепт, то припёр в дом новый декор... О чём давал знать аль-Хайтаму чуть ли не с порога, потому что чаще всего стремился тем или иным образом вовлечь его в своё дело — либо прямо приказывая что-либо сделать, либо ненавязчиво спрашивая совет. Уж привлекать внимание к себе он очень любит.       Кавех был вездесущ, если у него не было работы, поэтому аль-Хайтам мог укрыться только у себя в комнате от всего этого шума. Возможно, сейчас его сосед и правда плохо передвигался, поэтому мирно просидел в своём закутке, особо не высовываясь.       Снова близился вечер. В гордом одиночестве поужинав и сразу же убрав за собой посуду, что было не очень обычным явлением для аль-Хайтама, он снова покопался в своих записях о рунах часок-другой. Но когда раздался громкий и гулкий стук в дверь, мужчина отложил своё дело и сразу же направился к ней. Он ждал этого стука, поэтому не стал ходить в наушниках. Да и это было ни к чему, потому что сожитель физически не может наводить суету.       Дверь отворилась. Перед ней показался ушастый лесной дозорный со своей ученицей, которая робко выглядывала из-за его спины, будто бы не желая пересекаться с аль-Хайтамом взглядом. В руках у неё была сумка на перевес, что говорило об их серьёзных намерениях. — Привет. Уж бы не подумал, что однажды ты сам меня позовёшь сюда, — подняв голову и посмотрев в лицо высокой фигуре, спокойно произнёс Тигнари. — Проходи, — аль-Хайтам отошёл с дороги и пропустил их внутрь. — Я, конечно, очень польщён тем, что ты решил обратиться ко мне за помощью, но разве не лучше было просто сходить в больницу? — разуваясь, из любопытства спросил валука шуна. — С некоторой вероятностью могло быть и проще, но с куда большей — нет. В нынешнее время больницы забиты под завязку. Как служащий Академии, я могу тебя заверить. — Ну, этого не отнять. Я и сам очень занят в деревне, многие люди болеют гриппом. Приходится несколько раз в день в качестве профилактики пить травяные настойки, чтобы не заразиться, — вздохнул он, наклонив уши в бок, — большая удача, что я вообще смог вырваться. К слову, можешь не волноваться, я ничего с тебя не возьму, если всё соответствует написанному. Я же пришёл не только потому, что хочу помочь Кавеху, но и чтобы Коллеи потренировалась в накладывании повязок и обработке рваных ран. Если ты не против, конечно. — С чего мне быть против? Делай то, что считаешь нужным, — непринуждённо ответил он, скрестив руки на груди. — Отлично. Коллеи, не прячься за мной. Выходи.       Зеленоволосая девчушка с широко распахнутыми фиалковыми глазами вышла из-за него, сжимая в руках огромную сумку. — А где здесь ванная? — робко спросила она, устремив глаза в пол. — Направо. — Ага, спасибо...       Коллеи удалилась туда на минуту и вернулась с идеально вымытыми руками, и непрерывно глядела на своего наставника. — Ты уже всё? Чудно. Ну что, веди нас к больному, — вильнув пушистым чёрным хвостом в сторону, обратился к хозяину дома Тигнари.       Проведя их в нужную комнату, аль-Хайтам зашёл за ними. Коллеи сразу направилась к кровати. Кавех лежал всё в той же грязной одежде, свернувшись в клубок. Покрывало было в засохших пятнах крови и успыпано песком. Сам он был болезненно бледным и насквозь мокрым, судя по прилипшим прядям к лицу и поблёскиванию кожи в свете лампочки. Тигнари подошёл к нему и дотронулся до его лба подушечками. — Ого, у него довольно высокая температура по ощущениям. Коллеи, достань-ка градусник.       Девушка открыла сумку, мигом достала его и протянула наставнику. Лесной дозорный убрал мешающий плащ и спустил рукав рубахи Кавеха, обнажив его плечо, покрытое мелкими ссадинами и синяками. Поставив ему градусник и присев рядом, он прижал его руку, чтобы тот ненароком не перевернулся и ничто никуда не упало или сдвинулось. Тигнари посмотрел в сторону, где лежали ноги Кавеха и вновь обратился к своей ученице: — Сними, пожалуйста, повязку.       Коллеи принялась за дело. Освободив ступню от бинтов, она отложила их в сторону, убрала пропитанную насквозь кровью марлю, и лицо её приняло бледноватый оттенок. Из-за ужасов, которые ей удалось пережить, вид рассёченной человеческой плоти всегда вызывал у неё чувство тошноты и заставлял волну муражек бежать по коже. — Что видишь? — Ну, эм... Похоже на укус крупного животного. Р-рана глубокая, скорее всего задеты мышцы... Нагноений и некроза нет. — Хорошо. Ты же нормально себя чувствуешь? Если же нет, я тогда возьму всё на себя. — Н-не нужно. Я в порядке, не беспокойтесь, наставник. — В случае чего не перенапрягай себя, говори сразу, — добавил он, забирая градусник и вглядываясь большими изумрудными глазами в цифры, — почти что сорок. Плоховато. Аль-Хайтам, скажи, пожалуйста, вчера температуры не было? — Вроде не было. — Он чувствовал недомогание? Боль в горле? — Не обладаю такой информацией. — Понятно, тогда точно спишем на бактериальную инфекцию, которая была занесена вместе со слюной животного. Придётся сделать вакцину для профилактики развития чего похуже, — невозмутимо заявил он, приподнимая Кавеха так, чтобы спустить его рубаху до пояса, — Коллеи, займись обработкой раны. Я её собираюсь зашить. Ткань же сильно разошлась? — Угу, — промямлила она со страдальческим видом, создавая стерильные условия для проведения манипуляций.       Аль-Хайтам стоял в проходе и молча наблюдал за проведением работы двух лекарей и за полностью отключенным Кавехом, которого никакие действия в свою сторону не смущали, даже игла, что была воткнута под лопатку и заставила его лишь что-то тихо прокряхтеть. Старательно, внимательно и точно они доделали начатое. Коллеи по завершении была очень вялой и будто бы не очень хорошо стояла на ногах. Заметив это, Тигнари забрал у неё тяжёлую сумку и повесил её на себя. — Хорошо держалась, Коллеи. Можешь выйти, подышать свежим воздухом, — ласково сказал валука шуна, похлопав бледноватую девушку по плечу. — Д-да, — сжимая в руках мешок с дендро печатью со шприцом внутри и обычный с использованными бинтами и салфетками, она неловко посмотрела в сторону неподвижно оперевшегося о дверной проход хозяина дома и спросила, — господин аль-Хайтам, вы не против, если мешок с тряпками я выброшу у вас? Очень много такого мусора в деревне, не хотелось бы тащить новый... — Можешь оставить. Без разницы. — О, спасибо большое! — оставив его около двери, воодушевлённо сказала она и пошла по направлению к выходу. Тигнари помотал головой и глубоко вздохнул, затем неожиданно серьёзным тоном обратился к аль-Хайтаму: — Знаешь, мы закончили свою работу, но чтобы она не ушла в никуда, ты тоже должен кое-что сделать, — его большие уши стояли торчком, а хвост легонько покачивался из стороны в сторону, выражая лёгкую раздражённость и добавляя нотки упрёка. — И что же я должен сделать? — с недоумением в лице и голосе отозвался он, встречаясь с суровым взглядом валуки шуны. — То есть ты и правда не додумался до этого сам? Эх, что же мне с вами, плесенниками спороголовыми, делать? — устало вздохнул он, прикрыв лицо ладонью, — прибери за ним и переодень. Если он так и будет валяться в грязи, то микроорганизмы продолжат множиться около него, и вся наша работа ришболанду под хвост пойдёт. Я понимаю, что у вас очень странные и натянутые отношения, но хотя бы по просьбе медика сделай это. Раз ты вообще меня позвал, должно быть, что хочешь, чтобы он выздоровел, так что не вижу никаких проблем. Я приду через три дня. Если будет хуже — пиши. Либо иди с ним в больницу.       Аль-Хайтам про себя усмехнулся на его слова. Если Кавех сам не переоделся, никто за него это не сможет сделать. А если бы самому секретарю хватило наглости и смелости предложить свою помощь, скорее всего он бы наравне с архитектором нуждался в медицинской помощи после содеянного. — Наставник, вы... Вы идёте? — позвала его Коллеи, уже готовая рвануть из дома в любой момент. — Да-да, иду, — махнув хвостом и зацепив дверь, Тигнари направился к своей ученице.       Наконец они ушли. Аль-Хайтам почувствовал расслабленность во всём теле, ведь это уже всё позади. В голове звучали слова лесного дозорного, и сейчас они действительно не были лишены смысла, так как пострадавший пребывает в крайне немощном состоянии и не сможет дать в лицо.       Делать нечего, придётся ловить момент.       Он вернулся туда, где пробыл последние пару часов своей жизни. В комнату, которую никогда так часто не посещал за всё их совместное проживание. Нарыв в шкафу Кавеха новые простыни и наволочки, он бесцеремонно выстроил из них пирамидку на столе поверх чертежей архитектора. Самое сложное только впереди.       Приблизившись к постели, в которой лежал сопящий и скрученный Кавех, аль-Хайтам посмотрел на него с минуту, прежде чем решился поднять его со своего места. Наклонившись над ним, он засунул одну руку ему под спину в районе грудины, а второй подхватил его под бёдра. Из такого неудобного положения ему с трудом удалось нормально взять его на руки и положить на кресло. Стянув грязное покрывало и с великим разочарованием обнаружив протечку на одеяло, он сдвинул брови и удручённо вздохнул.       Смена постельного белья прошла успешно. Теперь настала очередь бессознательного тела на кресле. Часть работы за него сделали лесные смотрители, стянув с него рубашку. Подхватив за талию, аль-Хайтам одной рукой удерживал его в таком положении и прижимал к себе. Голова Кавеха безвольно рухнула ему на плечо, горячей и мокрой щекой прижимаясь к его голой коже. Секретарь был в крайнем напряжении от этой ситуации. Уж сжимать своего буйного соседа, который сейчас был больше похож на тряпичную куклу и тонул в его "объятиях", казалось чем-то сюрреалистичным. А уж последующие действия совсем дикими.       Выражение лица у него помрачнело настолько, что в данный момент, должно быть, он был страшнее разгневанной Селестии. Тяжёло сглотнув, он опустил руку ниже и кончиками пальцев ухватился за самый верх штанов, рефлекторно сжав его талию сильнее. Неожиданно Кавех дёрнулся, глухо и жалобно простонал аль-Хайтаму прямо в ухо, заставив того застыть на месте и в исступлении таращиться на него в ответ. Уши начали предательски гореть. Аль-Хайтам в мгновение содрал с него штаны, к собственному удивлению, не порвав их. Когда они безвольно висели на ногах, секретарь снял с него рубаху, и она рухнула на пол. Его ладонь вынужденно коснулась обнаженной упругой кожи, и пальцы почему-то начали подрагивать.       Внезапно в голову закралось чувство того, что нечто подобное уже имело место быть. Но аль-Хайтам был настолько морально перегружен, что не мог вспомнить, прижимая одной рукой почти что голое горящее тело к своему, чувствуя учащенное сердцебиение, касающегося его собственной груди, из которой тоже стало со временем что-то вырываться и отдавать в мозг гулким эхом. Он мог только стоять и слушать прерывистое дыхание, смешанное с еле слышными постанываниями от заполонившей Кавеха боли.       Собравшись, аль-Хайтам обхватил его обеими руками и выдернул из штанин. Затем аккуратно посадил на чистую постель так, чтобы он опирался о стену, предварительно отодвинув одеяло. Секретарь взял его халат. Ухватил соседа за предплечье и просунул руку в шёлковый рукав. Проделал то же самое и со второй. Затем он аккуратно стянул вырез на халате вместе, потянувшись свободной рукой за пояс.       Внезапный слабый толчок в грудь. Он стоял, согнувшись в три погибели, поэтому даже такое немощное телодвижение выбило его из равновесия, отчего он невольно схватился за ткань халата и слегка потянул его на себя. Подняв глаза на лицо Кавеха, он встретился с опьянёнными невыносимым жаром, исходящего от его собственного тела, глазами, которые смотрели на него туманно и испуганно одновременно. Аль-Хайтама осенило сразу же, почему всё это казалось таким знакомым, невзирая на всю кажущуюся абстрактность.       Так как оттолкнуть своего соседа не удалось, Кавех остановил руки на его груди, напирая ими до тряски. Невозмутимо завязав несчастный пояс, аль-Хайтам отпрянул от него и сразу же ушёл. Дрожащие руки архитектора упали и провалились в мягкую поверхность матраса, и сам он свалился за ними следом, обессиленно рухнув головой в подушку. Он мало что осознавал сейчас и еле как распознал для себя какую-то угрозу. Ему было настолько плохо и холодно, что все конечности начинали интенсивно и бесконтрольно трястись от озноба. Сердце колотилось.       Но лежать в мучении долго не пришлось. У ослабленного сознания есть одно преимущество — оно всегда может легко отключиться и на время прекратить страдания.       Тем временем аль-Хайтам стоял за закрытой дверью и вжимался в неё спиной до тех пор, пока не сполз по её холодной и твёрдой поверхности, усевшись на пол. Он вспомнил. Всё, что было так хорошо запрятано в глубине воспоминаний, вновь вспыло наружу.

***

      Был прохладный день. Серые тучки лениво плыли по небу, скрывая за собой голубое небо и солнце. Наступил длительный и не самый благоприятный сезон дождей.       Аль-Хайтам, будучи на завершающей прямой второго курса, сидел в аудитории на лекции по истории, пытаясь слушать монотонную и скучающую речь старенького преподавателя. И эта беспросветная скука в совокупности с унылым сизым небом и бесконечными ливнями действовала на всех студентов магически убаюкивающе. Не менее важным фактором было то, что пара эта была не первой. Некоторые его одногруппники даже не скрывали того факта, что спят, удобно устроившись за партой лицом вниз. Ему тоже было трудно держать себя в концентрации, так как тема была ему малоинтересна, но ввиду предстоящих зачётов по предмету у него не было особого выбора. Проблем с усваиванием и запоминанием у него никогда не имелось, поэтому он быстро схватывал безынтересный материал и мог приступить к тому, что ему больше по душе.       Два часа ленивых пометок и листания книги наконец прошли, дав свободу не только уму, но и телу. Оставалась лишь последняя пара по лингвистике, перед которой был самый долгий перерыв в целых пятьдесят минут, отданных студентам и их наставникам на обед и умственный отдых. Так как Академия — место крайне продвинутое и престижное, здесь посчастливилось возникнуть полноценной столовой, где бедных голодных людей накормят и напоят.       Но аль-Хайтаму было это совсем ни к чему, да и аппетита у него не было. Поэтому он, поправляя сплозший берет, уселся на специальном ограждении для растения так, чтобы его никто не заметил. Все люди в любом случае стекались в столовую, поэтому шансы того, что его поймают и сгонят с места, были совсем маленькими. Осмотревшись по сторонам и увидев ничего, кроме белоснежных стен и напольных ламп, он открыл книгу и принялся за её чтение.       Когда аль-Хайтам пролистывал страницу, совершенно неожиданно на него кинулся другой студент со спины, издав страшный звук и схватив его за плечо, отчего он просто замер и молча выронил книгу, что отлетела в сторону, прокатилась по полу и неудачно остановилась, помяв страницу. — Опять по углам прячешься? — раздался знакомый мужской голос, на который аль-Хайтам отреагировал лишь закрытием глаз и глубоким выдохом, не то означавшего облегчение, не то злость.       Это был его старший с архитектуры, светоч Кшахревара, подающий большие надежды в глазах многих преподавателей студент. Убрав руку с его плеча, Кавех направился к книге и поднял её, отряхнув. Его длинная коса переметнулась со спины к его плечу, демонстрируя красоту и здоровье пышных белокурых волос. — Держи, — он любезно протянул чтиво обратно его хозяину, и тот его преспокойнеше забрал, — мне вот интересно, ты вообще не голодаешь? Никогда не видел тебя в столовой. Или тебе знаний в качестве пищи хватает? — Я просто не хочу есть, — ответил аль-Хайтам, выпрямляя помятую страницу. — Понятно, — протянул он, прежде чем подошёл поближе к младшему и прикрыл рукой рот, чтобы подавить звук; яркие глаза забегали по сторонам, будто бы следя за обстановкой, затем раздался его тихий голос, — раз ты так занят, то я перейду сразу к делу, чтобы не отвлекать. Я во время уборки дома нашёл припрятанные бутылки с вином. Даже и не думал, что нечто подобное вообще могло остаться. Так вот, ко мне пришла идея, как отпраздновать твоё прошедшее девятнадцатилетие.       Аль-Хайтам поднял глаза на него, идея развеить скуку окружающей среды прельщала, но он всё равно замялся, неуверенно ответив ему таким же шёпотом: — Я не люблю вечеринки. — А кто сказал, что это будет вечеринка? Если ты боишься большого количества гостей, то заверяю, никого, кроме нас двоих, не будет. Твой же день рождения, не мой. С чего бы мне звать людей? — Тогда ладно, — пробормотал он, — а что за вино? Крепкое? — Я пока не знаю. Придёшь — распробуем! — Мне кажется, это не лучшая идея пить что-то выдержанное для первого раза. — Да ла-а-адно... Подожди, ты что, ни разу не пил? — в искреннем удивлении спросил Кавех; брови его высоко поднялись. — Нет. Это разве плохо? — в не менее искреннем недоумении сказал аль-Хайтам. — Не плохо... Просто необычно. Тогда тем более приходи. Заодно поймёшь, нравится тебе алкоголь или нет. К тому же, нет ничего лучше, чем пить в надёжной компании, ха-ха!       Младший захлопнул книгу и положил её около себя, кивнув и приглушённо ответив: — Я приду. — Ну вот! Правильный, уверенный ответ, — подбадривающе отозвался Кавех и распрямился, подперев рукой бедро, — тогда встретимся после пар и будем ползти к моему дому. Хорошо? — Хорошо.       После утомительных лекций они действительно пересеклись. Когда вечная толпа вокруг Кавеха растаяла и тот посмотрел в сторону аль-Хайтама, подзывая его рукой и широко улыбаясь, он пошёл к нему. По пути к дому старший во всех красках описывал своё столкновение с преподавателем на почве несхождения во взглядах в его зачётном проекте, и как он доблестно защищал своё творение, пока его оппонент сидел в немом ожидании окончания всего этого спектакля, приложив руку ко лбу и уставившись в стол.       Идти было не очень далеко, поэтому путь был пройден в кратчайшие сроки, оставляя Академию позади. Расхаживая по дорожкам с лужами, они старательно спасали практически волочащийся по полу подол светлой мантии.       Кавех открыл дверь и пригласил младшего внутрь. Небольшой домишко с коротким коридором встретил их довольно гостеприимно, хотя интуитивно было понятно, что призрачное одиночество окутало это место. Оно было хорошо убрано и грамотно обставлено, создавая светлый и комфортный простор. Усевшись на бирюзовый диван, аль-Хайтам снял с себя берет и положил его подле себя. Кавех сразу же умёлся куда-то в дальние комнаты, но грохот от его действий разносился по всему дому, что складывалось ощущение, будто бы он рыскает у него прямо перед носом. Спустя некоторое время всё стихло, и за этой тишиной последовали шустрые шаги. С двумя тёмными бутылками в руках показался невероятно счастливый и довольный Кавех, который поставил их на низкий стол и отправился за чашами. Аль-Хайтам в свою очередь взял одну из них и покрутил в руке, но так и не обнаружил маркировки. Возможно, вино домашнего производства. — Фух, еле отыскал, — ворвавшись в комнату и поставив две глиняные чаши на деревянную поверхность, воскликнул старший, — ты с таким подозрением её рассматриваешь. Что там, цианиды аж сквозь стекло отсвечивают? — Не уверен, насколько безопасно это пить из-за непонятного происхождения, вот и пытался найти хоть что-то. — Если бы полноценно не знал, что это такое, я бы не стал даже это трогать. Я уже натыкался на подобные запасы у родителей, они их пили спокойно, никто не травился. Точь-в-точь такие же склянки. Гарантирую, — потряхивая другую бутылку в руках, он усмехнулся, — нет, если ты боишься, то я насильно заливать не буду. — Раз ты знаешь, о чём говоришь, то поверю на слово, — аль-Хайтам сдался и поставил всё на место, откинувшись на спинку дивана.       Кавех лишь тихо посмеялся в ответ на его слова, чувствуя за собой знамя победы. Чаши мигом наполнились бордовой жидкостью со сладковатым запахом винограда и цитруса. Аль-Хайтам сделал маленький глоток, ощущая как горячительная субстанция стекает по горлу, оставляя на языке сильный горьковатый вкус, за которым следовало сладкое послевкусие. — Ну как? Жить будешь? — Терпимо. — "Терпимо"? Загадочная реакция... Ничего, потом нормально пойдёт.       Время шло. Распитие вина никогда не проходит без затяжных разговоров обо всём и ни о чём. Запрокидывая одну за одной, темы их беседы варьировались от интеллектуальных до житейских. Кавех сильно увлёкся процессом поглощения алкоголя, так как чаша его стремительно опустошалась и заполнялась вновь чаще, чем следовало. Это пуще прежнего развязало ему язык, не позволяя и умолкнуть на секунду. Аль-Хайтам же сдержанно слушал и реже тянулся за выпивкой, что явно позволяло ему лучше анализировать обстановку и думать. — Вот ты говоришь, что мудрость — лишь данность вселенной, которую люди могут познать, — сидя в развалившейся позе и щурясь, Кавех преодолел икоту и смог продолжить дискуссию, — но есть ли смысл в этой мудрости, если не будет её носителей, м? Даже некому будет характеризовать её, как мудрость! — А что даёт её характеристика? Если слово "цветок" исчезнет, исчезнут ли сами цветы? Вот именно, что нет. Так же и с людьми. Если они или прочие разумные существа исчезнут, законы этого мира не исчезнут вместе с ними. То, что их некому будет озвучить и воспроизвести, совсем не отменяет их вполне себе объективное независимое существование. — Говоришь так, словно люди совсем ничего не значат. — Я не отрицаю ничью значимость. Лишь говорю о том, что существование того, что мы называем "мудростью" не принадлежит людям, а лишь ими заимствуется для определённых целей. Она не существует только потому, что есть те, кому дозволено её постигнуть. — Судя по всему, ты ещё хочешь сказать, что лишь избранные могут "дотянуться до звёзд". И наверняка по твоим меркам неодарённым людям это не по силам, не так ли? — Кавех поставил чашу на стол и сложил ноги под мантией в позу лотоса, угрожающе подавшись корпусом вперёд и сверля его взглядом, — Аль-Хайтам, ответь-ка, а ты лично достоин её постигнуть? Разве только рационализм определяет чью-либо привилегированность над познанием? — Склоняюсь к тому, что это имеет определённое значение. Истина единственна и объективна, что соответствует понятию рационализма. Вполне разумно пользоваться логикой и рациональностью для постижения мудрости. А касаемо твоего первого вопроса, — встретившись глазами со своими оппонентом, он прищурился и задумчиво прикрыл нижнюю половину лица ладонью, — не уверен, но думаю, что это может быть возможным.       Старший неодобрительно помотал головой и цыкнул, показывая пальцем на младшего и еле волоча язык, проговорил: — Знаешь, меня не покидает чувство, что ты всегда выворачиваешь всё так, будто бы то, как ты думаешь и поступаешь, единственно верно. В твоём мире будто бы кроме тебя и твоих фактов нет ничего. И никого.       Аль-Хайтам отвернулся от него и посмотрел на почти осушенную чашу, в которой плескались остатки вина. Он знал, что в этой его отстранённости и вялости в социуме нет ничего неправильного. Кавех кидался из крайности в крайность, не понимая, что не все тянутся к людям и нуждаются в них. И уж тем более не все живут ради других. Но все равно его слова странным образом отразились в его сердце, посылая неприятный и колющий импульс, что медленно из грудины полз к горлу. Аль-Хайтам не хотел распалять бессмысленный спор далее и позволять Кавеху продолжать делать неточные выводы о его личности, которую он, стоит отдать должное, понимал больше, чем остальные, но ввиду собственных характерных черт упускал многие аспекты и тоже часто воспринимал не совсем верно.       Нечего было уже обсуждать. Самое время сворачиваться и уходить. — Я пойду, — допивая содержимое чаши, сказал он и медленно поставил её на стол. — А? Уже? — удивился старший, стерев с лица былую подозрительность и убрав всякий обличающий тон из своего голоса, — останься. Не пьяным же разгуливать по ночной улице. — Пока я в состоянии ходить, мне лучше сделать это прямо сейчас. Так что до завтра.       Стоило аль-Хайтаму попытаться подняться, так он тут же был остановлен. Рванув со своего места и бросившись на него, Кавех завалил его на диван и упёрся руками ему в плечи, чтобы удержать на месте. Будучи придавленным, он по началу лишь недоумённо моргал и смотрел в недовольное лицо старшего. Когда до него дошло, он выдавил из себя неуверенное: — Что ты делаешь? — Удерживаю тебя от побега, разве не видно? — буркнул архитектор, нависая над лежачим телом под собой, — я тебя обидел как-то? Почему ты так рьяно хочешь уйти? — Кавех, — отозвался он, поёрзав и вытянув руку так, чтобы она слегка оттолкнула оппонента, — нет ничего странного в том, чтобы захотеть домой после гостей и выпивки. Слезай. — А по-моему ты недоговариваешь. Признайся, тебе не понравились мои слова о том, что ты эгоцентричен и людей не ценишь? — с этими словами давление на плечи стало лишь сильнее.       Аль-Хайтам сдвинул брови и резко поднялся, спихивая его с себя. Но Кавех не отступал. Бирюзовый диван стал местом для борьбы за свободу и стремление её отобрать. Перекатывания. Ухватывания. Отпихивания. Пинки. Всё это продолжалось, превращая покрывало на диване в безобразное месиво. Стол содрагался, гремя бутылками и чашками, ведь с ним сталкивалась то чья-то рука, то чья-то нога. Подушки разлетелись и одиноко валялись на полу. Тяжело дыша, аль-Хайтаму удалось придавить оказывающего неожиданно бодрое сопротивление для поддатого человека Кавеха, наваливаясь на него нижней половиной тела, сжимая и прижимая его запястья к мягкой поверхности. После длительного сопротивления аль-Хайтам отдышался, и наконец пришло осознание всей абсурдности ситуации. Кругом страшнейший бардак. Под ним лежит такой же безобразный, потрёпанный и вспотевший Кавех, между ног которого он в итоге оказался. Мантия его сползла ему на живот, оголяя изящные ноги и пах, анатомические подробности которого были, благо, скрыты за нижним бельём. Хуже того, что борец за право ухода поставил своего противника в такое положение — это то, что второй перестал давать всякий отпор, позволяя своему оппоненту бесстыдно прижиматься к его интимным местам. Практически распустившаяся белокурая коса, тяжёло вздымающаяся грудь, покрытое багряным румянцем лицо и широко распахнутые рубиновые глаза — всё это создавало в голове аль-Хайтама невероятно развратную картину, будто сошедшую из влажных снов, которые иногда его посещали.       Ощущение того, будто что-то стрельнуло в голову, вывело его из ступора и заставило отпустить удерживаемые стальной хваткой руки. Лицо его было бледным, но уши горели и стремительно обрели розовый цвет. Еле сохранив каменное лицо, внутреннее волнение на котором предательски отображалось частым морганием и изогнутыми бровями, он вновь попытался подняться, но опять безуспешно. И ввиду растерянного состояния после всего пережитого не смог ничего противопоставить своему оппоненту. Вокруг его талии обвились ноги, невзирая на внешнюю стройность, они оказались невероятно сильными и крепкими, не допуская возможность вырваться из такого захвата. Осознав своё господство над ситуацией, Кавех не растерялся и с ехидством протянул: — Маленький трусишка. Так отчаянно пытаешься удрать, что позабыл о всяком уважении к старшим, так дерзко вступая в схватку! — Если эти самые старшие первыми начинают переходить границы дозволенного и творить то, что им вздумается — воспротивиться этому будет для меня самым лучшим решением, — в лихорадочных попытках спасти свои бёдра от нежелательного контакта, при одной мысли о котором жар распространялся по всему телу и отдавал в сердце покалываниями, он делал лишь хуже, создавая лишнее трение, — зачем ты вообще всё это устроил? — Я лишь пытался разузнать ответ на очень волнующий вопрос, — проговорил Кавех, сдувая с глаз выбившуюся волосинку, — таки я был прав насчёт того, что ты намеренно избегаешь социальных контактов и исключаешь людей из своей жизни, что это нашло отражение в твоём видении мира? — Если я скажу, что да, то ты отлипнешь от меня с этим глупым вопросом? — Ну-ну, меня такой ответ не устраивает. Слишком он выдавленный и притворный... Хотя, должно быть, даже такой твой ответ значит, что это частично так, — задумчиво отведя пьяненькие глаза в сторону, он закрыл их и звонко рассмеялся, ещё больше вызывая недоумение у аль-Хайтама. — Что... — замявшись и вцепившись пальцами в диван, младший раздражённо спросил, — что тебя так развеселило? — Ах, да так. В таком контексте твой вырывающийся из-под мантии стояк кажется очень комичным, — безудержно хихикая, ответил Кавех.       Наверное, это была первая ситуация за всё время его существования, когда аль-Хайтаму захотелось резко провалиться под пол и исчезнуть. Издав короткий вздох, он наконец почувствовал, как внизу живота собрался огромный ком, состоящий из нестерпимого жара, который при каждом неудачном шевелении болезненно тянул все органы вниз. Щёки налились ярко-красным румянцем, вызванным не то смущением, не то гневом, не то ещё чем-то более постыдным. Он подался назад, но Кавех прицепился к нему только плотнее, намеренно поёрзав бёдрами и глядя на него совершенно лишёнными всякого стыда глазами: — Даже представить себе не можешь, насколько ты милый, стоит лишь загнать тебя в угол, — он обхватил его руками за шею и с силой дёрнул на себя, окончательно выбивая аль-Хайтама из равновесия, но держа его на некотором расстоянии от своего лица; когда их глаза вновь встретились, его голос зазучал особенно игриво, так и давясь от удовлетворения всей ситуацией, — хм, а ты довольно большой мальчик... Должно быть, за эти два года ты вырос не только в высоту? — прижавшись нижней частью своего тела, парень невольно посмотрел вниз.       Аль-Хайтам слышал из уст старшего много вещей. Например, как он не стеснял себя в выражениях в буйстве эмоций. И никогда это его не приводило в смущение. Но сталкиваться с подобными грязными изречениями и в свою сторону ему не приходилось, так что это совсем выбило его из колеи и вынуждало молча глотать воздух. То ли из-за действия алкоголя, то ли из-за напора Кавеха, он действительно ощутил себя каким-то беспомощным, но не в плохом смысле. Пока остатки разума его не покинули, всё это представление вызывало в нём много сомнений. Голова кружилась. Прерывистое дыхание его старшего казалось оглушительно громким. — Кавех, — с призрачными нотками обречённости позвал его аль-Хайтам, опуская голову вниз и пряча своё лицо за волосами; плечи его легонько подрагивали, а руки сжимали диван со страшной силой. — Да? — блаженно отозвался он, с силой притянув его поближе так, чтобы их лица были совсем недалеко друг от друга; запустив одну руку ему в волосы, он ласково погладил его, другой рукой касаясь обратной стороны шеи. — Хн... — ощутив волну муражек от лёгких прикосновений, он шумно выдохнул и взглянул на Кавеха глазами настолько переполненными вожделением, что в совокупности с угрюмым выражением лица создавали очень занимательную картину, — нам не стоит этого делать. Ты пьян. — Ты хоть сам веришь в то, что говоришь, м? — вопросительно изогнув бровь, поинтересовался он и слегка сжал копну пепельных волос, — ты тоже далеко не трезвенник, если ещё не заметил. Эх ты... Взаправду маленький трусишка Хайтам.       Обхватив ладонями лицо младшего, Кавех сам немного приподнялся и насильно потянул его на себя. Когда он прижался к нему губами, обжигая лицо сбивчивым горячим дыханием, аль-Хайтам окончательно сдался. Уже ничего не казалось неправильным. Руками он обхватил его за спину и рухнул на него сверху, заставляя инициатора издать маленький судорожный вздох, выбитый из лёгких тяжёлым весом. Насколько поцелуй был резким и неумелым, настолько он был жадным и страстным. Юношеские губы не расставались ни на секунду, чуть ли не сливаясь воедино. Показался кончик языка Кавеха и неосторожно коснулся верхней губы аль-Хайтама, дразня и приглашая его приступить к более интересному этапу. И он незамедлительно приоткрыл рот, принимая любезное приглашение. Жаркий влажный язык ворвался внутрь, и Кавех переложил руки ему за шею, ещё сильнее прижимая его к себе. Всё тело аль-Хайтама пронизывало этим жаром насквозь, и он оглаживал сильную спину, ласкал лопатки и изящную шею, невольно подаваясь тазом на встречу скрытой тонкой тканью нижнего белья промежности старшего. Столкновение двух языков было неловким, ненасытным и влажным, разжигающим прежде скрытое влечение сильнее прежнего. Пускай он ещё с первого дня их знакомства ловил себя на непроизвольных взглядах и изредка видел сны определённого содержания с его участием, он не мог сказать наверняка, что это было и на самом деле ли нравился ему этот человек. Возможно, тело всегда хотело его, а для разума не было достаточно оснований для сближения. На самом деле, таких оснований он не находил ни для кого, потому что само понятие "сближение" было для него вне зоны доступа. Человек, лишённый с детства опыта социальных взаимодействий, с трудом мог понимать собственные желания в отношении других, невзирая на врождённую умственную одарённость. Отделять своё "я" ото всех он прекрасно умел, но вставить это "я" в какую-либо группу не мог, да и был уверен в том, что у него не было такого желания.       Но сейчас аль-Хайтам мог самому себе сказать, что этот единственно близкий ему старшекурсник действительно был всецело желаем им.       Это было притяжение между двумя гениями, стоящими по разные стороны созерцания окружающего мира, которые ясно видят друг друга через прозрачную тонкую стену из стекла и невольно жмутся к ней поближе, не в силах сломать.       Если они оба хотят, то почему бы и не позволить себе ранее недоступное наслаждение?       Кислород закончился. Напрочь забывшие дышать через нос, они отлипли друг от друга. Напоследок Кавех прикусил губу аль-Хайтама, оставляя за собой небольшую ранку и ненавязчивое саднение. Младший невольно прошипел на лёгкую боль от неожиданности, чувствуя, как в целом губы казались немного онемевшими. Он посмотрел в самодовольные, казавшиеся необычайно прекрасными глаза, обрамлённые пышными ресницами, которые глядели на него похотливо и зазывающе. Руки со спины Кавеха медленно направились по бокам к его талии, вызывая щекотные ощущения. Прижавшись лицом к плоской груди, младший вдыхал притягательный запах жасмина, что смешался с терпким алкогольным и оказывал большое влияние на возросшее от предыдущих действий возбуждение, не только физическое, но и ментальное, сделав его лишь нестерпимее. Его хватка стала ещё сильнее, когда захват ногами старшего обмяк. Щёки аль-Хайтама вновь ярко запылали, когда он спустился ниже и обхватил белоснежные бёдра цепкими пальцами, слегка раздвигая и касаясь их своим лицом со внутренней стороны. Кавех удивлённо охнул, прижав руки к себе. Ему хотелось сгореть со стыда, но в нём всё ещё оставалось достаточно решимости для того, чтобы посмотреть на парня, нагло устроившегося между его ног. Серьёзное мужественное лицо смотрело на него взглядом и нежным, и устрашающим, потому что в напряжении аль-Хайтам сдвигал брови и выглядел ещё более недовольным, чем обычно. Но глядя на то, как горит его кожа, как его губы сжались в одну линию, как робко он трётся пылающей щекой об него, становилось ясно, что он не представлял из себя серьёзной угрозы, смущаясь от всего происходящего не менее, чем Кавех. Это его даже успокоило. Найдя в себе последние силы, старший поднялся на локте и дотянулся одной рукой до головы аль-Хайтама, аккуратно проведя ладонью по его макушке: — Если хочешь, то дерзай. Не нужно так бояться, — прошептал он, мягко улыбаясь.       Нельзя было сказать наверняка, но, кажется, Кавех заметил, что на долю секунды глаза того, кто так колебался до его слов, загорелись и возжелали его только больше.       Так оно и было. Слова сводили с ума не меньше, чем действия, и действовали, как спусковой крючок.       Осыпая его бёдра долгими и чувственными поцелуями, на которые, до этого момента, аль-Хайтам и не думал, что был способен, он гладил горячее тело, к всеобъемлющему теплу которого он проделал путь через мешающую форму, залезая под неё руками. Спина Кавеха невольно изгибалась и он сдвигал ноги от наслаждения, грозясь сдавить голову аль-Хайтаму между своими крепкими мышцами. Младший издавал сдавленные звуки от удовольствия, одной рукой удерживая своего партнёра от неосторожных движений, а другой щупая и лаская его сильный и хорошо сложенный торс, который, к сожалению, был сокрыт за мантией. Хотя тем было и интереснее — чувствовать твёрдость и дрожь мышц под гладкой и упругой кожей, влажной от пота, но не быть способным видеть всё это.       Утонувший в эйфории, он сосредоточился лишь на ощущениях на своих губах и руках, болезненном и тянущем горячем ощущении внизу живота, которое заставляло его член истекать предэякулятом и дёргаться в нетерпении. В голове был тягучий и сладостный туман. Постанывания и судорожные вздохи со стороны Кавеха хорошо подстёгивали его вожделение и только больше выводили его из уравновешенного состояния. Кто мог знать, что с другим человеком может быть так неожиданно приятно?       Аль-Хайтам легонько и осторожно коснулся зубами нежной плоти, чтобы не оставить следов и сильно не повредить её. Лаская бёдра, руками он спустился ниже живота, коснувшись выпирающих тазовых костей, пальцами потянул его нижнее бельё вниз. Сердце его выпрыгивало из груди, но он старался держаться уверенно и стойко, контролируя своё тело и поведение. Когда он решился взглянуть в лицо Кавеха, внутренне всё равно испытывая волнение, он остолбенел и остановился на половине дела.       Перед ним открылся весьма разочаровывающий, но предсказуемый вид. Голова его партнёра была расслабленно возложена на плечо, глаза плотно закрыты и рот приоткрыт. Доносились тихие сопящие звуки. Грудь его размеренно поднималась и опускалась.       Поднявшись из своего прежнего положения, аль-Хайтам продолжал держать между пальцев трусы Кавеха, которые были слегка приспущены. Из любопытства отодвинув надоедливую ткань мантии, он заметил, что у старшего от всех этих ласк и трений даже не встал. Сознание уплыло ещё больше. Сначала ему подумалось, что он недостаточно старался и даже постыдился самого себя, потому что ему понадобилось совсем ничего, чтобы перевозбудиться. Но затем до него дошло, что от такого количества выпитого у Кавеха вряд ли бы при всех приложенных усилиях поднялся, что подарило ему облегчение.       И печаль.       В смешанных чувствах он подтянул трусы Кавеха в их законное положение, выполз с нагретого места и прикрыл нижнюю половину его тела. Усевшись рядом и схватившись за голову, аль-Хайтам почувствовал, как немного потрезвел. Былой жар и влечение как рукой сняло. Он настолько растерян и огорчён, что не в силах оставаться здесь хоть ещё немного. Противоречивые чувства нахлынули на него, выбивая из равновесия. Удовольствие, уныние, потерянность и немного сожаления смешались в одну большую лужицу, в которой хотелось утонуть, чтобы более не испытывать в жизни такого стресса. А что он собственно ожидал? Наивно было полагать, что всё закончится жарким сексом по пьяне. И какие бы у этого были последствия? Может, оно и к лучшему, что ничего не случилось.       Хотя то, что они поцеловались, пожалуй... Приносило в его девственную и уже целованную душу удовлетворение, невзирая на всю неправильность ситуации.       Приведя себя в более-менее адекватный вид, аль-Хайтам вышел через окно, словно горе-любовник, чтобы Кавех не спал с незапертой дверью. С хлопком оконных ставней он оказался на улице. На улице, на которой, к большой удаче, никого не было.       Наконец ему удалось дойти до дома. Опьянение вновь настигло, когда он, спотыкаясь, перешёл порог в прошлом их с бабушкой дома. Аль-Хайтам дополз до кровати и, не переодеваясь, завалился. Глаза начали слипаться. Последние мысли, которые проводили его в сон, далёким эхом отзывались в голове: "Зачем я это всё сделал? Почему так легко поддался? И почему он вообще позволил мне вытворять подобное с ним?".       Так как всё действо разворачивалось в уже выходной день, то встреча на радость аль-Хайтаму откладывалась. Пускай и на сутки. На утро после инцидента пришло похмелье, заставившее ходить с раздирающей головной болью. Тогда он уж понадеялся, что это лишь очередные влажные фантазии его мозга, но подойдя к зеркалу и увидев на своей губе болячку, столкнулся с суровой правдой. Так как всё это происходило при отягчающих обстоятельствах, аль-Хайтам предпочёл просто забыть об этом, потому что Кавех бы точно с ума сошёл, если бы кто-то рассказал ему подобное. При условии, если он не помнит, конечно же. Иначе это уже могло произойти.       Но выход на учёбу был неизбежен. В этот раз аль-Хайтам забился в угол ещё тщательнее, избегая все возможные варианты пересечения со студентами Кшхаревара, расписание которых он в точности знал. Впервые кто-то заставляет его нервничать, хотя вопиющих причин для этого пока что не было.       К несчастью, маленький план избегания неприятностей провалился, как только Кавех показался на горизонте и заметил его. В ответ на приближение к себе аль-Хайтам сделал очень занятой вид, но в голове его ничего, кроме повторяющегося: "Вот это я идиот", — не было. — Привет, — в поле зрение показалась одетая в зелёно-белую форму фигура, и раздался знакомый голос, который звучал как-то скованно, что было не очень хорошим сигналом, — ты как? Не сильное похмелье было?       Кажется, он будет говорить именно о том, о чём вообще толковать не хочется. — Всё нормально, — коротко и без толики сомнения ответил аль-Хайтам, не отводя глаз от книги. — Это хорошо, а мне вот об стену убиться хотелось, — вздохнул он, хватаясь за лоб. — Не стоило просто упиваться в усмерть и знать меру. — Ай, да с кем не бывает? Меня не советы, а больше другое интересует. Ты-то когда успел уйти? Напрочь не помню этого момента. — Когда ты отключился, тогда и ушёл. — О как. И хорошо! А то вдруг бы я на пьяную голову тебя бы за дверь выставил, ха-ха!       Аль-Хайтам бы выдавил из себя маленькую полуулыбку, но что-то ему совсем было не до смеха. Уж лучше бы и правда выставил за дверь. С одной стороны то, что он ничего не помнил, было очень хорошо, но с другой... — Эй, аль-Хайтам! — Что? — прервав поток своих угрюмых раздумий, он резко поднял голову и посмотрел на Кавеха. — Ты какой-то странный. Мрачный до жути. Что с тобой? — Просто я занят, и мне нежелательно отвлекаться, — солгал, уставился обратно в книгу, создавая вид деятельности. — А... Ладно? Занимайся себе дальше, а я тогда потом подойду, когда ты будешь свободен, — с некоторым подозрением ответил архитектор и удалился.       Ну да, занят. А как же.       Аль-Хайтаму стоило бы радоваться, но почему-то хотелось удариться головой об стол. Вместо удовлетворения этого желания, он лишь поджал губы и кадык его судорожно поднялся и опустился, как будто он проглотил огромный колючий шар.

***

      С высоты прожитых лет аль-Хайтам знал, что это происшествие никак не отразилось на их отношениях в прошлом. Сейчас это даже странно вспоминать, ведь что он, что Кавех стали совсем другими людьми, у которых из прошлого остался только общий скелет из убеждений. Пока один стал более прямым и отстранённым, второй — растоптанным морально и нестабильным.       Сейчас даже невозможно было представить то, как Кавех, будучи налакавшимся в стельку, будет с кем-то кокетничать и тянуть в постель, а не ворчать и разводить полемику. Только сейчас аль-Хайтам подумал, а единственный ли он такой "счастливчик", которого утянул тогда в свои сети ещё студент Кшахревара? Зная, что тот всегда лелеял не только романтизм в архитектуре, но и сам был законченным романтиком с верой в "истинную любовь", которая может быть только один раз в жизни, которую не каждому посчастливиться встретить, но если такое и случится, то это будет с первого взгляда, отчего отпадает нужда прыгать к любому чуточку симпатизирующему человеку... Скорее всего. Отчего существование этой всей ситуации кажется ещё более абсурдным. Да и вообще, как он сам, который временами, подобно юной стеснительной деве, робел перед ним, так лёгко согласился?       И если примерять подобную ситуацию на нынешний период, что бы он сделал?       А впрочем, какая разница? Сейчас это невозможно. Прошлое неизменно. Нет смысла задумываться об этом, если это ни к чему не приведёт.