La Fée Verte

Летом, когда палящее солнце нависает над землёй ослепляющим диском, единственное место, где можно укрыться от несправедливого сожжения — лес. Ещё с раннего утра солнце горячо заливало комнату Хёнджина, лаская выглядывающие из-под тонкого одеяла стопы. Оно светило настойчиво, пролезало в каждый уголок, пробиралось в каждую щель и обжигало нежные листья одинокого растения на подоконнике. Даже занавески не справлялись с натиском небесного светила и пропускали через себя пусть и слегка рассеянный, но не менее горячий свет. Как и любой другой человек, Хёнджин не выносил изнурительной жары, однако этот зной нёс в себе необходимое для него вдохновение. Ему нравилось то, как солнце буквально плавило всё живое, заставляло его отбросить важные дела и посвятить день купанию в солнечном свете. В этом чувствовалась безграничная сила солнца, его влияние на всё и вся. Прогуливаясь по кромке леса, Хёнджин чувствовал живительную прохладу, исходящую от него. Тропа, по которой ступали его босые ступни, была горяча; она обжигала кожу и покалывала редко прорастающими выжженными травинками. Воздух застыл в штиле, сухой и распухший от духоты. Длинная льняная рубашка с незатейливыми завязками на грудине и широкие брюки защищали от посягательств солнца на кожу и не позволяли страдать от тяжёлой жары. Длинные светлые волосы закручивались от высокой влажности и отражались на солнце чистым золотом. Подмышкой пара листов желтоватой бумаги, в пальцах зажат заточенный уголёк. В другой руке — пара сандалий, на случай, если ходить босиком станет невыносимо. На лице мягкая улыбка, витиеватые морщинки вокруг сощуренных глаз, трепещущие ресницы. Тропа загибается около пышных кустов вишни с уже спелыми, налившимися сладким соком ягодами. Хёнджин никогда не уходил глубоко в лес: ему было достаточно пройтись по его границе, восхищаясь контрастом между задушенным солнцем полем и дышащим свежестью лесом. Но в этот раз тропа так и манила ступать по ней дальше: наступить, наконец, на мягкий лесной покров, наверняка ещё окроплённый утренней росой, было слишком соблазнительно. Сегодняшнее солнце жестоко; оно тяжёлое и отзывается шумом бурлящей в висках крови. Он следует по тропе и заходит в лес, проходя через арку из склонившихся лип. Здесь тихо; намного тише, чем в поле: там смешивались в непрекращающийся шум стрекотание кузнечиков, перепрыгивающих с травинки на травинку, жужжание деловитых пчёл, перелетающих с бутона на бутон, копошение жуков в сухой земле, пронзительные крики парящего в выцветшем небе орла, переговоры звонких ласточек, разрезающих крыльями загустевший воздух. В лесу же время словно застыло. Хёнджин был готов поклясться, что мог слышать, как вокруг него клубится горячий пар, выталкиваемый лесным холодом. Тропа в лесу живая, мягкая. Она ласкает обглоданные солнцем ступни и дарит целительную прохладу. Зелёный здесь насыщеннее, сочнее, глубже. Широкие кроны выглядят величественно, царственно, тянутся во все стороны, стараясь заполнить собой всё пространство леса. Сюда стоило приходить с холстом и красками, а не c углём и пожелтевшей бумагой. Редкие лучи солнца пробивались сквозь густой навес из широких листьев, бликами опадая на траву и протоптанную тропу. Казалось, словно лес заполнили многочисленные солнечные зайчики, крошечные и игривые, сопровождающие случайно забредших в лес путников. Хёнджин медленно ступал по прохладной тропе, решая обуться: широко раскинувшиеся корни деревьев порой больно впивались в кожу, чем мешали сполна насладиться пейзажем. Он бросает сандалии с глухим стуком и ловко продевает в них стопы, больше не медля ни секунды и продолжая свой путь. Он понимал, что чем глубже он зайдёт в лес, тем больше потаённых чудес он сможет обнаружить. Сегодня Хёнджин был как никогда любопытен и бесстрашен. Мягкой поступью он бороздил просторы, залитые изумрудом, малахитом и редкими вкраплениями золота. Возможно, его романтичная натура и развитое чувство прекрасного делали всё вокруг в разы красивее, прекраснее, волшебнее. Но он не мог отрицать того, что лес вокруг него буквально сиял: прохлада мерцала на травинках бусинками росы, крупинки солнца искрились на верхушках деревьев и на тропе, тишина тонко звенела над ухом блестящими колокольчиками. Хёнджин попал в другой мир. Нереальный, преображённый. Волшебный. Однако… За всё время, что он брёл по тропе, ведущей его вглубь, он не увидел ни одного цветка. Это и расстраивало, и удивляло — даже без изящных изгибов цветастых лепестков лес затягивал, привлекал, восхищал. Хёнджину стоило пересмотреть своё понятие красоты в природе: красивы не только цветы. И будто дразня, издеваясь над разморенным долго стоящей жарой разумом, перед Хёнджином расстилается небольшая поляна, заботливо накрытая куполом из хитросплетённых ветвей, обрамлённых широкими листьями. В центре слегка возвышающейся поляны, отдельно от прочей растительности, словно самый важный экспонат в музее, пышнел и дышал прохладой куст дикой розы с десятками белеющих бутонов, переливающихся в рассеянном свете солнца. Хёнджин как привороженный тянется к кустарнику, не может отвести взгляда от идеальных лепестков, не тронутых обжигающим солнцем. Он выглядел так, будто за ним тщательно и с трепетом ухаживали — не может ведь расти столь здоровое растение в лесу? Хёнджин едва касается подушечками бархатных лепестков, проводит по ним, и у него перехватывает дыхание. «Невероятно прекрасные цветы: идеальная округлая форма, янтарные тычинки, лепестки шикарного белого цвета. Ни одна краска не сможет передать эту чистоту». Лепестки мягко шуршали под лёгкими нажимами человеческого пальца, завораживали шёпотом, который разум Хёнджина определённо точно уже придумывал; они купались в щедром внимании незнакомых человеческих глаз, наслаждались нежными прикосновениями к себе, как заклинатели заставляли человека погрузиться в отчаянное лицезрение ими. Он явно был околдован. Иначе он не мог объяснить того, как бездумно его фаланги обернулись вокруг цветоложа и потянули на себя, отрывая от стебля. С его губ сорвался удивлённый вздох. Он не хотел. У него было правило: не рвать цветы, особенно такие — живые. Он старался забирать с собой их образы, оставленные на бумаге, а не лишать их и так короткой жизни. Ему было жаль. Хёнджин нервно закусывает губу, рассматривая сорванный его руками прекрасный цветок. В таком случае, в его гербарии будет пополнение. Но как он мог затеряться в восхищении настолько, что перестал себя контролировать? Ему казалось, будто лес осуждает его за этот бездумный поступок и намеренно перестаёт мерцать. Хёнджин стыдливо опускает голову и желает быстрее выйти из леса, чтобы наконец перестать чувствовать вину, которую сам же в себе взрастил. Возвращается он быстрее, намного быстрее, будто бы бежит от разгневанного лесника, который души в своём лесе не чает и защищает его подобно зенице ока. Хотя он уверен, что в лесу, кроме него, нет никого. Кроме него и притаившихся на ветвях птиц, внимательно рассматривающих человека, осмелившегося сорвать розу; кроме него и трудолюбивых пчёл, потративших драгоценные минуты своей жизни на то, чтобы тщательно опылить теперь уже сорванную розу; кроме него и свисающего на паутинке маленького паука, наблюдающего всеми восьмью глазками за человеком, стыдливо оглаживающим лепестки сорванной розы. Хёнджин чуть ли не бежит и сам не может понять, чего он боится. Либо глупость, либо чутьё. Которое в самом деле не подводило его. Он уверен, что не зашёл слишком далеко и уже давно должен был увидеть пробивающуюся сквозь плотные кроны салатовую зелень широкого поля, однако… Он будто пошёл не в ту сторону и уходил всё глубже и глубже… Хёнджин никогда не жаловался на неумение ориентироваться в пространстве, скорее наоборот — он считал себя тем, кто слишком хорошо ориентируется на местности. Но, видимо, сегодняшний случай — исключение, подтверждающее правило. Он разворачивается, возвращаясь обратно, всё ещё водя подушечками пальцев по лепесткам, как бы извиняясь. Увидел бы его кто-нибудь сейчас — рассмеялся бы от его поведения. Слишком трепетное отношение к одному единственному цветку среди десятков, сотен, тысяч таких же; слишком хорошо для человека, чтобы быть правдой. Хёнджин идёт, не сбавляя скорости, погружённый в свои мысли, и замечает, что, несмотря на то, что возвращался точно той же тропой, по которой шёл сюда, он не достигает розового куста, с которого сорвал цветок. Непонимание разливается по его конечностям густым потоком и застывает холодным льдом. Что происходит? Он чувствует себя хорошо, на солнце не перегрелся, всё ещё мыслит как разумный человек. Почему он не может найти выход? Как он умудрился потеряться в трёх соснах? Хёнджин решает продолжить идти по этой тропе, не понимая, в каком направлении ему следует двигаться: казалось, будто солнечный диск намеренно спрятался, не позволяя определить направление, в котором оно склонялось к горизонту, а мох на деревьях в одно мгновение растаял от внезапно увеличившейся температуры в лесу. Ещё чуть-чуть и Хёнджин сойдёт с ума. Или он уже сошёл. С каждым шагом лес становился темнее, заросли — гуще, тропа под ногами — менее протоптанной; высокая трава хлестала голени, острые ветви цеплялись за рубашку и оставляли бледные полосы на коже — не царапали, но угрожали. Было одновременно и душно, и холодно, воздух сгустился, угрожал разразиться громом и придавить к земле — дышать было тяжело, идти — тем более. Не хватало сил даже на панику и волнение. Почему так темно? Почему так тяжело? Где выход? Сделав очередной шаг, ноги Хёнджина подгибаются, и он падает на колени, упираясь белой тканью льняных брюк в повлажневшую почву; он упирается руками, старается дышать глубоко, чтобы успокоить нервозное сердце. Может, не роза это вовсе, а… «Самая что ни на есть настоящая роза, глупый ты человек», — мимо скользит ветер, холодный и острый, мурашками пробегающийся по коже. Хёнджин вскидывает голову, осматривается вокруг напуганным зверьком, пытаясь найти источник исходящих слов. Он вертит головой по сторонам, замечая, что пейзаж вновь изменился: он сидит на коленях лицом к розовому кустарнику, с которого он случайно сорвал цветок, вокруг него непроглядный лес, над ним — купол из густого тумана, через который проглядывались изогнутые ветви. Удивительно. Лес скрипит, воет; теперь он пугает, из него хочется сбежать на открытое поле, залитое солнцем. «Ты не сможешь сбежать». Хёнджин ахает, когда чувствует, как холодные пальцы оборачиваются вокруг его шеи и тянут вверх, заставляя встать на коленях; вторая рука неизвестного хватает руки за его спиной. Затылком он чувствует человеческое — или, по крайней мере, похожее на человеческое — туловище. Хватка крепкая, но не достаточно, чтобы даже немного перекрыть доступ к воздуху; скорее, предупреждающая, контролирующая. — Почему вы, люди, не можете бережно относиться к природе? — голос низкий, недовольный. — Неужели это так сложно? Хёнджин сглатывает, не понимая, с кем он имеет дело, и как ему лучше вести себя. Он рассматривает кустарник, не потерявший своего очарования, однако уже не такой пышный и раскрытый для мира — роза словно была опечалена. — Я задал вопрос. — Н-нет- — Тогда какого чёрта? Не мог держать свои руки при себе? Неизвестный двигается, и через мгновение Хёнджин чувствует, как что-то касается его ушной раковины, и он дрожит от злого шёпота, направленного в его слуховой проход. — Я терпеть не могу, когда мои прекрасные розы страдают. Особенно — от рук человека. Вы никогда не можете с уважением относиться к тому, что помогает вам безвозмездно. Жалкие и глупые; только и думаете о том, как извлечь из всего выгоду. — Я н-не хотел! — Да чёрта с два, думаешь, ты первый, кто так говорит? Хёнджин прикусывает язык и качает головой. Неизвестный тяжело вздыхает, отпуская человека, и подходит к розе, беспокойно осматривая её. Слишком тихо. Это не та тишина, которую приятно слушать: она громкая, шипящая, режущая. Хёнджин не знает, что сказать, чтобы оправдать себя в глазах неизвестного: что бы он ни сказал, всё будет звучать глупо и жалко. Он поднимает голову, переводя взгляд на человека — человека ли? Длинные, доходящие до низа лопаток, белоснежные волосы, заострённые уши, слишком белая кожа, кажущаяся в образовавшемся мраке леса голубоватой и прозрачной; вздёрнутый нос, острый подбородок и выделяющаяся линия челюсти, длинные белые ресницы. Плащ в пол, похожий по цвету на кору дерева, выглядывающие из-под рукавов кружевные манжеты белоснежной блузки, высокие, туго зашнурованные сапоги. Неизвестный поворачивается к Хёнджину лицом, хмурясь. В его волосах белые-белые розы, волшебным образом оставшиеся в этом виде навсегда. Они — не дикие, а садовые, выращенные, он уверен, с большим трепетом — выстраиваются в, своего рода, диадему: крупные бутоны чередуются с маленькими, между ними сплетения травинок и небольшие листья папоротника. Сотни мелких и крупных веснушек окропляют лицо — словно с кисти смахнули излишки коричневой краски. Резко выделяющиеся зелёные глаза, с прищуром смотрящие на него, губы, похожие цветом на розовый кварц, изогнутые в недовольстве. Ворот рубашки такой же кружевной, как и манжеты, поверх рубашки — бархатный жилет глубокого зелёного оттенка, с вышитым на нём золотыми нитями цветочным орнаментом. Хёнджин восхищённо осматривает неизвестного, с его губ слетает тихий вздох. «Самый настоящий лесной фейри». — Так и будешь продолжать на меня пялиться или хотя бы попытаешься объясниться? Наваждение рассеивается, и Хёнджин судорожно пытается подобрать слова, которые хотя бы немного смогли бы защитить его достоинство. — Мне очень жаль, я, правда, не понял, как- — Хотя знаешь, мне плевать, — незнакомец подходит, хватает его под локоть и тянет, заставляя встать на ноги — Хёнджин оказался чуть выше. — Пошли. — К-куда? — Искупать вину.

–÷–

С каждым уверенным шагом незнакомца тьма вокруг них расступалась; привычное золото солнца вновь стало просачиваться сквозь прорехи между листьями, растительность снова наполнялась силой и напитывалась соком, сияя изумрудом, приятная прохлада развеивала духоту и ласково оборачивалась вокруг Хёнджина, приободряя. Цепкие пальцы всё ещё крепко держат его за предплечье и тянут за собой. Шаг фейри на удивление быстр, Хёнджин едва поспевал за ним. «И как ему не жарко в этом плаще». — Я, правда, не хотел срывать его. — Я знаю. — Тяжело объяснить, но… — округлённые глаза впиваются в белый затылок. — Что? Остроухий хмыкает, замедляя шаг, и на мгновение оборачивается на Хёнджина. — Я знаю, что ты не хотел срывать цветок. И знаю, что ты не тот, кто бы намеренно причинял вред моему лесу. Я просто беспокоюсь. — Из-за чего? Фейри игнорирует вопрос. — Лес не отпустит тебя до завтрашнего утра, так что поможешь мне с хозяйством. Хёнджин хмурится, не понимая мотивов незнакомца. Хотя если говорить честно, он вообще ничего не понимал. — Как тебя зовут? — Хёнджин. — Отлично, Хёнджин, — фейри отпускает его руку и поворачивается к нему, — многого от тебя не потребуется. На самом деле, я бы и сам справился, но раз уж ты здесь, то не буду против помощи. — Хорошо…? — Феликс. Хёнджин растерянно смотрит на фейри, всё ещё не понимая, что происходит. Сначала он груб, отчитывает его за ошибки всего человечества, а теперь просит помочь и ничего не объясняет. Кажется, будто он попал в сон, который придумал его изнеможённый от долгой жары разум, и на самом деле сейчас он лежит где-нибудь в поле, потерявший сознание от солнечного удара. Фейри продолжает путь, не обращая внимания на человека — ему всё равно никуда не деться, выбора у него нет. Хёнджин проводит ладонью по лицу, стирая холодный пот — то ли от страха, то ли от смеси жары и внезапной прохлады — и следует за Феликсом, уверенно ступающим по хитросплетениям корней. Лес вновь казался уютным и безопасным, однако, вглядываясь в его глубь, виднелась бесконечная чернота, словно там мир заканчивался и начиналась бездонная пропасть. Пропасть, которая с удовольствием обглодает каждую косточку человека, ослушавшегося таинственного фейри и пожелавшего сбежать. Хёнджин вздыхает, сжимает похолодевшие пальцы в кулаки и понимает, что потерял бумагу и уголь. Чёрт. Это были последние листы; теперь снова придётся ехать в город, закупаться художественными принадлежностями и претерпевать трудности пребывания в вечном гуле рынка и в запахе перегара постоялых дворов. С каждым шагом тропа становилась всё более широкой, ровной и приветливой: здесь уже не протягивались сети корней, не было влажной почвы и торчащей травы. Словно за этой тропой ухаживали и часто ею пользовались. И действительно, чуть поодаль возвышалась небольшая одноэтажная каменная хижина с крышей из соломы, пузатым дымоходом из гладких камней и большими окнами с молочными рамами. Стены дома были любовно увиты цветущей лозой, тянущейся вплоть до самой крыши и пестреющей розоватыми соцветиями. Хижина была огорожена низким деревянным забором, сделанным весьма искусно и аккуратно; во дворе раскидывался небольшой розовый сад — в самом расцвете и благоухании — и пара грядок с торчащими из-под земли зелёными хвостиками. — Совсем как в сказке, — восхищённо шепчет Хёнджин. Фейри слышит и улыбается одними уголками губ, что осталось скрытым от глаз человека. — Спасибо. Чем ближе они подходили к хижине, тем сильнее становился аромат роз и распаренной на жаре соломы. Эти ароматы ласкали ноздри, успокаивали, уносили в лето. Запудривали голову и рассеивали внимание. Прекрасная картина и преприятные запахи словно столкнули недавно произошедшее на второй план, заставляя человека потерять бдительность и довериться незнакомцу. Незнакомцу, который кажется острым кусочком льда, страшно холодным и бесстрастным. Вдруг его розы — самые настоящие галлюциногены, а внезапная дружелюбность — прямая дорога в ад? — Я мысли читать не умею, но так и слышу, как в твоей голове крутятся шестерёнки, — они подошли к калитке, фейри слабо толкнул её, приглашая человека войти. — Расслабься. Если бы я и хотел избавиться от тебя, давно бы это сделал. Хёнджин оглядывает внезапно повеселевшего Феликса, находя на его лице едва заметную улыбку и слегка поблёскивающие глаза, и неуверенно проходит во двор, слыша шаги за спиной и тихий скрип закрывающегося засова. Казалось, словно территория хижины — иной мир. Звонкий, более яркий, ароматный и безопасный. Жужжание пчёл, кружащих вокруг бутонов роз, переплеталось с весёлыми переливами певчего дрозда; запах ласково нагретой земли заплетался в кружева с ароматами зелени и цветов. Хёнджин подходит к одному из кустов, поражаясь вновь. Сколько любви нужно вложить в растение, чтобы оно было настолько прекрасным? — Поможешь убраться внутри? Хёнджин оборачивается на неожиданно громкий голос — фейри подошёл к нему ближе, встав за спиной — и кивает несколько раз, завороженно рассматривая его ослепительно белые ресницы. Интересно, не слепят ли они его? Феликс ведёт его к хижине, попутно снимая плащ и кидая его на спинку деревянной скамьи, стоящей возле входа. Взору человека открылась худая вытянутая фигура, однако, несмотря на её хрупкость, в теле чувствовалась немалая сила и огромная выносливость. Бархатный жилет горел на солнце изумрудным мхом, а золотые узоры словно светились изнутри. Будто бы солнце питает его, наполняет, дополняет. Дверь в хижину открывается, и комната, в которой как в эфире плавали пылинки, заливается чистым солнечным светом. Дом был совсем небольшим, под стать одинокому лесному жителю, всё своё время проводящему среди флоры и фауны, принадлежащей ему. У левой стены пара тумб, наверняка заполненных кухонной утварью, над ними широкое окно с развевающимся тюлем — воздушным и, хотелось верить, нежным; на некотором расстоянии от тумб стоял тяжеловесный обеденный стол с задвинутыми за него двумя стульями, а между кухней и обеденной зоной в полу виднелся люк, ведущий в погреб. Хёнджина удивляло то, с какой искусностью выполнена мебель в домике: ножки у стола и стульев витиеватой формы с вырезанными на них незамысловатыми узорами, спинки стульев напоминали сплетения листьев. — Занимаешься резьбой по дереву? — Хёнджин проводит подушечками пальцев по спинке стула, ощущая каждый изгиб листа и веточек. — Бывает иногда. У противоположной стены расположилась кровать — с такими же необычными ножками и затейливым изголовьем: силуэты птиц, похожих на ласточек, подобно звёздам создавали целое созвездие. Подушки, одетые в молочные наволочки, покрывало сшитое из лоскутов разных цветов и рисунков, обрамлённое кружевами. Ковёр с орнаментом, расстилающийся от кровати вдоль грузного комода вплоть до центра комнаты. На комоде расписанная глиняная ваза с сочетаниями разноцветных штрихов, создающих нечитаемый силуэт — всплеск эмоций, вероятно, негативных, зацепил внимание художника. — И ваза твои рук дело? Феликс смотрит на Хёнджина нечитаемым взглядом, словно ощущает дискомфорт: человек, сам того не понимая, лезет к нему в душу, заглядывает в потаённые уголки, достигает того, что должно было быть сокрыто ото всех вечно. — Долго жить, делая одно и то же, скучно. Всегда стараюсь пробовать что-то новое. Хёнджин задумался. Каково это? Жить в лесу, преданно ухаживая за ним, без возможности покинуть его ни на секунду. Жить, будучи окружённым зеленью, живностью и одиночеством. Находить утешение в белых розах, отвлекаться от мыслей, занимая себя чем-то новым. Неудивительно, что Феликс так обозлён на людей. Он встряхивает головой, понимая, что причина, должно быть, гораздо более серьёзная. — Я был бы рад, если бы ты помог избавиться от пыли и переместить вот это всё, — указывает на ранее не замеченную Хёнджином кучку продуктов, разложенных на мешке, — в погреб. Хижина хоть и маленькая, но работы здесь до вечера. Тяжело было сказать, что Хёнджин был рад тому, что лесной фейри, по сути, сделал из него свою служанку — он надул щёки, оценивая масштабы работы, и устало прикрыл веки — однако выбора у него не было. Как и желания портить и так с трудом выстраивающиеся отношения с Феликсом. — Где мне взять всё необходимое для уборки? Феликс благодарно улыбается, впервые широко и по-настоящему тепло.

–÷–

Это было не просто. На первый взгляд комната казалось чистой, но на деле: отнюдь не тонкий слой пыли, покрывающий углы, комочки земли на полу у входной двери, соринки на ковре и пылинки на всех горизонтальных поверхностях, за исключением стола и кухонных тумб. Убираясь, Хёнджин обнаружил целую коллекцию резных фигурок на подоконнике: вырезанные из тёмного дерева существа, похожие на людей, с крыльями, рогами и хвостами; существа, сочетающие в себе человеческое и животное; просто животные. Почему-то Хёнджин был уверен, что фигурки не были сделаны Феликсом: всё прочее в доме сделано на эмоциях, пропитано напряжением и печалью. А эти фигуры вырезаны лёгкой рукой, излучают радость, пахнут хорошими временами, отсылают к чему-то тёплому и семейному. Ему казалось, что он ныряет в водоём, который все обходили стороной из-за слухов о таящемся в нём морском чудовище. Ему хотелось узнать таинственного фейри ближе; понять его, поддержать. В погребе Хёнджин заполнил стеллажи овощами, вероятно, выращенными руками Феликса, лесными ягодами, завёрнутыми в кульки, грибами и съедобной травой. Целебные травы также хранились здесь, как и различные травяные настойки. И не только травяные: пара бутылок без каких-либо бирок и записок, лежащих на нижней полке, выглядела, как начинающая бродить медовуха. Так Хёнджин и убедился в том, что Феликс практичен, не ест мясо и любит ягоды — огромное их количество говорило само за себя. А пустота в доме подтверждала его закрытость и отказ идти на контакт с кем-либо. Всё то время, что Хёнджин ответственно вычищал чужой дом, Феликс находился снаружи, копавшись на грядках и склонившись над кустами роз. Пару раз он покидал пределы дома: в первый раз ушёл с коромыслом, возвращаясь с наполненными до краёв вёдрами, во второй — вернулся с охапкой хвороста и сухих ветвей. Несколько раз фейри отходил к краю двора, к могучему дубу, на котором собирались белки. Сегодня Хёнджин впервые кормил птиц. В один момент Феликс неожиданно для него, корчащегося с тряпкой на полу, заглянул в дом и попросил достать из тумбы засушенные ягоды и орехи. Выйдя из хижины, покрытый редкими капельками пота и со слипшимися прядями на лбу, он получил от Феликса смешок и просьбу насыпать сухофруктов в кормушку. Внезапно слетевшиеся на вкусности птицы садились на его плечи и весело подмахивали крыльями, напевая звонкие благодарности.

Это было поистине волшебно. Он даже начинал понимать Феликса. Понимать его желание помогать лесу.

Но ещё не начал понимать его самого.

После того, как с уборкой было покончено, Хёнджин вернул все принадлежности на своё законное место — в угол бани, находящейся за домом фейри. Только лишь тогда, когда Хёнджин вернулся ко входу в хижину и круговерть забот его отпустила, он понял, что начало темнеть. Синева треснула, и из-под разбитого небесного стекла вытекали сиреневые, фиолетовые, алые потоки, стремительно быстро покрывающие небо. Ночь вступала в правление и делала это крайне нетерпеливо, с каждой секундой всё быстрее и быстрее проглатывая солнце. Лес погрузился в густую прохладу, прорезаемую вскриками последних дневных птиц и дребезжанием насекомых в траве. Был бы Хёнджин один здесь — сильно бы испугался. Стволы деревьев слились в одно скрипучее и ухающее чёрное пятно, кроны шелестели и переливались, соединяясь в подобие паучьей сети — казалось, что из дремучей пучины на него глядела сотня пар любопытных глаз. Но бояться ему нечего: на скамье у дома, откинувшись на спинку и прикрыв глаза, сидел Феликс, расстёгивающий верхние пуговицы рубашки. Пламя зажжённого над дверью фонаря играло на его коже, перескакивало с ресницы на ресницу, пробегалось между спутанными от работы в саду прядями. Под светом огня холод его внешности таял — на смену ему приходили тёплые оттенки, вселяющие жизнь. Кожа казалась более медовой, волосы — блондинистыми. Благодаря закатанным рукавам Хёнджин мог наблюдать выступающие вены, ставшие более графичными после целого дня тяжёлой работы. Из-под расстёгнутого ворота показались острые ключицы, притягивающие внимание: в тени огня они казались ещё более острыми, чем есть на самом деле. — Я чувствую, как ты на меня смотришь. Внезапно, как удар под дых. Хёнджин неловко ведёт головой, отводя взгляд, переступает с ноги на ногу и хочет извиниться. — Я нашёл листы бумаги и уголь. Твои? Феликс смотрит на него выжидающе, в какой-то степени даже исследует, пробегаясь взглядом по каждой черте лица. Он вскидывает голову и только теперь замечает, лежащие на скамье бумагу и уголь. — Ох. Да, спасибо… — Рисуешь? Хёнджин слышит интерес в интонации фейри; низкий голос стал мягче, слаще, более располагающим к разговорам по душам. Он решает сесть рядом с Феликсом. И садится так, что их разделяют принадлежности для рисования и висящие на спинке скамьи плащ и жилет. Феликс разворачивается к нему всем корпусом, демонстрируя готовность к диалогу и искренний интерес; Хёнджин водит носком сандалий по земле неловко, сжимает пальцами край сиденья. — Да, немного. Фейри усмехается. Удивительно кроткий человек, боящийся поддерживать разговор. Обычно всё наоборот — люди любят говорить о себе и самоутверждаться в чьих-либо глазах. Жадные на одобрение. Жестокие ради успеха. — Что ты больше всего любишь рисовать? — Цветы. Лицо Феликса преображается, становится мягче, теплее, дружелюбнее. Подогретый интерес искрится в его глазах, ещё немного и загорится, опаляя человека внезапным энтузиазмом. — Ты любишь цветы? — Да. Они действительно прекрасны, — Хёнджин наконец поднимает голову, позволяя фейри увидеть нежную улыбку и потерянный в восхищении и восторге взгляд. — Многие обходятся безэмоциональным «красиво», видя их, но я… Я не могу так. Каждый цветок, попадающийся мне на глаза, кажется чем-то невероятным, волшебным; воплощением изящества и великолепия. Даже простой одуванчик, кажущийся простым и неприметным, в моих глазах выглядит как терпеливо выточенная мастером скульптура из драгоценного камня. Слова текли потоком, стройным и журчащим; звучали живо, вдохновлённо. В них чувствовалось истинное отношение говорящего, его чувства и переживания. Для фейри, для которого любовь ко всему живому и зелёному было самой собой разумеющимся, эти слова звучали знакомо; они звучали так, словно ему самому делали комплимент.

Ведь цветы, растущие в этом лесу, в саду возле его дома — проявления его самого, его души, внутреннего мира. Каждый цветок, растущий здесь, не похож ни на один другой за пределами леса; каждая травинка, прорастающая сквозь могучие корни, не сравнится с теми, что покрывают землю вне леса; каждый лист, каждая трещинка на коре дерева покажутся отличными от тех, что человек увидит в другом лесу.

Скулы Феликса едва розовеют, уголки губ кротко изгибаются.

Человек, что понимает и любит красоту цветов, поймёт и его.

— Цветы слишком многословны, чтобы описывать их односложно, — продолжает вдохновившийся Хёнджин: казалось, словно ода цветам, срывающаяся с его губ, произносится на одном дыхании. — Они слишком сложны, чтобы говорить о них с непринуждённостью. Они чрезвычайно нежны, чтобы пренебрежительно относиться к ним. Прыскает, стыдливо качая головой. — А я ведь дал себе обещание никогда не срывать цветы. И сам же его нарушил. В Феликсе разжигается давно позабытое тепло. Неосознанно его рука движется к сжимающей сидение скамьи ладони Хёнджина и накрывает её сверху. Прохлада чужой кожи приятна, притягательна; успокаивает нагревающееся от стыда тело, однако... Первый тактильный контакт удивляет Хёнджина, отзывается холодком в районе сердца и щекотливым чувством в желудке. Выпучив глаза, он смотрит на ладонь, накрывшую его, и понять не может, как воспринимать этот жест. — Тебе мне хочется позволить сорвать все цветы в этом лесу. На первый взгляд, слова, звучащие как знак доверия человеку, впервые забравшемуся так далеко — вплоть до сердца леса; но чем дольше Хёнджин смаковал эти слова на языке, проговаривая их про себя, тем больше казалось, что в них заложено гораздо больше смысла.

Чужие пальцы переплетаются с его.

Холодное с горячим.

Потухшее с разгорающимся.

Хёнджин вдыхает резко, задерживает дыхание от переполняющих его чувств и искренне не понимает, почему он чувствует настолько много в одно мгновение. Это пугало: хотелось совершать глупости, плакать и смеяться. Где-то в районе затылка тяжелело, наливалось горячим свинцом, отчего глаза покрывались искрящимися слезами; сердце разгонялось, трепетало испуганным птенцом в клетке.

Почему так?

Непривычно, но знакомо до боли.

— Даже несмотря на то, что эти цветы и есть я. Хёнджин отрывает взгляд от переплетённых пальцев и медленно поднимает голову, выискивая ответ на свой немой вопрос в глазах фейри. Тот лишь наклоняет голову набок, ненавязчиво поглаживает большим пальцем чужую ладонь и таинственно хмыкает, отводя взгляд и всматриваясь куда-то в пучину лесной черноты. — Я охраняю этот лес: забочусь о нём, защищаю, оберегаю. Я — его хранитель, — прищуривается, вскидывая голову к почти обесцвеченному небу, выискивая на нём звёзды. — И чтобы тщательно исполнять свои обязанности, хранители становятся одним целым с тем местом, о котором они заботятся. Глаза Хёнджина ясные, губы чуть приоткрыты — слушает внимательно, боится упустить любую деталь. — Любая веточка, травинка, прорастающий росток — всё это часть меня. И всё, что происходит с лесом, происходит со мной. Исключением являются только те растения, что выращены моими руками и по моему желанию. Феликс затих, пробегая взглядом по небу, соединяя звёзды между собой в затейливые фигуры. Хёнджин не может не возвращать взгляд на их переплетённые пальцы: это кажется чем-то нереальным. Тишина прерывалась щёлканьем сверчков и треском огня в фонаре; свет от огня прыгал с камешка на камешек, переползал с песчинки на песчинку, скользил по задумчивым фигурам, сидящим на скамье. Небо затягивалось плотными тёмно-серыми облаками, луна спряталась, не желая быть на всеобщем обозрении этой ночью. По ощущениям, время остановилось. — Тебе было больно, когда я сорвал розу? — Хёнджин едва шевелит большим пальцем, желая тоже почувствовать кожу фейри. Почему-то ему было волнительно делать больше, чем просто чувствовать тяжесть чужой ладони. Феликс весело фыркает, резко переводя взгляд на взволнованное лицо человека. — Для меня это то же самое, что для тебя оторвать заусенец. — Сравниваешь цветы с заусенцами? — Не цветы, а боль от их потери. Заусенец незначителен, однако отрывать его ужасно больно. — А с какой частью тела ты бы сравнил цветы? — Хёнджин с любопытством заглядывает в повеселевшие глаза фейри и буквально видит, как панцирь, который тот выстраивал вокруг себя, раскалывается напополам, готовясь явить то, что спрятано под ним. Феликс закусывает губу, ускользая в пучины собственного сознания — Хёнджин мог видеть, как разные оттенки его радужки переплетаются между собой, закручиваются в вихри, подобно бурям на одной из планет в неизведанном космосе, и взрываются чернильными искорками. Внезапно фейри словно выныривает из глубин своих мыслей — полосы на радужке вновь выстроились в плавные круги — и ухмыляется, прищуриваясь. — Цветы — очень нежные растения, не находишь? — Хёнджин кивает, внимательно наблюдая за изменениями выражения лица. — Их лепестки можно смело сравнить с дорогими шелками, а ранить их стоит ровным счётом ничего; неимоверно чувствительные и хрупкие. Что в человеческом теле обладает приблизительно такими же свойствами? Свободной рукой Феликс тянется к голове Хёнджина и прочёсывает его спутавшиеся волосы, задерживаясь в них в ожидании ответа. — К-кожа? Рука соскальзывает с головы, и неожиданно для себя Хёнджин чувствует на нижней губе подушечки пальцев, мягко надавливающие на неё. — Губы, Хёнджин. Губы — одно из самых чувствительных мест на теле человека; в них сосредоточено больше всего нервных окончаний, — он не убирает пальцы, наоборот — начинает мягко и тягуче медленно водить ими. — Такие же мягкие и ранимые, как лепестки; такие же манящие и дурманящие. Разве нет? Сердце Хёнджина стучит где-то в горле, его дыхание спирается на долгие секунды, пока Феликс убирает руки с его губ и ладони, хватает плащ и жилет, сразу же поднимаясь со скамьи. — Время банных процедур. Я не надолго. Он уходит как ни в чём не бывало, оставляя Хёнджина в страшной растерянности с дрожащими пальцами и покалывающими от недавних касаний губами. Касаний, которые ощущались отпечатанными следами на губах; ожогами, оставленными раскалёнными до предела подушечками пальцев; порезами, нанесёнными ребристыми отпечатками чужой кожи.

–÷–

Облака, сгустившиеся, тягучие, перепачканные чернилами, скрывали луну-жемчужину и напоминали Хёнджину лежащий рядом с ним заточенный уголёк. Лёгкий ветер тихо пыхтел, путаясь в листве и цепляясь за ветви, стонал, ударяясь о чугун фонаря и разбиваясь о каменную стену хижины. Прохлада и тишина — ближайшие подруги ночи — охватили сердце леса. Он всё ещё чувствовал прохладные пальцы на своих губах. Он всё ещё ощущал нечто горячее и обжигающее вместо привычной крови в его сосудах. Ему всё ещё казалось, что он оторван от реальности и видит крайне странные картинки, созданные его воображением. Лёгкая дрожь пробежала вдоль его позвонков, достигая шеи и дотрагиваясь до губ, формируя из них лёгкую улыбку. «Это странно, необычно и неожиданно, но... приятно. Он касался аккуратно, словно я цветок. Или... или словно я касался цветка?» Подушечки пальцев на губах ощущались как воздушный крем и нежный бисквит; их хотелось лизнуть кротко, ощущая их солоноватый привкус, прикусить аккуратно, чувствуя мягкость кожи, и почувствовать не только на губах... Хёнджин прикрывает веки, погружаясь в омут солёно-сладких мыслей, густой патокой стекающих ему на макушку. Так хотелось нарисовать сорванную им белую розу, такую невинную и чистую, свежую и живую, сокрытую во тьме тусклой ночи. Уголь шелестит по бумаге, нанося штрих за штрихом. Вдохновение бьёт ключом, не позволяет даже вдохнуть полной грудью и остановиться перехватить крепче уголёк. Мысли, как угли, искрились, отчаянно желали попасть на бумагу и превратиться в прекрасный рисунок. Кончик угля мягко скользит по бумаге, оставляя за собой плавные линии, переплетающиеся в нужных местах. Рисунок ни за что не сравнится с тем сорванным бутоном — это жалкая пародия на то, что могла создать природа; на то, что вырастили руки Феликса. Чёрные лепестки местами казались грубыми на ощупь, шипы на стебле были ещё более острыми — слегка дотронешься кончиком пальца и проткнёшь его насквозь. Зато цвет напоминал ночное небо, сбивающиеся в кучу тучи и зрачки задумавшегося фейри. — Удивительно неживая роза, — над ухом хрипит распаренный голос. Хёнджин морщится на замечание, закусывает губу от негодования. — Уголь всё портит. Линии живые, ни одна не повторяет другую, в каждую вложено что-то своё. Но уголь... — Феликс с особенной серьёзностью рассматривает рисунок. — Уголь отлично передаёт настроение ночи, когда всё на мгновение умирает. — Но мы ведь живём. И растения тоже. Большое заблуждение считать, что природа ночью умирает. Она так же дышит, впитывает, переваривает, выделяет; просто делает это медленнее чем днём. Медленнее и тише, боится разбудить живое. Хёнджин всматривается рисунок и чувствует, как тело фейри приближается к его, соприкасаясь плечом к плечу. — Однако твои навыки впечатляют, Хёнджин. Ты хороший художник. — Я только учусь, но с-спасибо. — В начале пути и уже делает такие успехи. Не ученик, а золото. Краска заливает побледневшие от холода щёки, отчего они кажутся ярче, чем есть на самом деле. Глаза блуждают по линиям на бумаге, не желая сталкиваться с причиной смущения. — Кто тебя учит? — Сын кузнеца, Чан. Его стиль грубее, жёстче, но зато он опытен и знает много техник. — Значит, он хороший учитель, раз не заставляет следовать за собой по пятам; раз оставил тебе поле для экспериментов, на котором ты смог найти себя. — Да, он замечательный человек. — В моей жизни тоже была личность, которая многому меня научила. Тоскливо просвистел ветер, где-то в кронах встрепенулись от кошмара дремлющие птицы, треснул и вздрогнул огонь в фонаре. — Он всегда показывал мне что-то новое, открывал для меня факты, о которых я едва мог догадываться. Пожалуй, именно благодаря ему я во многом тот, кем являюсь сейчас. Он влюбил меня в природу ещё больше, заинтересовал в искусстве и литературе. Перед глазами всплыли многочисленные деревянные скульптурки, сделанные терпеливыми руками. — Это он вырезал те фигурки? Феликс сглатывает судорожно, словно проглатывает комок шерсти, и улыбается слабо. — Да. Взбудораженное движение огня в фонаре, жуткие танцующие тени на земле, острая линия крон деревьев, прокалывающая ползущие по небу тучи, жемчужное сияние луны на кромке. — Мне жаль. — Это было давно. Между ними повисла тишина. Феликс не отрывал взгляда от цветка: он будто пытался найти в нём что-то ещё, что-то, что скрылось от его внимательного взора. Их плечи не отрывались ни на секунду — ощущение прикосновения отзывалось в груди Хёнджина гулким уханьем и одаривало лёгким теплом. Кусочек угля перекатывался между пальцами Хёнджина и крошился на бумагу. — Я могу оставить этот рисунок себе? Он напоминает мне о нём.

Прекрасный цветок, погруженный в забвение и навсегда позабывший о том, что значит жить.

— Д-да, конечно. Это будет честью для меня. Феликс прыскает, толкаясь плечом, и принимает рисунок из рук человека. — От тебя пахнет влажной пылью, жарой и потом. Иди мыться, пока в бане ещё жарко. Без того алые щёки загорелись ещё больше, а кислая стыдоба сорвалась с губ обиженным стоном. Хёнджин накрывает лицо ладонями, позабыв о том, что они измазаны в угле, а Феликс лишь смеётся, обнаруживая занятные кляксы по всей окружности лица человека. — Ты милый, Хёнджин. Ещё один стон под аккомпанемент весёлого хихиканья, звенящего подобно колокольчикам на ветру. Стремительная перемена настроений сказывалась на Хёнджине: он был смущён, сбит с толку и страстно желал скрыться в жаре бани, чтобы дать себе возможность поразмышлять. Кто такой Феликс и почему он такой?

–÷–

После тяжёлого трудового дня, сопровождающегося страшной жарой, внезапным поворотом событий и бесконечными размышлениями, окатить себя тазом прохладной воды с разведённой в ней настойкой ароматных трав было настоящим спасением. Все волнения как рукой сняло, и в теле начали распускаться ростки второго дыхания. Улица после разгорячённой бани окутала прохладой, вытесняла жару, клубясь паром в воздухе, успокаивала разогнавшееся сердце. Предложенная Феликсом сорочка струилась по чистому телу до колен; она пахла хлопком и теплом древесины, с нежностью касалась распаренной кожи и убаюкивала. Хёнджин шёл к входной двери медленно, полной грудью вдыхая ночной воздух и рассматривая тусклые белёсые точки на небе, прорывающиеся сквозь вату облаков. Огонь в фонаре был потушен — о нём напоминала лишь тонкая струйка дыма. Из окон тоже не лил свет. Темнота окутала сердце леса, погрузила его в сладкий сон. Внутри хижины, по сравнению с прохладным воздухом ночного леса, было значительно теплее. Феликс уже погасил все свечи, и комната, некогда пышущая живым светом и танцующими тенями, погрузилась во тьму. Но не мрачную и пугающую, а нежную, уютную, с уже ускользающим ароматом внезапно вбежавшей с открытой дверью ночи и расцветающим запахом мыла и дерева. Без света пространство и так маленькой хижины казалось ещё меньше. Протяни руку — коснёшься противоположной стены; сделай шаг — упрёшься в ножку обеденного стола. Хёнджин кидает взгляд на Феликса, сидящего на краю постели и расчёсывающего резным гребнем белые волосы. Даже в кромешной темноте его пряди сияли белизной. Он оглядывает кровать и понимает: — У тебя одна кровать. Фейри, не впечатлившись, вскидывает брови. — Не удивил; я живу один всё-таки. Хёнджин нервно вздыхает. — Я могу поспать на полу. Феликс снова улыбается крошечной улыбкой. — В этом нет необходимости. Я не брезгую разделить свою постель с человеком, который со всей ответственностью подошёл к моим поручениям, хотя не должен был. Хёнджин смущённо отводит взгляд в сторону, проводя ладонями по сорочке, и направляется к кровати. В словах фейри было скрыто нечто новое, ещё неизведанное за то короткое время, что они провели вместе. В его словах было что-то, что смущало и разогревало; что-то, что заставляло краснеть подобно маку в поле и желать спрятаться в норке как суслик. Напрямую Феликс сказал мало; однако глубокого смысла было вложено много. По крайней мере, Хёнджину хотелось в это верить. — Правда? — Нет, Хёнджин, кривда. Я пошутил: выметайся и иди спи на траве, — Феликс откладывает гребень, закидывает ногу на ногу, опираясь на руки позади себя, и наклоняет голову набок. Хёнджин едва сдерживает улыбку. — Не думаю, что я похож на попугая, чтобы несколько раз повторять тебе одно и то же. Ложись в кровать и спи сладко. Не горю желанием растирать тебе с утра ноющие мышцы. Он удивительный. Удивительный и не такой уж и пугающий, каким казался на первый взгляд. Феликс всего лишь пытается выглядеть холодным и бесчувственным; на деле же у него доброе сердце, тепла которого хватит пусть и не на весь мир, но на многих людей. Но почему-то он скрывает это тепло, прячет глубоко под масками, не желая никому показывать. Хёнджин уверен, что причина этому точно есть. Он осторожно садится на кровать и слышит, как шелестит ткань постельного белья из-за передвижений Феликса. Фейри отполз к стене и лёг, растянувшись на простыне и испустив вздох искреннего облегчения и удовлетворения. — Этот день был поистине тяжёлым. Не находишь? — Ещё бы… — тянет Хёнджин, неловко укладываясь и скромно натягивая на себя одеяло. Феликс усмехается, поворачивая голову в сторону напряжённого человека, у которого сна ни в одном глазу. Смешинки моментально покидают его глаза, губы вытягиваются в тонкую полосу, брови грустно хмурятся. — Мне жаль, что ты застрял здесь из-за меня. — Кстати, — Хёнджин резко поворачивается в сторону говорящего фейри, — почему? — Почему жаль? Или почему застрял? — Почему застрял. Феликс на секунду прикрывает веки, шумно выдыхая, и распахивает их, сверкая белоснежными длинными ресницами. В его зелёных глазах словно стрекочут сверчки, золотые, сияющие, дружелюбные, но такие одинокие в этой ночной зелени, а их звенящая колыбельная была тосклива и грустна. — Это действительно долгая история. — Я не думаю, что усну в ближайшее время. Взгляд Феликса тяжелеет — радостные сверчки ускользают, им на смену приходят витиеватые тучи, грузные и грозные, отливающие тёмно-синим и фиолетовым. Они наливаются сомнением, гремят напряжением и разражаются ещё одним вздохом. — Мне приходилось сталкиваться с большим количеством людей. И многие из них оказывались самыми паршивыми существами, которых мне приходилось встречать за всю свою жизнь. Хёнджин устраивается поудобнее: наконец-то отползает от края кровати, укладываясь ближе к Феликсу, лежащему на боку к нему лицом и опирающемуся на согнутую в локте руку. От него пахнет смолой, листьями ягодных кустов и розами. — Я много раз давал людям возможность доказать, что они лучше. Что они могут не только уничтожать, но и созидать. Однако каждый раз всё заканчивалось одним и тем же: лес горит, лес кишит мусором, лес пронзает крик убитого животного, лес теряет очередной цветок, лес стонет из-за поломанных ветвей и порванных листьев. Феликс увлажняет губы, проводя по ним языком. — Всё, что делается с лесом, напрямую влияет на меня, на моё самочувствие, на моё настроение. Я и есть лес. Я его сердце, его разум, его главный орган. Лес — мои ноги и руки, мои кровяные сосуды, питающие меня. И если страдает лес, страдаю и я. Фейри вонзает взгляд в изумлённые глаза человека. — Я устал терпеть боль и прощать её. Да, моя жизнь длиннее человеческой, её продолжительность стремится к бесконечности. Да, я сильнее человека и способен на то, что неподвластно ему. Но я так же, как и человек, ярко чувствую боль и могу легко умереть. Не думаю, что человек позволил бы незнакомцам из раза в раз оставлять на себе синяки и оставаться безнаказанными. Хёнджин робко кивает. Он слушает внимательно: глаза прикованы к напряжённому лицу говорящего, пальцы рук впиваются в мягкость подушки, губы приоткрыты так, словно он слушает самую интересную и познавательную сказку. Он старается поставить себя на его место; старается представить себя чудесным фейри в зелёных одеждах, тело которого тянется далеко за пределы его организма. Хёнджин пытается понять, каково это — чувствовать боль за то, что физически не является с тобой одним целым, однако имеет крепкую связь с тобой. И он представляет. Представляет вспышки боли, сопровождающиеся хрустом ветвей; ожоги на коже, отдающие горелой древесиной; воображает, как от него отрывают часть подобно цветку. — Поэтому я перестал быть добрым лесным хранителем, всегда помогающим человеку. Ибо человек оказался тем, кто не заслуживает моей помощи. Феликс притих на мгновение, ускользнув в свои мысли. Хёнджин несмело подаёт голос: он звучит тихо, сипло, едва узнаваемо даже для самого себя. — И кем ты стал? Фейри сверкает тёмными очами и чуть надвигается на человека, заставляя того округлить глаза в испуге и застыть на месте. Хёнджин вздрагивает от внезапной близости и пытается отодвинуться назад, но Феликс кладёт ладонь на его макушку и фиксирует на месте. — Настоящим хранителем леса. Таким хранителем, который наказывает каждого, кто считает, что может быть хозяином моего леса, — он убирает руку с человеческой головы, но не отодвигается. — А наказываю я очень просто: запираю человека в лесу до тех пор, пока он с ума сходить не начнёт, бегая по нему в поиске выхода. Способ рабочий: ни один из них больше в лес не возвращался. Хёнджин опешил. Он, на собственное удивление, смелеет. — Тогда почему я здесь, лежу в твоей постели и наслаждаюсь твоей милостью, когда должен быть там? — Потому что ты не такой, как они. То, что сделал ты, не было намеренным. Ты не хотел. Ты всего лишь был очарован. И мне это даже нравится. Мне нравится, что твоё сердце открыто к простым вещам. И конечно же мне льстит твоё восхищение цветами. Хёнджин озадаченно хлопает ресницами, смотря в полные искренности и благодарности глаза. — Мне никогда не везло на людей; всегда попадались те, чьи помыслы были злы и грязны. Именно поэтому я выбрал тактику расправляться при первом звоночке. Но это оказалось несправедливым по отношению к тебе, и мне жаль. — Ты не должен испытывать вину за это. Всё-таки я мог оказаться одним из тех, кто доставляет лесу неудобства. — Ты прав, — Феликс внимательно осматривает его лицо, едва видимое в кромешной тьме хижины, и с излишней осторожностью кладёт на блондинистую макушку ладонь, начиная её поглаживать. — Тот, кто был всем для меня, доверился однажды человеку и от его же руки и погиб. Что? Что-то сорвалось внутри Хёнджина и с глухим всплеском упало в желудок. Феликс улыбается, грустно и сломанно, наблюдает гримасу ужаса на лице человека и перебирает пшеничные пряди. В его зелёных глазах, ставшими чёрными омутами, плещутся киты, завывающие от боли потери. — Он всегда говорил мне, чтобы я не верил людям. Чтобы ставил каждого вредителя на место сразу же. И сам же нарушил своё правило, — голос фейри ломается на последнем слове, режет сердце Хёнджина напополам: он готов отдать ему половинку, лишь бы не было так больно. — Глупый. Шёпот шершавый, как наждачка, горький и глухой; ещё немного и перетечёт в журчание потока — тихие слёзы, скрываемые ночью. — И ладно, если бы он умер быстро. Но лес горел. Сначала медленно и на маленькой площади; но затем ветер начал разносить огонь с большой скоростью, и он… он буквально тлел, — слеза стекала по щеке Фейри, и Хёнджину показалось, что она с тонким звоном приземлилась на подушку. — И я никак не мог ему помочь. Ведь дальше своего тела не убежишь. Сердце Хёнджина разрывалось. Его руки показались из-под одеяла и в порыве обвили тело Феликса, который лишь устроился поудобнее и прижался ближе к человеческому телу, уткнувшись холодным носом в ложбинку между ключиц. Он сжал в кулаках хлопок сорочки и позволял рукам вокруг него крепко прижимать себя. Внезапное всецелое доверие со стороны хранителя леса, отказавшегося подпускать к себе всех людей, действовало подобно солнцу на кусочек льда. Сердце таяло, душа млела — хотелось доказать Феликсу, который находился сейчас в самом уязвимом состоянии из всех возможных, что он не сделает плохого, что он не зря заслужил его расположение и милосердие и что фейри действительно может найти в нём утешение. Хёнджин хотел помочь ему, одинокому и увязшему в печали; хотел напомнить, каково это — чувствовать чьё-то безопасное присутствие рядом и руки, решительно пытающиеся передать тепло и поддержку, слышать тишину, смешанную с чьим-то дыханием, вдыхать чей-то запах, отличный от привычного своего. Конечно, он не сможет заменить того человека, который показал ему мир и стал для него всем, но зато он может быть швами, соединяющими кусочки разбитого сердца, бинтами, скрепляющими свежесшитый орган; тем, кто позаботится о раненном сердце. Где-то в глубине души Хёнджин закатывается в истерическом смехе.

Ты ему не нужен. Обуза да и только. С чего ты вообще решил, что раз он впустил тебя в своё сердце, то он готов доверить его тебе?

Но ведь он всё ещё не оттолкнул меня! Наоборот — он тянется ко мне, ищет во мне тепло, поддержку, спасение. И как бы в доказательство собственным мыслям Феликс обвивает Хёнджина руками, крепче прижимаясь к нему. Хёнджин перекатывается на спину, утягивая фейри на себя. Одна рука оборачивается вокруг талии, вторая — гладит меж лопаток, усеянных белыми прядями, поднимаясь вплоть до затылка. — Спасибо, Хёнджин, — едва слышимый шёпот, бархатный и тяжёлый, заглушаемый чужим плечом. — Я делаю то, что сделал бы любой другой человек, умеющий сочувствовать и сострадать. Хёнджин чувствует, как губы Феликса выгибаются — улыбается. — Может быть. Но на моей памяти ты первый человек, который умеет сочувствовать и сострадать. Теперь я понимаю, почему отнюдь не все такие. — Почему? — Тогда бы я влюбился в пол планеты. Хёнджин вопросительно хмыкает, приподнимая голову и упираясь взглядом в светлую макушку. — Да, это глупо, но я не могу отрицать то, что чувствую, — макушка ускользает из поля зрения и перед глазами Хёнджина предстаёт лицо, обрётшее мягкие черты в ночной темноте, — а чувствую я симпатию. Впервые за всё своё существование, наверное. — М-может быть, ты путаешь это с чем-то? С благодарностью, например, — радужка фейри опасно блеснула, подобно пролетевшей мимо бабочке с ярко-зелёными крыльями, — но я не думаю, что подобное чувство может родиться за такой короткий промежуток времени. Тем более — к такому простаку, как ко мне. — Ты отрицаешь мои чувства, Хёнджин? — Н-ни в коем случае! Просто я… я… Феликс усмехается, кладя ладони на грудную клетку Хёнджина и упираясь на них подбородком. Занятное зрелище. Занятное и очаровательное. — Удивительно. И у тебя есть проблемы с людьми. Хёнджин краснеет, пыхтит, старается скрыть то, как нагло и просто его застали с поличным. Да, он был достаточно робок, неловок и реагировал на каждое действие и слово, адресованное ему. Особенно, если действие слишком интимно, а слово слишком ласкает слух. Хёнджин не мог так просто принять внимание в свою сторону, не подумав о том, не для корыстных ли это целей и не сокрыто ли в этом больше, чем просто желание сделать человеку приятно или показать ему своё расположение. Он всегда видел в этом подкол, стремление задеть и высмеять его наивность — желание быть искренне любимым. Хотя ему ужасно тяжело заявить, что Феликс может являться тем, кто захочет задеть его и высмеять. Но травмированный разум бьёт тревогу, стучит по колоколам и трезвонит невыносимо громко. Аккуратное касание до его кожи, и густые мысли рассеиваются, возвращая Хёнджина в реальность: Феликс осторожно подцепил его подбородок, едва ощутимо, невесомо, заставляя взглянуть в свои глаза, в которых киты ушли на дно и скрылись глубоко в своих убежищах, а наружу выплыли кувшинки с распустившимися белыми цветками. Глаза Феликса сияли в кромешной темноте, отсвечивали нежно-зелёным на лице Хёнджина и пылали нежностью. — Такое чувство рождается тогда, когда для него приходит время. И если его ростки появились уже сейчас — а я чувствую, что это действительно то самое прекрасное чувство, — значит, всё идёт своим чередом. Всё правильно, — пальцы отпускают подбородок и подушечками скользят выше, напоминая Хёнджину о недавнем происшествии на скамье у входа – дотрагиваются до его приоткрытых в изумлении губ. — Другое дело — как мы будем к молодым росткам относиться. Загубим их, игнорируя, или вырастим нечто прекрасное и изумительное, заботясь о них. Хёнджин дышит глубоко, тяжело из-за веса (пусть и небольшого, но заставляющего сердце колотиться в бешенстве), моргает часто-часто, смаргивая непрошенные слёзы, сильнее сжимает чужую талию в собственных руках. Слова фейри действовали на него подобно катализатору: каждое новое слово, слетающее с Феликсовых губ, разжигало в его груди всё больше и больше колких чувств, разливающихся по телу вместе с кровью. Покалывало на кончиках пальцев, шуршало где-то около ушей, копошилось на кончиках ресниц и ныло на губах. И, будто бы Феликс ощущал всё то, что происходило внутри Хёнджина, он придвинулся ещё ближе, обхватил руками его лицо, заставляя сердце человека кувыркнуться, и ненавязчиво коснулся губами его носа. Затем так же аккуратно дотронулся до каждой щеки, оставил несколько лёгких поцелуев на лбу, промазал по вискам, вызывая лёгкую щекотку, мягко прижался к прикрытым векам с трепещущими влажными ресницами и оторвался на мгновение, рассматривая лицо, погрязшее во внезапной (и, по скромному мнению Хёнджина, незаслуженной) ласке. Говорить о том, что Хёнджин начал сходить с ума, бессмысленно; это и так очевидно. Тем более, когда после содеянного Феликс пристально всматривался в его лицо без тени стыда и смущения, чем только больше заставлял бедного Хёнджина краснеть и млеть. — Что скажешь, Хёнджин? Что ты чувствуешь? Его тело слабеет и дрожит, дыхание подводит, где-то внутри живота стремительно растут нежные цветы с шипами, острыми, но недостаточно для того, чтобы ранить — только раззадорить. В его глазах — солоноватые озёра с тонущими в них звёздочками, что упали с неба, не смея терпеть притяжение сияющей водной глади. Казалось, будто его голову набили соломой — он не мог думать разумно. Либо не хотел. Хёнджин словно плыл на спине по тёплому спокойному озеру с тёплым песчаным берегом; над ним ласковое солнце, хрустальное небо, текущие по нему облака, напоминающие сгущённое молоко. Вокруг открытые поля с благоухающими цветами и кусочек леса, такого притягательного и родного. — Мне тепло. Приятно. Но… очень непривычно, — шепчет и губу закусывает, когда видит, как Феликс расплывается в широкой улыбке.

«Его улыбка чудесная. Греет, как солнце, и остужает, как летний дождь; будоражит, как ветер, и успокаивает, как лунная ночь. Я бы хотел смотреть на неё всегда. Она искренняя. И адресована только мне».

— Непривычно не равно плохо. Прими эти чувства, Хёнджин. Позволь им быть и расти, — и ложится на свободную сторону кровати, позволяя Хёнджину вдохнуть полной грудью и с грустью выдохнуть. К хорошему быстро привыкаешь. — Я надеюсь, что мы с тобой ещё увидимся. Хёнджин резко поворачивается в сторону Феликса, неотрывно смотрящего на него с мягкой улыбкой. Он вновь сбит с толку. Безумный день. — Почему ты так говоришь? Но Феликс лишь протягивает руку к лицу Хёнджина, смахивая спадающие на лоб прядки. — Феликс? — Пора спать, Хёнджин. День был тяжёлый. Хёнджин морщится, пытаясь сдержать звук, предвещающий плач. Он тянется к Феликсу, гостеприимно раскрывшему руки, прижимается щекой к его плечу и теряется в коконе убаюкивающих рук, напоминающих ему о тех днях, которые он проводил на поляне, усеянной молодой мягкой травой, ласкающей его напряжённые мышцы и щекочущей его затылок. Зелёная радужка, сверкающая изумрудами — последнее, что видел разморенный и уставший разум Хёнджина.