La Fée Verte

Не успевает горячее солнце появиться из-за горизонта, как сразу простреливает ажурные занавески и стремительно нагревает комнату. Какое, однако, долгое утро. Ему казалось, что он уже давно поднялся с кровати и вроде как собрался в лес спасаться от жары и набираться вдохновения для новых работ. Но Хёнджин, видимо, задремал, и за время дрёмы ему приснился удивительно красочный сон. Надо же. Он хрипло хмыкает разуму, умудрившемуся придумать нечто столь волшебное и нетипичное. Его мозг хорошо потрудился, создав такой красочный образ лесного хранителя, отчаянно охранявшего розы. Этот фейри был прекрасен с головы до пят, начиная его островатыми чертами лица, окроплённого веснушками, заканчивая со вкусом подобранной одеждой. И эти мягкие прохладные ладони, напоминающие мох, растущий на коре деревьев. Лукавый взгляд из-под белых длинных ресниц, веером раскрывающихся над щеками. Прозрачная кожа, буквально мерцающая на солнце. Он больше подходил на роль хранителя заснеженных гор, чем дремучего леса. Хёнджин закусывает губу и тянется к лежащим на прикроватной тумбе листкам бумаги и кусочку угля, с ходу начиная набрасывать портрет прекрасного фейри из сна. Получалось слишком хорошо. Набросок идеально передавал все черты, фиксировал даже те особенности, которые не сразу всплывали в его памяти. Лицо получалось на удивление знакомым. То есть, да, он видел его во сне, но сейчас ему казалось, словно он мог видеть его наяву. Он мог бы спихнуть это на то, что ему попросту приснился очень реалистичный сон, но что-то внутри отчаянно отказывалось принимать это. Либо же он успел привязаться к образу из сна, который относился к нему лучше, чем люди наяву. Хёнджин горько усмехается и легонько шлёпает себя по щекам, пытаясь взбодриться. Яркие сны были нечастыми гостями его разума и всегда сильно влияли на его впечатлительную натуру. Особенно, если их сюжеты были лучше реальности. Штрихи выходили лёгкими и тонкими, линии струились по бумаге, соединяясь в потоки, образующие полноценный набросок. Но даже лёгкая рука художника и его вдохновленный ум не смогли вдохнуть жизнь в рисунок. Он был плоским и неживым, и это худший результат, которого можно добиться. Рисунок должен быть целой жизнью. А у него на бумаге — нечто статичное и блеклое, задубелое и потухшее. Хёнджин цокает, отбрасывая уголёк, и откидывается на спинку стула. Нужны краски. Зелёные и коричневые. Передающие живость листвы и могучесть коры дерева; подчёркивающие энергичность травы и неторопливость почвы; рисующие великолепного фейри со всей точностью и жизнью, заключающейся в нём. Краски можно найти либо в городе, до которого придётся добираться, в лучшем случае, целые сутки и в суете и шуме которого придётся пробыть добрые несколько дней, либо у Чана, в доме, находящемся от его жилища в нескольких минутах ходьбы. Очевидно, что нетерпеливый и горящий идеей Хёнджин выбрал. Чан — сын кузнеца, воплощение слова «ответственность»; благодаря большому количеству знакомств в городе владеет знаниями арифметики, счёта и истории. Его ум гибок и изворотлив, а идеи бьют ключом; он может похвастаться виртуозной игрой на лютне и изящным почерком, которому завидовал почти каждый в их деревне. Руки Чана умелые, золотые: инструменты, которые он куёт, выходят превосходного качества и пользуются высоким спросом даже в городе, а рисунки, которые он делает во время перерывов забавы ради, притягивают Хёнджина своей приближенностью с реальностью. Именно поэтому Хёнджин вместо того, чтобы завидовать невероятным способностям Чана, видит в нём наставника и учителя, который передаёт ему свой опыт и благодаря которому он становится (по крайней мере, он надеется на это) образованнее. После обеда от палящего солнца не осталось и следа: ему на замену пришла тяжёлая и липкая духота, навеянная приближающейся грозой, угрожающей расколоть сбившиеся в плотную кучу тёмно-серые тучи. Почему-то сейчас, когда Хёнджин на выходе из дома рассматривает слившийся с верхушками тёмного леса горизонт, мысль о прохладе, принесённой дождём и грозой, кажется безрадостной и напрягающей; обычно всё наоборот. Природа бушевала и злилась, вот-вот разразится слезами подобно маленькому ребёнку, оставленному без прелестной лошадки, вырезанной из дерева. Дорога до кузни сопровождалась редкими дуновениями ветра и внезапными мыслями о том, насколько сильно Хёнджин уже соскучился по солнцу и хочет вновь оказаться в его свете или хотя бы созерцать, как оно купает в свете природу вокруг. Утренний сон слишком сильно воздействует на него, по-другому он объяснить своё неожиданное желание не может. Из-за ряда благоухающих пышных яблонь показалось каменное одноэтажное здание, из дымохода которого валил дым. От кузни как и всегда несло жаром и запахом металла, жёсткого и кислого, сводящего скулы. Хёнджину каждый раз было боязно представлять, насколько тяжело быть кузнецом: проводить долгие часы в ужасной жаре печи, прилагая большое количество усилий для взмаха молотом. Хёнджин слышит приглушённый ритмичный звон, убеждаясь в том, что хозяин дома, и взбегает на крылечко, перешагивая через несколько ступенек разом. Он стучит три раза с интервалом в секунду и терпеливо ждёт. Звон прекратился, за дверью послышались возня и торопливые шаги. Дверь отворилась. — Ну наконец-то ты объявился! Чан, как и всегда, был чертовски привлекателен, даже будучи покрытым потом, даже с лохматыми волосами и даже в безразмерном фартуке и огромных перчатках. На его лице было чётко выраженное беспокойство, постепенно замещающееся облегчением. — И тебе здравствуй, Чан, — Хёнджин улыбается неловко и хмурится. — Мы ведь виделись вчера. Неужели ты настолько сильно меня любишь, что уже успел соскучиться? Одна из бровей Чана выгибается, лицо приобретает его излюбленное выражение, означающее то, что старший не оценил шутки. Чан делает пару шагов назад и открывает дверь шире, пропуская внутрь Хёнджина. — Я бы на твоём месте не стал так шутить, — он запирает дверь, беспокойно рассматривая Хёнджина. — Ты перепугал всю деревню своей внезапной пропажей. — Что? Чан хмурится пуще прежнего. — Что значит «что»? Хёнджин непонимающе оглядывает старшего, избегая его взгляда. О какой пропаже говорит Чан? Куда он пропадал? Вчера он точно виделся с Чаном, они прекрасно провели вместе время, любуясь закатом на краю деревни и пытаясь нарисовать его, а затем он отправился домой спать. И возможно, вчерашний день был слишком насыщенным для него, а солнце слишком агрессивно светило, и он получил солнечный удар, отчего он так неспокойно и долго спал. Чан замечает растерянность на лице младшего и подходит к нему, снимая перчатки и отбрасывая их куда-то на стол. — Ты не помнишь, что было вчера? Короткий вопрос, из-за которого проносится холодок в желудке. — Разве не вчера мы ходили на холм рисовать закат?.. Чан кусает щёку изнутри. — Это было позавчера, Хёнджин. Пару секунд он стоит, не двигаясь, рассматривая младшего, и о чём-то думает, явно нервничая, а затем едва ощутимо толкает его в поясницу в сторону стула и сажает его, надавливая на плечи. Отходит в сторону навесных шкафчиков и шарится в одном из них, доставая оттуда стакан и наполняя его чем-то сладко пахнущим. Чан осторожно протягивает напиток Хёнджину, в смятении смотрящему в одну точку. Он не мог понять, что всё это значит. Почему он не помнит, что было вчера? Что с ним такого стряслось, что заставило его выпасть из реальности на целые сутки? Хёнджин вырвал из рук старшего стакан и высушил его до дна за считанные секунды. Не ошибся — вино. Чан терпеливо ждёт, пока тот обдумает полученную информацию и примет её — ему ли не знать, как бывает трудно порой узнавать подобные новости — и подливает в пустую кружку новую порцию терпкого напитка. — А ты можешь… рассказать, что было вчера? — Хёнджин наконец смотрит Чану в глаза, напуганно и умоляюще. — Пожалуйста? Чан хватает за спинку второй стул, ставит напротив Хёнджина и усаживается на него, зажимая тёмно-зелёную бутылку между коленями. Он оборачивает пальцы вокруг горлышка, время от времени царапая по нему, пытаясь сбросить нервозность. — Дети видели, как ты ушёл рано утром в лес. Ты не вернулся не через час, не через два и даже не через пять. После обеда, ближе к вечеру, я и ещё пара человек отправились искать тебя, но всё было тщетно, — Чан на время притих, проводя подушечками по каёмке горлышка. — Я думал, что мы потеряли тебя. Глаза Хёнджина округляются, брови поднимаются, а губы размыкаются, выпуская тихое «ох». Это был не сон?

Это был не сон.

Я действительно провёл целый день в хижине хранителя леса?

Ты действительно провёл целый день в моей хижине.

Чан изучающе поглядывает на него из-под ресниц. — Ты выглядишь так, словно к тебе пришло великое осознание. — Так и есть. Хёнджин сидит, не двигаясь, а Чан вопросительно хмыкает, поднимая голову и отставляя в сторону бутылку. Он явно ждёт объяснений, потому что просто так люди не пропадают. — Ты можешь дать мне краски? — Что? — Краски. — Я понял, о чём ты, но… ты не хочешь объяснить, что с тобой вчера произошло? — Потом. Пожалуйста, дай краски. Чан не хотел верить в то, что подобная беседа происходит между ними. Он нервно посмеивается, дёргая ногой, и абсолютно не улавливает происходящего. Этот малец… Он встаёт более резко, чем ожидалось, отчего стул со скрежетом сдвигается, и подходит к столу, с хранящимися в нём художественными принадлежностями. Чан открывает ящик с баночками, хватает со стола перчатки и уходит в комнату с наковальней, бросая сердито-холодное «бери, что нужно». Дверь хлопает, отрезая Хёнджина от единственного человека, который мог бы выслушать его, понять и помочь. Но теперь его окружает лишь тишина и внезапно ставшее прохладным помещение. Хёнджин чувствовал себя мерзко. Но он не понимал, как вести себя; он не понимал, что с ним происходит. Ему хотелось плакать: рыдать навзрыд, сгибаясь пополам и приобнимая себя за плечи, шмыгать носом подобно ребёнку и хныкать из-за невозможности избавиться от противного чувства, разрывающего его изнутри. Его терзало настолько, что тошнота подступала колючим комом к горлу, что в носу невыносимо щипало, а голова ощущалась тяжким грузом, нести который уже не хватало ни сил, ни желания. На мгновение ему захотелось стать куском металла, который Чан отбивает молотом на наковальне. Почему он избавился от него? Всё ведь было даже лучше, чем просто хорошо. Кружка выпадает из рук и катится по полу; красноватые капли рассыпаются по дереву, поблёскивая в слабом свете подобно рубинам. Они почти похожи на кровь. Хёнджин трясётся и понять не может, почему. Почему он так реагирует? Они ведь виделись всего раз; они принадлежат совершенно разным мирам. Почему ему так больно от этого? Почему ему так хочется вернуться туда, в глубь леса? Снова увидеть его хранителя, помочь ему по хозяйству, поговорить по душам, не боясь осуждения? Почему Хёнджина тянет к нему? Почему Феликс вернул его домой, а не оставил с собой? Феликс… Даже его имя звучит прекрасно. Смакуется на языке сладковатой утренней росой, нектаром пышных цветков, свежестью молодых трав. Феликс. Звучит так, словно ветер проносится мимо, путаясь в листве; словно птицы, заходящиеся в вечерней песне. Феликс. Ощущается близко к сердцу, по-родному; будто Хёнджин сотни раз произносил его имя. Кажется, он сходит с ума. Он поднимается со стула, на дрожащих ногах направляясь к выдвинутому ящику. Его глаза вспыхивают одержимостью от увиденного количества баночек и склянок, наполненных красками разных цветов. Хёнджин быстро находит необходимые ему цвета, задвигает ящик с глухим стуком и плетётся к выходу, ощущая стыд и сожаление перед Чаном. Он обязательно ему всё объяснит, но не сейчас. Казалось, словно за считанные минуты наступил поздний вечер: усилившийся ветер нагнал в разы потемневшие тучи, заполонившие собой всё небо. В воздухе уже вовсю пахло дождём и ощущалась приближающаяся гроза. Однако Хёнджину было не до этого: он шёл как можно быстрее по направлению к собственному дому, желая закончить начатый утром рисунок. Это была единственная мысль в его голове, из-за которой остальной мир перестал существовать. Она беспокойно кружила в его голове, умоляла быть исполненной, будто бы от этого будет зависеть его собственная жизнь. Первые капли рассекали воздух, бесшумно приземляясь на сухую землю — тёмные безобразные пятна мгновенно отпечатывались на ней. Несколько капель достигли и самого Хёнджина: его лба, шеи, одежды. Дом был близко, ещё немного и он наконец исполнит задуманное; сделает то, о чём его просит, умоляет воспалённое сознание. Захлопнувшаяся за спиной дверь отрезала Хёнджина от шума разбушевавшейся погоды. Он глубоко вдохнул и шумно выдохнул, пытаясь сбросить с себя напряжение, успевшее накопиться в нём за последний час. Он скидывает краски на стол, не волнуясь о том, что некоторые баночки упали набок либо вовсе перевернулись, и подошёл к умывальнику. В тазу ещё была вода, которой он умыл лицо и помыл руки; из-за того, с каким остервенением он это делал, казалось, будто он намеревался протереть дыру в своих ладонях. Он не позаботился о том, чтобы вытереть руки полотенцем — просто промокнул их о собственную одежду. Хёнджин плюхается на стул, его взгляд моментально цепляется за черты лесного хранителя, нарисованные на бумаге. Плохо. Линии кривые, угловатые, совсем не передающие истинную красоту фейри; наоборот — уродующие её, портящие, уничтожающие. Ужасно. Рисунок выглядит мёртвым; он будто насмехается над ним, шепчет ему издевательски:

«Посмотри в его безжизненные глаза. Уверен, что хочешь вновь увидеть его? Тогда зачем убил его на бумаге?»

Хёнджин всхлипывает, закрывая уши ладонями и мотает головой из стороны в сторону. Нет, я не убивал его. Нет, нет, нет. Просто нужно добавить красок и рисунок станет лучше.

«Краски не помогут. Феликс намеренно отправил тебя обратно. Он не хочет, чтобы ты думал о нём, вспоминал о нём. Он не хочет, чтобы ты рисовал его. Поэтому он никогда у тебя не получится живым».

Очередной всхлип и царапающий звук, сопровождающий рвущийся напополам лист бумаги. Мало. Хёнджин заходится в рыданиях и рвёт, рвёт, рвёт бумагу на мелкие кусочки, не желая больше видеть ни единой линии, ни молекулы бумаги, запачканной в угле. Он рвёт, желая уничтожить рисунок, желая уничтожить чувство, раздирающее его изнутри, желая избавиться от мыслей о Феликсе, что так просто избавился от него. Почему? Он не мог сдерживать рыдания, которые вырывались из него задушенными всхлипами и завываниями в унисон ветру за окном; он не мог контролировать и свои руки, которые отчаянно цеплялись за одежду, царапали кожу и оттягивали волосы на голове. Мир за одно мгновение стал красным, ужасно красным; напоминал кровь, цвет горизонта во время сильных пожаров, вино, которое Хёнджин терпеть не мог, но пил, чтобы почувствовать себя легче. Чтобы реальность казалась проще. Ему хотелось не только разорвать рисунок, но и перевернуть стол, за которым он сидит, разбить стул в щепки, стянуть идеально лежащие покрывала на кровати, сорвать уродливые занавески с окон. Ему хотелось уничтожить всё, что могло бы напоминать ему о вчерашнем дне, когда его жизнь разделилась на до и после; когда он понял, что хочет быть рядом с таинственным хранителем леса, а не среди людей. Хёнджин оказывается на полу, прижавшись лбом о деревянные доски; руки тисками сжимают голову в надежде избавиться от красного, приносящего боль, разжигающего ненависть, ярость в его груди, заставляющего уничтожить всё вокруг и даже самого себя.

«Ты никогда не был нужен людям. Для них ты слишком странный. И представь себе: от тебя избавился даже тот, кто, казалось бы, должен был понять тебя».

Нет. Ведь Чан…

«Чан? Ему попросту жалко тебя. Он добрый человек с добрым сердцем. Не думал, почему только он решился приглядеть за сиротой? Прими уже тот факт, что ты отщепенец; что ты лишний на этом белом свете».

Нет. Нет-нет-нет. И дальше как во сне. Алый мир вокруг с редкими проблесками грязной белизны, громом, гулом отзывающимся в голове, шумом, доставляющим дискомфорт, и тупой болью, разливающейся по всему телу. Кожа на лбу щиплет, колени ноют, ладони жжёт. Грудную клетку сдавливает. Красный, красный, красный.

Вздор.

Красный разбавляется белым, чистым, успокаивающим.

Ты не лишний. Ты самый что ни на есть нужный.

К белому прибавляется жёлтый, напоминающий цветки одуванчиков, сияющих на солнце; цыплят, уже давно появившихся на свет и только познающих мир вокруг; солнце, сияющее высоко-высоко в лазурном небе. Жёлтый полностью замещает белый, смешиваясь с красным в яростном водовороте. Напоминает борьбу. Хёнджин неосознанно улыбается, чувствует, как напряжённые мышцы начинают расслабляться; чувствует, как он ложится набок, сворачиваясь калачиком. Зелёный. Самый красивый. Самый живой.

–÷–

Спина ноет из-за неудобного положения. Хёнджин растягивается на полу, тихо ворча под нос, когда ощущает, как к затёкшим конечностям начинает приливать кровь. Мелкие песчинки под кожей колют на кончиках пальцев, щекочут предплечья и голени. Совсем темно и совсем не тихо: непогода за окном бушует, ливень бьёт по крыше, гром раскатывается каждые несколько секунд. Но несмотря на мрачную и для кого-то пугающую обстановку, Хёнджину как никогда спокойно. Приятная пустота в голове и полное отсутствие боли. Подобное случилось с ним впервые. Никогда ещё его глаза не накрывала алая пелена, мерзкий внутренний голос не доказывал ему его бесполезность, а ему не хотелось разнести всё вокруг в пух и прах. Это состояние только сейчас начало вызывать в нём страх: а что, если бы таинственный второй голос не помог ему? И только ли голос ему помог? Хёнджин отмахивается от этих мыслей: ему не хочется снова впасть в неизвестность, в которой он пытался навредить себе. Он медленно поднимается с пола, осознавая, как сильно устали его мышцы. С его губ срывается слабый стон боли, он пытается прервать его, сильно закусив нижнюю губу. Нужно отвлечься. Было бы прекрасно лечь спать, но он, видимо, надолго потерял сознание, и сна теперь — ни в одном глазу. Он умывается остатками воды из умывальника и чувствует ярко выраженный запах крови. Хёнджин едко шипит, ощущая резкую боль на ладонях и лбу, и пытается осторожно промыть раны. Он достаёт чистые тканевые ленты и перематывает ими ладони, надеясь, что обойдётся без осложнений. В комнате раздаётся тяжёлый вздох, заглушаемый стуком дождя. Удивительно, что после столь удручённого состояния Хёнджину безумно хочется рисовать. Провести кистью, смоченной в краске, по бумаге; придать получившимся кляксам форму; оживить их. Словно за время его бессознательного состояния что-то в его голове щёлкнуло. Он хмыкает и не торопясь подходит к столу, обнаруживая кусочки разорванного рисунка — стряхивает их рукой со стола, не заботясь о том, что он наводит беспорядок. Медленно усевшись за стол, Хёнджин зажигает одинокую свечу, отчего темнота в комнате исчезает, просачиваясь через щели между досками в полу и на стенах. Перед ним уже лежит чистый лист бумаги, идеальный, без единого пятнышка и залома. Вокруг него всё в том же беспорядке разбросаны баночки с краской. Хёнджин делает медленный вдох, затем – выдох и берёт в руки крупную кисть. Крышка одной из баночек откручивается, кисть легко погружается в ярко-жёлтую густоту, переносит её на деревянную дощечку, использующуюся в качестве палитры, а затем придвигает ближе кружку с водой. Окунуть кисть в воду, набрать ею краску и провести по бумаге хаотично, оставляя безобразную кляксу. Сделать так с краской другого цвета, затем с ещё одного, и ещё, и ещё — целый витраж на бумаге, состоящий из множества цветных пятен. Хёнджин вглядывается в красочную суматоху, в то, как хорошо сочетаются жёлтый, зелёный, коричневый, красный и синий, и видит в этом готовую картинку. В руках оказывается остро заточенный уголёк, резво пробегающийся по бумаге, который образовывает фигуру птицы, сидящей на ветке дерева в ясный день. Копия той, что он кормил во дворе Феликса. Он добавляет больше оттенков, наслаивая краску поверх линий, добавляет тени с помощью угля, блеска с помощью белил. И Хёнджин готов поклясться, что видит, как в глазах птицы отражается солнце, как слегка трепещут листья на заднем плане, как едва развеваются перья. Он откладывает лист с готовым рисунком в сторону и кладёт перед собой новый, параллельно выбирая взглядом другие цвета. Новые пятна появляются на бумаге, заранее разливаясь во что-то определённое. Хёнджин хочет воссоздать картину спальни в доме Феликса. Коричневый, тёмно-синий, голубой, фиолетовый, холодные оттенки красного и жёлтого. Углём вырисовываются детали кровати, сшитого из лоскутков покрывала, ковра перед кроватью, комода рядом с ней. На следующем листе появляется подоконник, залитый солнечным светом, с фигурками русалок, гномов, эльфов, кентавров и прочих существ, не принадлежащих людскому миру. Сердце Хёнджина сжимается, когда он вспоминает, как Феликс доверился ему и рассказал про того, кто когда-то был для него всем. Ладони Хёнджина покалывают, когда он понимает, насколько сильно ему хочется обнять Феликса, убедить его в том, что он не один, что он, Хёнджин, может стать для него новым всем. Ему хочется этого до слёз. Хочется разделить все невзгоды, радости, тяжести и лёгкости с Феликсом, хочется стать его верным товарищем, партнёром, который добавит ярких красок в его утонувшую в горечи жизнь. На новом листе бумаги появляются пятна. Белые, практически сливающиеся с пожелтевшей бумагой, зелёные, сочные и свежие, коричневые. Рука Хёнджина дрожит, когда он подносит только что подточенный кончик уголька к бумаге; он тяжело дышит и колеблется: ему не хочется уничтожить состояние, в котором он сейчас находится. Ему хочется, чтобы рисунок получился с первого раза. Хёнджин тяжело дышит, не отрывая взгляда от уголька, и, глубоко выдохнув, начинает выводить линии на бумаге. Он почти не дышит, когда делает это; даже практически не осознаёт того, что делает — он попросту отпустил себя и позволил неведомой силе вести его рукой. Линии мягкие и плавные, подобно нежным лепесткам цветов, текущие, как струи в потоке воды, идеально переплетающиеся друг с другом. Глаза Хёнджина сияют, отражают в себе танцующий огонёк свечи; зрачки судорожно следят за появляющимися на бумаге линиями, увеличиваются от того, насколько Хёнджину нравится, что получается. Как вдруг на бумагу падает слеза. Он даже не почувствовал, как они начали собираться в уголках его глаз. Он и не чувствовал ничего такого, что могло бы заставить его плакать. Однако что-то глубоко-глубоко внутри тоскует; тоскует по тому, кто появился из ничего на бумаге. Хёнджин не может оторвать взгляда. Это он. Феликс. Самый настоящий. Живой. С бликами солнца в глазах, с бушующей листвой в радужке, с прекрасными белыми розами в волосах. С бесконечной мудростью, выраженной в одном только взгляде, бескрайней силой, читающейся в его широких плечах, мягкостью, запутавшейся в белоснежных локонах и струящейся по прозрачной коже. Хёнджин не может сдержаться, снова. Однако в этот раз эмоции светлые, сладкие на вкус, доставляющие лишь приятную боль. Дождь снаружи проникает в дом Хёнджина, окропляет рисунок мокрыми пятнами, которые, на удивление художника, не портят его, а позволяют засиять ещё больше; стать более живым. Хёнджин улыбается сквозь слёзы, откладывая удавшийся портрет к остальным рисункам, и, почувствовав на плечах усталость, которая копилась долгие часы, решает прилечь и отдаться грёзам о прекрасном. Которые к нему, к сожалению, не пришли.

–÷–

Сквозь сон, липкий и душный, Хёнджин слышит стук в окно. Глаза открываются с огромным трудом: ресницы слиплись после ночи, наполненной слезами и переживаниями. Тело ощущается тяжелым, неподъёмным, набитым сырой соломой; голова раскалывается и пульсирует в такт стукам снаружи. Комната наполнена солнцем. Ярким и ослепляющим, опаляющим и жгучим. Хёнджин вопросительно мычит. После такой мрачной ночи такое солнечное утро. Он соскальзывает с постели, вставая на ватные ноги, и, пошатываясь, подходит к окну. Рука резко отдёргивает занавеску в сторону и его сердце пропускает удар, падая куда-то к пяткам. Губы в шоке размыкаются, глаза снова влажнеют, угрожая разлиться в озеро с размером с его комнату, конечности начинают подрагивать от переизбытка эмоций. За окном с места на место перескакивает жёлтая птица с красным клювом, временами потряхивая крыльями и выпуская тихие чириканья. В её клюве — шипастый стебель, на кончике которого бутон белой розы, ещё покрытый бусинами росы. Увидев, что человек обнаружил её, птица выпускает цветок из клюва и резво улетает с оконного отлива. Ещё некоторое время Хёнджин стоял у окна, в шоке пялясь на цветок. Не могло быть сомнений, что это знак, посланный Феликсом. Но знак чего? Он решил таким образом извиниться? Или наоборот — сказать, чтобы тот оставил его в покое и не ворошил прошлое? Или же Феликс хочет, чтобы Хёнджин снова пришёл к нему? Хёнджин прижимается лбом к окну, ощущая тепло стекла. Будет ли Феликс рад, если он придёт? Не покажется ли это слабостью со стороны Хёнджина? Вдруг он будет смеяться над ним и его наивностью? Не просто ведь так он вернул его обратно домой. Значит, считает, что Хёнджину не место в лесу? Или он руководствовался другой логикой? Вдруг он сам сомневается, что Хёнджин может хотеть остаться с ним, и поэтому решил отправить его домой, боясь наткнуться на те же самые грабли? Вдруг он увидел в Хёнджине врага? Либо подумал, что тот может разбить ему сердце? А цветок своеобразная последняя надежда? Хёнджину хотелось верить в это. Ему хочется верить в то, что Феликс ждёт его, что он хочет, чтобы их тяга друг к другу была взаимной. Он хочет верить в то, что эта роза, оставленная птицей, которую сам Хёнджин недавно кормил, приглашение Феликса. Или даже предложение. Хёнджин отрывается от окна, желая потакать своему желанию несмотря ни на что. Даже если окажется, что он обманывал сам себя, ему нужно проверить свои догадки. Лучше он будет стыдиться того, что был чересчур наивным, чем до конца дней своих сожалеть об упущенном шансе. Он подбегает к умывальнику, на ходу снимая ткань с ладоней, приводит себя в порядок и накладывает новую повязку. Достаёт кулёк, в который складывает бумагу, угольки и рисунки, созданные его руками ночью. Наводит порядок дома, переодевается в свежую одежду и делает хвостик, переплетая пшеничные пряди лентой. Хёнджин в последний момент вспоминает о красках, которые ему следовало бы вернуть, как вдруг слышит стук в дверь. Мысль о том, что это может быть очередным знаком от Феликса приятно щекочет нёбо, однако он быстро отбрасывает её. Быстро подойдя к двери и открыв её, Хёнджин обнаруживает смущённого Чана со свёртком в руке. — П-привет, Хёнджин, — он неловко переминается с ноги на ногу. — Честно признаться, я всю ночь не мог спокойно спать, потому как считал своё вчерашнее поведение неправильным по отношению к тебе. Поэтому я хотел бы извиниться. Хёнджин удивлённо осматривает старшего, не понимая, почему тот чувствовал вину. — Тебе не стоит… — Нет, я, правда, должен. Я понятия не имею, что с тобой случилось в тот злосчастный день, и при этом повёл себя совсем не как старший. Я уверен, что сделал тебе лишь хуже. — Чан, — Хёнджин подходит к старшему, сбрасывая с плеча кулёк, и кладёт ладони поверх чужих, держащих свёрток, — у тебя были основания вести себя таким образом. Всё-таки я пропал на целые сутки, заставил волноваться всю деревню, и при этом пришёл просить краски. Я понимаю, насколько абсурдно это было при тех обстоятельствах. Поэтому ты не должен винить себя. Чан вздыхает тяжело и, не сумев сдержать порыв, прижимает к себе младшего, шурша свёртком в своих руках. Хёнджин слабо улыбается, приобнимает его в ответ и в подтверждение своим словам ещё пару раз шепчет «всё в порядке, не вини себя». — Я обязательно расскажу тебе всё, но не сейчас. Чан отрывается и смотрит ему в глаза, ожидая дальнейших объяснений. — Мне снова нужно в лес. Старший напрягается, уже хочет сказать кое-что, как Хёнджин его перебивает. — Не нужно за меня переживать, честное слово. Я обещаю, что со мной всё будет в порядке. Я могу снова пропасть на целый день, но, повторюсь, всё будет в порядке. — Хёнджин… — Чан, пожалуйста, поверь мне. Я уже не тот маленький мальчик, за которым нужен присмотр. Я отвечаю за свои поступки и понимаю, что делаю. Чан борется с самим собой и с усилием пытается расслабиться. — Да, ты прав. Ты уже вырос и действительно не тот мальчишка, за которым нужен глаз да глаз, — Чан кивает собственным словам, пытаясь переубедить в первую очередь самого себя. — Береги себя и… — протягивает свёрток. — Возьми это. Думаю, тебе это пригодится больше, чем мне. А краски, которые взял, можешь оставить себе. Хёнджин хмурится и, не веря в услышанное, смотрит в глаза старшему. — Н-но… Почему? — Утром мне пришло письмо из художественной академии, меня приняли. Буду учиться искусству и ремеслу там, так что… собственные материалы мне уже вряд ли понадобятся. Хёнджин мгновенно расплывается в широкой улыбке, однако она также быстро угасает. — Получается, если я уйду, то мы больше не увидимся? Чан грустно улыбается и кивает, опуская взгляд на носки своих сапог. Хёнджин невольно начинает терзать нижнюю губу и судорожно прикидывать варианты. — Я постараюсь вернуться утром. Чан ехидно хмыкает, прищурившись глядя на младшего. — Что-то мне подсказывает, что в лес ты идёшь ради кого-то. Хёнджин моментально краснеет, подтверждая догадку старшего. Чан хихикает, легонько стукая второго по плечу, и с гордостью смотрит в его глаза. — Уже такой взрослый, — вздыхает и похлопывает по плечу. — Если не получится вернуться до утра, обязательно пришли объяснения письмом. Я уже весь сгораю от любопытства. Хёнджин энергично кивает и скрепляет обещание последними объятиями. Они стали близки и с уверенностью могли называть друг друга братьями, поэтому прощаться было весьма… больно. Сейчас, когда Хёнджин находится в объятиях Чана в последний раз перед долгой разлукой, в его сознании всплывают картинки того, как они вместе ходили в поле, наблюдая за тем, как пчёлы собирают цветочную пыльцу, и слушая стрекотания кузнечиков; как они вместе изучали лес на другом краю деревни, находили в нём диковинные растения и поражались ловкости белок; как зимой они ходили на реку, поражаясь тому, как она не покрылась льдом из-за сильных морозов. Он вспоминает, как Чан впервые вложил в его руки уголёк и познакомил с рисованием. Он вспоминает, какое чистое счастье отражалось на лице старшего, когда он совершал успехи. Хёнджин определённо будет скучать по нему. Будет скучать и вспоминать, как много Чан вложил в него; будет скучать и понимать, что частичка Чана есть в нём самом. — Пиши почаще. — Обязательно, — Хёнджин шмыгает, невольно вспоминая, как впервые разбил коленки, а Чан его обнимал так же, как и сейчас, и по-доброму смеялся над ним. Чан выпускает его из объятий и, взмахнув рукой на прощание, уходит по направлению к кузне: будут прощаться дольше — так и не разойдутся. Хёнджин переводит взгляд на свёрток и щупает его, пытаясь понять, что внутри. По ощущениям что-то плоское с неглубокими выемками. Он раскрывает его, громко шелестя бумагой, и видит, на первый взгляд, совершенно новую палитру. Очередная улыбка озаряет его лицо, пока в глубине души распускается глубокая благодарность к старшему, который всегда был так внимателен к нему. Он кладёт палитру в кулёк ко всему прочему, не забыв и про баночки с краской. Даже если Феликс не ждёт его, он хотя бы нарисует что-нибудь с натуры. Окинув взглядом дом крайний раз, Хёнджин начинает свой путь к лесу. Он идёт той же дорогой: также сначала по каёмке леса, проходя мимо гудящего поля и благоухающей вишни, изнемогая от полуденного солнца и желая спрятаться в объятиях ласковой тени. Вот уже виднеется поворот ко входу в лес, всё так же обозначенному аркой из двух склонившихся друг к другу лип. С каждым шагом его сердце ускорялось от предвкушения; оно нетерпеливо дрожало, желало вновь оказаться в лесу, что так благосклонно приняло его в прошлый раз, впустив в свою прохладу. Если сердце могло издавать звуки, оно бы сейчас визжало от того, насколько сильно ему хочется сорвать белоснежный бутон розы, дабы подразнить хранителя леса и вновь почувствовать его холодные пальцы вокруг своей шеи. Хёнджин встряхивает головой, удивляясь собственным желаниям. Заслуживает ли он этого? В тех ли он отношениях с Феликсом, чтобы срывать розы игры ради? Расценит ли Феликс это за игру? Или же ему это покажется проявлением агрессии? Хёнджин уже здесь, перед входом в лес, и что-то останавливает его. Страх? Боязнь того, что Феликс его не примет? Пошлёт куда подальше? Он не знал, что ему нужно делать после того, как он войдёт в лес. Может быть, стоило подготовить подарок? Сойдут ли его рисунки за подарок? Он тяжело вздыхает и плюхается на траву в тени под вишней. Ему нужно подумать, взвесить все «за» и «против»; решить, как стоит вести себя. Но чем дольше он думал, тем больше его одолевали сомнения. Солнце ползло по небу, ни на мгновение не переставая палить, а Хёнджин всё думал и думал. Оно почти склонилось к горизонту, когда он наконец отбросил терзающие его мысли и направился к арке из лип. В вечернее время, когда солнечный свет пробирается откуда-то сбоку, а не падает с неба, в лесу было гораздо уютнее. Краснота заката была приглушённой, приятной, не раздражающей взор, создавала интимную обстановку, из-за атмосферы которой кожа Хёнджина покрылась игривыми мурашками. Лес был рад ему: листья и травы приветливо поворачивались в его сторону, едва заметно кланялись в знаке уважения, поблёскивали от радости увидеться со знакомым. Он был смущён; он не думал, что лес, которому он оставил не самое лучшее первое впечатление, будет счастлив впустить его. В лесу пахло сыростью после ночного ливня; почва под ногами была влажной и отдавала холодом, который на контрасте с недавней жарой вызывал головокружение. На удивление, было тихо, даже слишком. Словно лес специально не издавал ни звука, задерживал воздух, чтобы было легче вслушиваться в шаги человека, вошедшего в него. Хёнджин и боялся, и предвкушал нечто, что заставит его ощущать сладостное облегчение. Ему так хотелось, чтобы все его сомнения оказались глупостью и Феликс действительно ждал его: ждал, когда Хёнджин придёт в его обитель, дотронется легонько подушечками пальцев до белых лепестков, зацепит бутон между двумя фалангами, дразнясь. И будто подслушав его мысли, впереди показывается та самая поляна, с возвышающимся на ней кустарником, усеянном белыми розами. Его дыхание спирает, сердце разгоняется до бешеной скорости, отчего кровь, казалось, начинала бурлить, заставляя дышать глубже, громче, отчаяннее. Пальцы на его руках дрожат от перевозбуждения, пока он сокращает расстояние между собой и розой. Как же хочется провести по лепесткам, вновь ощутить их нежность, хрупкость; услышать их кокетливое хихиканье, ощутить всем нутром, как они благодарны за осторожное обращение с ними. Как же хочется, чтобы Феликс почувствовал его прикосновения, ощутил всем своим естеством ту крупинку чувств, которую Хёнджин попытается передать через аккуратные прикосновения к цветам. Как же хочется, чтобы всё сложилось так, как он мечтает. Аромат розы дурманит; он настолько насыщенный, что можно ощутить, как он течёт вдоль предплечий, обвивается вокруг плеч и ползёт к ноздрям. Хёнджину хочется дышать только розами, хочется трогать только розы, хочется думать только о розах.

Ведь эти великолепные белые цветы и есть Феликс. Феликс, который ворвался в его разум без приглашения и который ни за что не покинет его. Феликс, который — ох, как же Хёнджин на это надеется — видит в нём больше, чем просто человека.

Ладонь неистово дрожит, когда она тянется к ближайшему раскрытому бутону. Его лепестки переливаются в уползающей красноте заката, сливаются с ней, становятся розоватыми — словно смущаются. Они сверкают, приманивая Хёнджина всё ближе и ближе, умоляют его наконец прикоснуться к ним — роза сама того желает, чтобы почувствовать его нежные прикосновения на себе. Хёнджин закусывает губу и чувствует, как желание увидеть его загорается в нём подобно фитилю динамита, что вот-вот взорвётся. Внутри всё сжимается от мысли о том, что ему только дотронуться — и всё случится.

Если случится.

Он касается лепестка подушечкой указательного пальца. Осторожно, боязливо, невесомо. В полной тишине леса действие отзывается едва слышным шорохом. На лепесток ложится ещё один палец, и Хёнджин проводит ими от основания лепестка до его края. Всё так же мягко, боясь ранить и напугать. Где-то в глубине леса вопросительно шелестит листва, а над его головой тонко скрипит одна из ветвей. Хёнджин облизывает губы и решается провести ногтями вдоль лепестка. Он ведёт кончиками пальцев медленно, томно, тяжело дышит от того, насколько много чувств он ощущает внутри себя от столь безобидного действия. А затем решает соскользнуть с лепестка, подцепить его кончиками пальцев снизу и приблизиться к нему лицом. Судорожное дыхание опаляет бархат цветка, заставляет его дрогнуть от лёгкого порыва воздуха и застыть в ожидании. Хёнджин медленно наклоняется к цветку, не смея отрывать от него взгляда; его ресницы трепещут, веки прикрываются от густого волнения, в глазах блестят они — сияющие бриллианты обожания, преданности и желания. Он касается лепестка губами, едва ощутимо, всего на секунду. Но за эту секунду он почувствовал, как целая стая бабочек вспорхнула внутри него; как росток, который появился ещё два дня назад, начал вытягиваться, наполняться цветом и жизнью и цвести. Цвести медленно, но верно, порождая в нём более крепкие, более постоянные, вечные чувства. Вокруг него мягко обвивается порыв ветра, слабый, дружелюбный, ласковый. Сердце замирает. Взгляд мутнеет, в глазах становится ужасно горячо и мокро. Конечности немеют и холодеют. Холодные пальцы переплетаются с его. Прохладное дыхание на загривке заставляет встать волосы дыбом. Он чувствует, как он прячет своё лицо в изгибе его шеи и плеча и мягко касается губами его кожи. Слёзы невольно скатываются по щекам, с губ срывается хныканье, заставляющее его покраснеть от стыда — он ведёт себя как чёртов ребёнок. Он крепко сжимает чужие пальцы, не желая отпускать их ни на секунду, льнёт к ласке подобно изголодавшемуся зверю и плачет. Плачет от облегчения, что от него не отказались, от счастья, что он вновь чувствует присутствие Феликса рядом; от того, что теперь всё будет в порядке. Пожалуйста. Феликс ведёт цепь поцелуев от плеча до уха, обвивает руками его талию, крепко обнимая и прижимаясь грудью к его спине. Хёнджин кладёт собственные руки поверх чужих и чувствует, как губы Феликса растягиваются в улыбке напротив его кожи. Он дрожит от нежных проявлений любви, хныкает от того, как сильно хочет развернуться к нему лицом, чтобы наконец увидеть его: его прекрасные глаза, прекрасные губы, прекрасный нос, прекрасные волосы, прекрасную улыбку. Феликс будто слышит его мысли, отрывается от него, отчего Хёнджин напрягается в страхе того, что он может уйти, и обходит сбоку, представая перед ним с солнечной улыбкой на губах. Хёнджин не верит собственным глазам, трёт их неистово костяшками и, убедившись в том, что стоящий перед ним фейри — самая настоящая реальность, падает перед ним на колени и обнимает за бёдра, прижимаясь щекой к его животу. Он чувствует, как на его голову мягко ложатся ладони. — Почему ты вернул меня домой? Почему не сказал ни слова? Я подумал, что не нужен тебе, что я обуза для тебя. Почему ты не объяснил мне ничего сразу же? Почему? — поток слов срывался с дрожащих из-за рыданий губ Хёнджина. Феликс гладит того по волосам, с осторожностью расчёсывая спутавшиеся пряди пальцами. Он смотрит на макушку человека снисходительно, позволяет ему высказаться, выплеснуть наружу всё то, что крутилось в его голове долгие два дня. Феликс знает, что поступил не совсем правильно. Но с другой стороны, так было нужно. — Почему нужно было поступить именно так? Заставить меня страдать, думать о том, что я сделал не так? Феликс мягко улыбается и, выпустив руки из чужих волос, садится перед ним на колени. Он касается пальцами чужого подбородка и поднимает его вверх, заставляя заплаканные глаза встретиться с его, мерцающими вечерней зеленью. — Хёнджин, милый, — он зовёт его едва слышно, боясь лишний раз разжечь пожирающие его чувства. Уловив в чужих глазах искру ясности, он продолжил. — Разве не ты говорил о том, что ощутить влюблённость сразу же невозможно и неправильно? Хёнджин шумно сглатывает и старается сморгнуть слёзы с ресниц. Он, не отрываясь, смотрит в добрые глаза напротив, тонет в изумруде радужки и околдовывается бесконечной теплотой зрачков. И чувствует, как стыд за собственное поведение обрушивается на него жаром, опаляющим щёки, ушные хрящики и шею. Он кивает стыдливо и сжимает губы вместе, пытаясь остановить очередной поток рыданий. — Я… Просто я никогда… Мне никогда не приходилось… — он глубоко вздыхает и чувствует, как чужие руки успокаивающе поглаживают его по щекам. — Н-не приходилось чувствовать подобного. Я испугался. Испугался этого чувства. Боялся, что… наивно верил в то, чего нет в действительности, но есть только в моих дурацких мечтах. Феликс вновь улыбается, приободряюще и тепло, вселяя в него спокойствие. — Я так и понял, милый, — он заправляет выбившуюся прядь за ухо и смахивает слёзы большими пальцами. — Именно поэтому решил, что побыть в одиночестве позволит тебе понять, что ты действительно чувствуешь и чего ты хочешь. — Это сработало, но, — Хёнджин шмыгает и дуется, — это жестокий метод. — Зачастую, чтобы понять что-то важное, нужно оказаться в действительно сложной ситуации. В ситуации, когда не знаешь, куда себя деть; когда страшно, тяжело и невозможно. Поэтому я надеюсь, что ты понимаешь, что я это не со зла, — Феликс встаёт, протягивая руки Хёнджину. — Да и мне самому нелегко было. Хёнджин хватается за протянутые ладони и встаёт, только сейчас понимая, насколько холодно было сидеть на сырой земле. — И даже несмотря на то, что тебе тоже было плохо, ты всё равно решился на это? — В душевной боли тоже что-то есть. Она позволяет обратиться к чему-то первородному, изначальному, лучше понять себя и свои чувства. Она делает тебя уязвимым, оголяет тебя: отбрасываются ненужные маски, предубеждения, и принять решение становится проще. — Но разве стоит эта рациональность того, чтобы страдать из-за неё? Находиться в этом подвешенном состоянии, когда кажется, что твой мир трещит по швам? Разве стоит оно того? А если после дней раздумий прекрасное чувство превратится в нечто совершенно противоположное? В то, что будет уничтожать изнутри, вызывать страшную злость и обиду? Разве это не может привести к страшным последствиям? Разве… Феликс смотрит на Хёнджина, не способного сдержать бесконечный поток слов; смотрит настойчиво, из-под ресниц, с нечитаемой эмоцией, затонувшей глубоко в зелени изумрудных глаз. Он ухмыляется едва заметно, смачивает губы юрким кончиком языка и без колебаний примыкает к шевелящимся губам напротив, наконец останавливая их. Хёнджина словно окатили ведром ледяной воды. Его глаза широко раскрыты, ищут ответы в прикрытых, обрамлённых трепещущими белыми ресницами глазах напротив, но он проигрывает, когда ощущает движение чужих мягких губ. Фейри двигает ими медленно, размеренно, словно старается объять каждую клеточку губ. Он не торопится, позволяет Хёнджину ощутить и понять; понять, что он чувствует и как ему следует поступить. Лес притих, солнце скрылось за горизонтом; сумерки укрыли лес подобно пуховому одеялу, под которым неважно: открыты твои глаза или нет — и так, и так темно. Но его глаза, даже в кромешной темноте, светят ярче любого источника света; светят ярче солнца. Хёнджин двигает губами в ответ; слишком осторожно, слишком неуверенно. Будто боится ранить или причинить неудобства; будто боится не справиться и опозориться в глазах фейри. Феликс хихикает в поцелуй и, оставив на начинающих дрожать губах звонкий чмок, отрывается, замечая неподдельное смущение на лице напротив. — Ты уже даже не думал о том, что говорил, милый, — Феликс пробегается подушечками пальцев по горящим щекам. — Тебя нужно было как-то успокоить. Хёнджин шумно выдыхает через рот, выпучившись, глядя на фейри: бесстыдного, ни капли не смущённого и весёлого. Как он может быть таким спокойным? Этот поцелуй для Хёнджина — целое событие, которое следовало бы отметить красным кружочком в календаре. Каждый раз, когда ему доводилось видеть семейные пары в деревне или молодых в городе, ещё горящих огнём страсти, целующимися, его воротило так, словно он видел нечто безобразное и за рамки вон выходящее. Он не понимал, почему люди целуются. В чём смысл касания губ? Их размеренных или смазанных движений? Как подобное может нравиться, а уж тем более заставлять чувства, притихшие внутри, встрепенуться. Но теперь он понял. Ему хочется больше. Он смотрит на пудровые губы Феликса и хочет вновь коснуться их, вновь ощутить на своих; ему хочется пойти чуть дальше и облизнуть их, узнать, каковы они на вкус; ему хочется пойти ещё дальше и попробовать укусить их, почувствовать всю их мягкость. Хёнджин смотрит на его губы и видит, как они изгибаются в лёгкой ухмылке. Он облизывается, старается угомонить стремительно сжигающее всё изнутри желание и отводит взгляд в сторону. — Очаровательный, — шепчет Феликс и берёт того за руку, переплетая пальцы. — Пошли домой. Уже слишком темно, чтобы ошиваться в лесу. Все прочие слова меркнут на фоне одного, самого тёплого и такого желанного. Домой. Хёнджин и Феликс идут домой.

–÷–

В хижине всё так же тихо и темно, теплее чем на улице и пахнет мылом. Ни одна свеча не горит и, по ощущениям, не горела ни разу за последние сутки. Единственное, что Хёнджину хочется зажечь сейчас — огонь внутри Феликса, тихо стоящего у входной двери и наблюдающего за осматривающимся Хёнджином. — Я не спрашивал в прошлый раз, поэтому: тебе уютно здесь? Хёнджин разворачивается к Феликсу с кроткой улыбкой, еле заметной в слабом свете зелёных глаз, и шепчет тихо: — Более чем. Мне здесь нравится даже больше, чем у себя дома. Феликс кивает сам себе и, улыбаясь, проговаривает еле слышно: — Отлично. Несмотря на то, что оба хотели воссоединения, сейчас они притихшие и неловкие, не знают, о чём заговорить и куда себя деть. Хёнджин стоит в центре хижины, перекатываясь с пятки на носок, и теребит пальцами ткань брюк; Феликс вслушивается в усиляющиеся завывания ветра снаружи и оглядывает комнату. — Собирается дождь. — Да? — Ага. Феликс прыскает и подходит к кровати, сходу падая на неё, раскрыв руки в стороны: — Я не думал, что будет настолько тяжело снова заговорить. Хёнджин корчится, осознавая, что он действительно слишком скрытен и молчалив, и роняет кулёк на пол. От приглушенного звука, отлично слышного в тишине хижине, Феликс приподнялся на локтях, с интересом наблюдая за тем, как тот уже шарится в тканевой сумке и что-то из неё достаёт.

Люди странные. Вроде бы одинаково устроены, но каждый отличается своими особенными чертами; никогда не знаешь, чего следует ожидать.

— Вчера ночью у меня появилось сильное желание рисовать, — Хёнджин бубнит, с осторожностью проглаживая ладонью вытащенные из кулька листы бумаги. — Хотя сначала я не мог: у меня ничего не получилось, и казалось, что я безнадёжен. Он делает паузу, рассматривая рисунки, и думает, закусывая губу. — И что ты нарисовал? — Феликс говорит тихо, словно подсказывает Хёнджину продолжать говорить; он будто боится сбить настрой. На вопрос Хёнджин лишь встаёт с колен и подходит к кровати, присаживаясь на край рядом с Феликсом. Он протягивает листы, позволяя тому самостоятельно увидеть рисунки. Отдав их, он вкладывает ладони между бёдер, крепко сжимая их в надежде сбросить нарастающее напряжение. В хижине раздаётся характерный шелест, прерываемый тишину на недолгие секунды. Казалось, будто Хёнджин ждал вердикта самого сурового художественного критика, самого строгого члена жюри в приёмной комиссии художественной академии. Он чувствовал себя так, словно его рассматривают подобно экспонату в музее. Волнение пружинило где-то на корне языка, вызывая лёгкую тошноту. — Почему ты плакал? Точно. Он совсем забыл про кляксы, оставленные слезами на портрете Феликса. — Очевидно ведь, — неловко посмеивается тот. — Хотя, честно говоря, я и сам не знаю. Я даже не понял, что начал плакать, пока не увидел разводы на бумаге. Феликс хмыкает, откладывая остальные рисунки — в его руках только его портрет. — Вчера ночью я тоже рисовал. Рисовать я не умею, поэтому были лишь жалкие попытки набросать пейзаж с твоей фигурой на переднем плане, — он усмехается и качает головой из сторон в сторону. — Я даже показывать не буду, это слишком нелепо. — Мне кажется, ты себя недооцениваешь. — Может быть, — Феликс пожимает плечами. — Но это не отменит моего желания не показывать рисунок. Жужжащее любопытство утихает, смиряясь с желанием другого. — Хорошо. Феликс бросает неоднозначный взгляд на Хёнджина, в котором читались одновременно и благодарность за понимание, и грусть за то, что собеседник оказался не самым настойчивым. — Я тоже заплакал. Зарыдал как девчонка. Хотя не имел такого намерения, — он откладывает рисунок в сторону, пододвигаясь ближе к Хёнджину. — Тебе ни о чём это не говорит? Феликс был слишком близко: их бедра и колени соприкасались, плечи изредка потирались друг о друга, можно было уловить тихий шелест дыхания. Хёнджина будто разом во всех местах крапивой ужалило: близость с Феликсом сводила с ума, разогревала задремавшие чувства и одурманивала. В его разуме всплыло недавнее происшествие, вспомнились ощущения, испытываемые в тот момент, и он вновь едва сдерживался, чтобы не засмотреться на губы, что находились соблазнительно близко. — О чём это может говорить? — его голос дрожал, выдавал его волнение и предвкушение чего-то, о чём он сам не знал. — Я всегда верил в то, что для любви нет преград, что она у всех разная и что нет правил, по которым она бы работала. Но я никогда не верил в то, что между разумами может быть связь, — Феликс наконец поворачивает голову в сторону, рассматривая склоненный профиль Хёнджина. — Связь, которую невозможно разорвать, которая объединяет их, заставляет проходить через одно и то же. Я до последнего в это не верил, — он невесомо кладёт ладонь на колено Хёнджина, призывая того взглянуть на себя, — пока впервые не взглянул в твои испуганные глаза. Прохлада ладони на колене лишь больше раскаляла его желание сократить жалкие сантиметры.

Так всегда и бывает: попробуешь однажды запретный плод и остановиться не сможешь.

— И вчера ночью было что-то, что полностью убедило меня в том, что мы связаны. Связаны невидимой нитью, что туго завязана на наших мизинцах, — ладонь скользит выше, едва ощутимо проходясь по бедру, и ложится на тазовую косточку; для удобства им приходится повернуться друг к другу лицом. Феликс кладёт одну из ног, согнутую в колене, на кровать, пока вторая ладонь ложится на вторую кость. Их взгляды прикованы друг к другу. — Тебе ведь было очень плохо вчера? У Хёнджина спирает дыхание. Он понимает, что им нужно, что они обязаны поговорить, но взгляд как магнитом приковывается к губам, изгибающимися в лёгкой ухмылке. — Да, — проговаривает он как околдованный. — Мир был красным. Всё было красное. Я был потерян и думал, что сделать себе больно — единственный выход. — Я чувствовал это, — шепчет Феликс, наблюдая за тем, как глаза напротив встречаются с его. — Я сначала испугался; подумал, что кто-то пришёл в лес и поджёг его. Но затем понял, что ощущения совсем другие — болело изнутри, а не снаружи. — Тебе было больно? — Скорее, неприятно. Будто навязчивая мысль, которая кружит по разуму, но ты не можешь на ней сфокусироваться. Ощущение, будто я забыл о чем-то важном, но не мог вспомнить о чём именно. А затем слёзы без причины, которые невозможно остановить, — Феликс непроизвольно массирует тазовые косточки Хёнджина, отчего у того затрепетали ресницы. — И лишь после того, как я начал пытаться рисовать тебя, я понял, что, скорее всего, то чувство ссылалось на тебя, на твои переживания, и сам не смог сдержаться. Хёнджин нервно кусает губы, пытаясь осознать глобальность их сакральной связи. Звучит как выдумка, как сказка, которую рассказывают детям перед сном.

Разве возможна связь между человеком и существом, относящемуся совсем к иному миру?

Он одновременно и хотел верить в это со всем ему присущим безумием, и не мог поверить в это из-за его скептицизма. — Ты так себе все губы съешь, милый. — Разве такое возможно? — Что именно? — Подобная связь между мной, человеком, и тобой, фейри? — А почему нет? — его ладони движутся чуть выше и останавливаются на талии. — Или ты думаешь, что людям и иным существам не суждено пересекаться? — Честно говоря, д-да, — казалось, словно талия горела, а Хёнджин — сходил с ума. — Не думай так. Даже у вселенной нет границ; зачем тогда придумывать их нам? Зачем создавать границы там, где их наличие может сломать тебе жизнь и лишить тебя счастья? Губы размыкаются, выпуская судорожный выдох, ладони ложатся на белые-белые щёки, покрытые частыми пятнышками, глаза обоих сверкают собирающимся в них слезами. Феликс едва успевает выпустить удивлённое «о». — Ты так прав, Ликси. Так прав. И будто все оковы сбрасываются, все камни с плеч слетают вниз, а глубоко внутри наконец раскрывается белоснежный цветок, подпитываемый бесконечной любовью двух сердец. Хёнджин голодно прижимается к податливым губам, с готовностью встречающим его собственные, и сцеловывает с них всё, что только может: солёные капельки, тоску по теплу и близости, все страхи и сомнения. Феликс удивляется внезапному напору со стороны Хёнджина и слишком приятно звучащему из его уст «Ликси». Хёнджин пальцами поглаживает ставшую в темноте голубоватой кожу на висках и скулах, сопровождает каждое касание губ тихими хныками от ощущения усилившейся на его талии хватки прохладных рук. Его голова кружится от переизбытка чувств и эмоций, жар, зарождающийся в глубине низа живота, постепенно охватывает всё большее пространство, отчего он вот-вот потеряет голову. Он отрывается от губ на секунду, нависает над ними на крошечном расстоянии — их носы и лбы соприкаются. В их взглядах слишком много, целые вселенные; в них можно утонуть и затеряться навсегда. — Я больше не позволю тебе так просто избавиться от меня, — Хёнджин говорит это сквозь зубы с нескрываемой обидой и с блестящими дорожками слез на щеках. Феликс вновь сжимает пальцы на его талии и улыбается. — Ты думаешь, я захочу это сделать? Глупый. Хёнджин вздыхает глубоко, стараясь успокоиться, и видит, как мерцают звёзды на мокрых щеках Феликса. Такой красивый. Такой волшебный. — Я всегда боялся этого слова. Оно требует слишком много ответственности за собой. Слишком много осознанности. Но сейчас, — одна из рук появляется в поле зрения Хёнджина: Феликс вытирает одну из его щёк большим пальцем, — я не побоюсь сказать, что мы останемся навсегда. По оконным стёклам застучали первые капли. Смущённые, что прерывают столь интимный момент. Тихие, потому что боятся испортить момент признания и зарождения чего-то большего и более вечного. Хёнджина на секунду озаряет вспышкой, окрашивающей его в жемчужный цвет; а внутри него — внезапное цветение всего и сразу: вечной преданности, искреннего счастья, крепкой любви. Гром снаружи гремит угрожающе, а внутри него — мягкие раскаты, ломающие панцирь, окружающий его долгие годы. Буря снаружи лишь позволяет ощутить чувства внутри него ярче, отчётливее, понять, насколько он нуждался в том, кто бы сделал так, что ему было бы наплевать на непогоду за окном.

Теперь есть только они вдвоём. Ничто не способно разрушить их маленький мир, усыпанный белыми цветками, пахнущими одурманивающе и обозначающими чистоту и искренность их чувств. Только они. Навсегда.

Хёнджин отпускает себя и позволяет чувствам захлестнуть его с ног до головы. Феликс успевает лишь кокетливо улыбнуться, прежде чем его губы вновь накрывают чужие, настойчивые и разгорячённые. Он наконец делает то, что хотел ещё с момента их первого поцелуя — проводит кончиком языка по всей нижней губе. Фейри испускает судорожный вздох и приоткрывает губы, перемещая ладони на голову Хёнджина и зарываясь ими в волосах. Хёнджин мычит одновременно с очередным грохотом, раздающимся снаружи, и кусает, кусает губу ахающего от неожиданности Феликса. Язык Хёнджина проскальзывает через податливо приоткрытые губы, и он стонет: Феликс оттягивает его волосы и принимается со всей страстью и голодом отвечать на поцелуй. Касания юрких языков, жар их ртов и грязные звуки, заполняющие комнату и вытесняющие звуки ливня и грома делали с Хёнджином что-то невероятное. Внутри всё стягивалось в тугой узел, щекотало и покалывало; казалось, что ещё немного и он разорвётся на тысячи кусочков. Всё его тело дрожало, руки без остановки оглаживали бока фейри. Хёнджин не замечает, как руки Феликса выскальзывают из его запутавшихся прядей и оказываются на его груди. Фейри резко разрывает их поцелуй, не позволяя ему опомниться, и толкает, сходу заползая на его бёдра. Ещё чуть-чуть и Хёнджин задохнётся: теперь губы Феликса не пудрового цвета, нет; теперь они малиновые, налитые кровью и блестящие слюной в частых вспыхиваниях молний за окном. Привыкший к темноте, Хёнджин замечает, как его скулы слегка потемнели — наверняка они прекрасного алого оттенка. Он готов днями напролёт наблюдать такого Феликса, с тяжело вздымающейся грудью сидящего на его бёдрах верхом и нависающего над ним. — Милому не терпится? — тяжело дыша, проговаривает тот, удерживая зрительный контакт с привороженным Хёнджином. — Целуешь так, словно вот-вот съешь. Мне нравится. Хёнджин ни слова пролепетать не может, наблюдает за тем, как томно осматривает его Феликс, за одно мгновение превратившийся в совсем другую личность. Его впервые горячие пальцы ловко развязывают узлы на сорочке Хёнджина и поддевают её подол, намекая тому подняться, чтобы снять её. Пользуясь случаем, Хёнджин вместе с Феликсом на своих бёдрах отползает с края кровати, удобно ложась на неё, пока тот отбрасывает элемент одежды в сторону и снимает свою собственную рубашку. Хёнджин проводит ладонью по открывшемуся животу и шумно вздыхает, ощущая под пальцами явный рельеф и крепкие мышцы. Феликс усмехается, наклоняясь чуть ниже и вновь устанавливая зрительный контакт. Хёнджин сглатывает от ощущения того, как его тело немеет от одного только взгляда — голодного и хищного. — Тебе нравится? — кроткий кивок. — Что именно тебе нравится, милашка? Хёнджин хнычет и краснеет: он просит вот так прямо сказать ему, что ему нравится чувствовать на себе этот взгляд и чувствовать его на своих бёдрах? Стыд да и только. Феликс усмехается вновь — наслаждается ситуацией — и наклоняется к его уху, едва касаясь его губами. В этот же момент он ненавязчиво прокручивает бёдрами, отчего Хёнджин вздрагивает всем телом и раскрывает губы в немом стоне. — Пока не скажешь, не продолжим, — низкий шёпот, от которого глаза закатываются и бёдра подскакивают в попытке снова ощутить такое необходимое трение. Хёнджин перемещает руки с живота Феликса на его талию. Он сжимает губы, сдерживая тяжёлое дыхание: фейри продолжает мучить его, оставляя дразнящие поцелуи, спускаясь от уха к ключицам. Хёнджин борется с самим собой: его изводят намеренно, ломают его и заставляют чувствовать слишком много. Настолько много, что уже и стыд игнорировать не страшно; а вот узнать, что будет дальше… — Мне нравится, — задыхаясь, начинает Хёнджин и облизывает подсохшие от внезапно увеличивающейся температуры губы, — то, что ты вот так… — закидывает голову назад и не может сдержать стона: Феликс укусил кожу на ключице и теперь зализыват оставленный укус, оставляя редкие звонкие чмоки, — вот так. Феликс усмехается. — Что «вот так»? Хёнджин вздыхает глубоко, сжимая пальцы на чужой талии, и встречается со взглядом, в котором плясали самые настоящие чертята. — Вот так сидишь на мне и… смотришь так, будто я весь в твоём распоряжении. — А разве ты и так не весь в моём распоряжении? Хотелось одного из двух: либо провалиться сквозь землю, чтобы наконец перестать ощущать всю палитру чувств, пронзающих Хёнджина, либо наконец позволить этим чувствам разорвать его. — Так. — Тогда почему «будто»? — Феликс натурально издевался; дразнил и изводил, заставлял умолять сделать что-то, что облегчило бы страдания Хёнджина. Хёнджин чуть ли не воет, прогибаясь в пояснице и опуская ладони на бёдра второго. — Феликс, пожалуйста… Брови фейри удивленно подскакивают, и он в интересе наклоняет голову вбок. — О, милый, что такое? — воркует он. — «Пожалуйста», что? — Пожалуйста, хватит истязать меня… — Ох, извини. Всё, заканчиваю, — и слазит с чужих бёдер, намереваясь подняться с кровати. Однако Хёнджин имел в виду не это. — Нет! — он тянет Феликса за бёдра на себя, не позволяя слезть, и тянет настолько сильно, что оба стонут от болезненного наслаждения, молнией простреливающей всё тело. Феликс смеётся, одновременно дыша тяжело, и качает головой. — Хорошо, милый, я тебя понял, — и наклоняется к грудной клетке Хёнджина, оставляя на ней целую россыпь поцелуев. Руки Хёнджина зарываются в белоснежных волосах, оттягивают их от ярких ощущений, оставляемых губами: мягких, нежных, брахатных. Словно лепестки цветков падают на его кожу. Фейри спускается поцелуями ниже, очерчивая ими рёбра, выемки между мышцами живота, оставляя лёгкие укусы, отправляющие слабые разряды по всему телу. Хёнджин мычит, сильно глаза жмурит и не может унять дрожь в конечностях — слишком много всего: много чувств, много прикосновений, много удовольствия. И слишком много звонкого в голове “ЛиксиЛиксиЛикси”. Хёнджин едва улавливает момент, когда Феликс хватается за пояс его брюк и постукивает пальцами по его бедру, намекая приподнять их. Через мгновение прохладный воздух хижины окутывает разгорячённые ноги Хёнджина, и он шипит от столь приятного контраста. — Ты неописуемо красив, Хёнджин, — тот приоткрывает глаза, находя взглядом Феликса, севшего на пятки и рассматривающего его с головы до ног — Хёнджин густо краснеет. — Длинные ноги, как у лани, и изящные лебединые изгибы, — секунда, когда их взгляды встречаются, и внутри разжигается кострище высотой до самого неба. — Как приятно осознавать, что это всё теперь только моё. И, приподняв ногу за голень, целует коленную чашечку, мягкими касаниями губ спускаясь ниже к самой щиколотке.

Хёнджин сходит с ума. Разве такое возможно? Возможно быть любимым настолько?

Хёнджин терзает губы зубами, взгляда оторвать не может от чужого, наполненного обожанием и властностью. Его вот-вот разорвёт на части. — Феликс, прошу тебя, — шепчет, заглушаемый шумом ливня за окном. — Я сейчас взорвусь. Было бы больше света в хижине, Феликс бы увидел, насколько покраснела его кожа; увидел бы, как багряная пыль осела на его щёки, уши, шею и плечи; увидел бы, как тяжело вздымается его грудь и дрожат обессиленно лежащие на постели руки. Увидел бы и как с цепи сорвался. Феликс не говорит ни слова: лишь приподнимается на коленях, стягивая собственные штаны вместе с бельём, и отбрасывает их в сторону. — Если ты и взорвёшься, милый, — он проползает вперёд, подцепляя пояс белья Хёнджина, — то только из-за меня. И также стягивает, отчего тот закрывает лицо предплечьями, пытаясь скрыть своё смущение. Хёнджин чувствует, как Феликс снова седлает его, и слышит стремительно увеличивающийся в громкости шум в ушах: будто дождь за окном, только внутри его головы. Дождь из воды, собранной в горячем источнике; дождь из капель лавы, стремительно заполняющий его голову, замутняющий взгляд и сознание. Снова хочется поцеловать Феликса, но уже не только его губы. Хёнджин садится, не обращая внимания на шум в ушах и мутность зрения из-за перевозбуждения, и тянется руками к лицу Феликса; не теряя ни секунды, он целует его, смазанно и мокро, не волнуясь о том, что это наверняка слишком грязно и развязно. Он целует уголки губ, подбородок и наконец примыкает к шеи, оборачивая губы вокруг выраженного кадыка и мягко его посасывая. Хёнджин идёт дальше, подбадриваемый вновь появившимися в его волосах руками и тихими постанываниями; он старается зацеловать каждый миллиметр кожи на шее, оставить такие укусы, которы утром бы напомнили Феликсу о произошедшем. Он легко кусает ключицы, проводит по косточкам языком, отчего Феликс закидывает голову назад. Хочется оттянуть пряди его волос, прижать к себе как можно ближе и забрать всё себе. Так Хёнджин и делает: одной рукой зарывается волосах, второй — притягивает его к себе за талию, близко и плотно, так, что они оба чувствуют тяжёлое дыхание друг друга, жар и лёгкую влажность кожи. И возбуждения, что слишком приятно потираются друг о друга, заставляя ошалевшего Хёнджина закатить глаза и ослабить хватку в чужих волосах. — Ах, мой милый Хёнджин такой чувствительный. Неужели всю работу придётся делать мне? Хёнджин хнычет, упираясь лбом в изгиб плеча и шеи фейри, который даже в момент сильного возбуждения продолжает дразнить его, и оборачивает слабые руки вокруг его плеч. Слишком много всего. Слишком. Много. — Впрочем, я буду только рад, — и, поцеловав его напоследок в макушку, Феликс приподнимается на коленях, одной рукой держась за его плечо, и ненавязчиво прикасается к головке члена Хёнджина. Он пробегается по ней пальцами, вырывая из того шипение, заглушаемое плечом, но не дразнит слишком долго — распределяет выступившие капли предъэякулята по всей головке, оборачивает ладонь вокруг всей окружности и ведёт вниз, распределяя остатки. Хёнджин дрожит и сипло стонет, сильнее зарываясь в изгиб плеча и шеи. Феликс двигает рукой вверх, вырывая новые задушенные и такие очаровательные звуки, прокручивает ладонь на головке, захватывая всё появляющиеся капли естественной смазки, и вновь скользит вниз. Он чувствует, как усиливается хватка на его плечах, как неострые ногти вонзаются в его кожу, но это лишь больше распаляет его. — Ты такой хороший для меня. Принимаешь всё, что я даю, — Феликс слегка сжимает член в руке и слышит, как Хёнджин ломанно стонет, — и так замечательно реагируешь. Прекрасный. Феликс зарывает свободную руку в его уже порядком спутавшиеся волосы и оттягивает от себя, заставляя взглянуть в свои глаза. Даже в кромешной темноте видно, насколько взгляд Хёнджина помутнел и расфокусировался. «Всё, что его волнует — ощущения и я». Феликс легко целует его в кончик носа и ладонью направляет головку к своему входу, томно разглядывая из-под ресниц внезапно обеспокоевшееся лицо напротив. — Но ведь… — Не забывай, что я фейри, милый, — и медленно насаживается до конца, наслаждаясь видом изумлённого и потрясённого лица напротив. Внутри Феликса горячо и мокро, узко и ужасно хорошо. — О Боже… — Хёнджин не выдерживает усилившихся в разы ощущений и падает на спину, кладя дрожащие руки на бёдра Феликса. — Хорошо? — его голос стал ниже, тонул во внезапном раскате грома. Он был густой: казалось, проведи рукой и ощутишь каждую его шероховатость. В ответ Хёнджин лишь выдыхает и закидывает назад голову. Его шея длинная, невероятно красивая, её хочется сжать руками, обцеловать и оставить бесчисленное количество любовных отметин. Феликс приподнимается наверх, всё так же медленно, сводя с ума и заставляя тонуть в новом, слишком сильном, слишком сладком, слишком горячем ощущении. Он находит поддержку в плечах Хёнджина и постепенно начинает набирать темп. Хёнджин невольно опускает ладони ниже, прямо на ягодицы, и мнет их, царапает слегка ногтями. Феликс улыбается, наклоняется ближе к нему и целует, целует горячо и мокро, его шею, подбородок; доходит до уха и посасывает мочку, отчего бёдра Хёнджина дёргаются. Феликс отрывается, проводит носом по ушной раковине и шепчет. Хёнджин клянётся, что его волосы встали дыбом, а и без того горячие искры внутри стали ещё горячее. — Поработаешь для меня немного, милый, м? — кончик языка скользит по хрящику, Хёнджин выдыхает судорожно и кусает губы — желает почувствовать на них чужие, такие горячие и властные. — Ты ведь хочешь, чтобы тебе было хорошо? Чтобы нам было хорошо? Низкий стон глухо звучит в комнате: Хёнджин толкнулся резко, неожиданно даже для готового ко всему Феликса. — Да, вот так, милый, — шёпот более разбитый, дыхание более шумное и глубокое. — Продолжай. И он продолжает, толкаясь ещё и ещё, не уменьшая силы толчков и увеличивая количество звуков, срывающихся с раскрытых губ фейри. Феликс целует, кусает, облизывает его кожу во всех местах, до которых он может дотянуться; стонет и мычит в кожу, вторя звукам шлепков и едва различимого хлюпанья. Хёнджин клокочет, открывает большее пространство шеи, подсознательно желая быть полностью покрытым бесчисленными отметинами возлюбленного. — Ликси, — звучит слишком грязно, слишком пошло: пошло настолько, что в низу живота туго завязывается узел и вот-вот разрывается от давления — Феликс чуть ли не воет. — Т-так… так хорошо, Ликси. В качестве ответа Феликс прижимается к его губам: поцелуй получается смазанным, мокрым до головокружения и отдаёт прямиком в его покрасневший от возбуждения член, что так правильно трётся об их животы. Хёнджин оборачивает руки вокруг Феликса, прижимает его к себе со всей силой. — Т-ты мой, Ликси, — сломанный голос доносится до приглушившегося слуха фейри. — Я никому тебя не отдам, — толчок резкий, со вложенной в него всей ревностью. — Ни за что, — ещё один, заставляющий Феликса оторваться от губ в немом стоне и закатить глаза. — Не дождёшься. — Джинни, — голос фейри сиплый и наверняка едва слышимый, но Хёнджин слышит его, глотает каждый звук, вырывающийся из него. — Я-я… близко, о-о боже. — Я не позволю тебе избавиться от меня, — пара толчков, влекущих за собой разливы чего-то сладостного и густого, наэлектризованного и горячего в телах обоих. Феликс сквозь протяжный стон улыбается слабо, впивается пальцами в плечи и хочет сказать ему, что он глупыш и подобного не случится, как вдруг руки, обернутые вокруг него, меняют своё местоположение : одна закрывается в волосах, другая — сжимает его подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. Влажные, с горошинами слёз на ресницах, с зелёными звёздочками, выпавшими из изумрудных глаз напротив. — Ты понял меня, Ликси? — толчки прекратились, волны наслаждения притормозили и застыли внутри, жужжа и нагнетая. Однако их зрительный контакт, настойчивый и говорящий гораздо больше, чем обычные слова, распалял и сводил с ума.

Хочется стать одним целым, залезть под кожу друг друга, ощутить друг друга сполна и всецело.

— Д-да, — крепкая хватка в волосах и лёгкая боль на коже головы не оставляли иного выбора, кроме как подчиниться. — Я понял тебя, милый. — Хороший Ликси. Он и не думал, что подобная похвала заставит чувствовать его что-то новое, ранее не испытанное им. Феликс был действительно счастлив услышать это от Хёнджина; от Хёнджина, что не желал отпускать его ни за что на свете; от Хёнджина, который всего за пару дней стал для него всем и даже больше. Удивительно, не так ли? Хёнджин возобновляет толчки и осыпает заалевшее лицо Феликса поцелуями: щёки, губы, их уголки, нос, подбородок — ничто не осталось без внимания. Феликс провалился куда-то за грани реальности — или же наоборот — вознёсся высоко к бушующим над его хижиной тучам: подступающая развязка ползла по его спине мурашками, неразборчивый шёпот вливался в ушные раковины и посылал невыносимое удовольствие во все части тела. Феликс пылал: пылал от любви, от возбуждения, которому, казалось, не было края, пылал от ощущений, которые ему дарил Хёнджин. Хёнджин прижимает голову Феликса к своему плечу, не разжимая пальцев в волосах; свободную руку он оборачивает вокруг его талии. Его грудная клетка гудит: его бёдра сбиваются с ритма, низ живота сжимается от невыносимого жара, мышцы напрягаются. Он зарывается в шею Феликса и кусает её, рыча подобно животному, указывающему права на свою пару. Небо трещит из-за неоново-зелёной молнии, располосовавшей его; гром заползает в каждый уголок леса, заставляет спящую живность встрепенуться и спрятаться тщательнее. Феликса тоже пронзает молния. Несколько молний. Разных цветов и форм. Они пронзают его нещадно, обрушивая разрушительными волнами всё накопившееся. Его ладони, некогда вжимающиеся в плечи Хёнджина, внезапно соскользнули с них от обрушившейся на него слабости; колени, расположенные по обе стороны от бёдер Хёнджина, лихорадочно затряслись. Феликс скулит, прижавшись лбом к его плечу, наслаждение становится болезненным от продолжающихся сбитых толчков, но ему это нравится — он лепечет безостановочно «ХёнджинХёнджинХёнджин», позволяет этому чувству увеличиться до безобразного колючего, что царапает внутренности, даря извращённое удовольствие, и чувствует новые укусы, расцветающие на шее красными пятнами. — Д-давай, Хёнджин, милый, кончи для меня, — Феликс находит в себе силы и выдаёт ломанно, отчего смущается и лишь больше взращивает невероятное чувство внутри. — Кончи в меня. И последний толчок, особенно звонкий, особенно сильный, сопровождающийся задушенным стоном Хёнджина, подарил Феликсу яркий, пронзающий всё тело и ощущающийся на языке чем-то кисло-сладким оргазм. Хёнджин прижимает Феликса к себе, оставляет поцелуи, пока проживает свой собственный. Их тяжёлые дыхания переплетаются, звучат прекрасной гармонией, ласкающей слух; тепло их тел окутывает их сизой дымкой, пахнущей ими и их любовью: страстной, преданной, искрящейся. Усталость овладевает их телами, делает конечности тяжелее в несколько раз, и хорошо, что так: отрываться друг от друга совсем не хочется, наоборот — хочется быть ближе, чем есть, быть одним целым. Хёнджин с осторожностью покидает тепло тела Феликса, грязное хлюпанье заставляет его покраснеть и смущённо прикусить губу. Феликс тихо и мягко смеётся, с осторожностью сползая с Хёнджина на бок, сразу же обвивая его конечностями и прижимаясь близко к нему.

Непривычно. Тепло, мягко, нежно. Куда ни глянь — всюду чувствуется любовь, что ни тронь — всюду ощущается бархат полупрозрачной кожи Феликса и мягкость его белоснежных волос, к чему ни прислушайся — отовсюду доносится размеренное дыхание Феликса и умеренный ритм его сердцебиения, где ни вдохни воздуха — всюду пахнет свежестью и терпкостью, свойственными только ему, Феликсу. Феликс, Феликс, Феликс. Как же сладко на вкус его имя, как же оно ласкает слух, как ярко оно светит, с какой лёгкостью оно слетает с губ. Сердце трепещет от того, что знает: они навсегда. Навсегда звучит абстрактно, растянуто, неточно; звучит небезопасно. Что такое навсегда? Как долго оно длится и какие у него временные рамки? Для Хёнджина и Феликса это неважно. Они будут рядом друг с другом до тех пор, пока не случится что-то, что разлучит их с концами. А найдётся ли что-то, что сможет разлучить их? Феликс ухмыльнётся и бросит загадочный взгляд на любопытного, оставив его без ответа.

–÷–

Дождь прекратился почти сразу же после того, как Хёнджин и Феликс провалились в сон — спокойный, тёплый, безопасный. Ночь была тихой и свежей; лес погрузился в приятное молчание, которое не напрягало, а убаюкивало. Ненавязчивое лиловое свечение разбудило Хёнджина ранним утром, когда даже самые ранние пташки только-только пробуждались ото сна. Феликс во сне — самое очаровательное явление, которое Хёнджину приходилось наблюдать; он цеплялся за Хёнджина, обнимал его и сладко сопел, уткнувшись в шею. Хёнджину это не мешало, наоборот — спать, слыша чьё-то – нет, не чьё-то, а именно Феликса – дыхание и чувствуя его объятия, было самым счастливым моментом этой ночи. Ну почти. Хёнджин с особой осторожностью выбрался из плена тёплых рук Феликса и поднялся с кровати, накидывая на себя первые попавшиеся вещи. Он направляется к двери и, проходя мимо своей сумки, достаёт из неё чистый лист бумаги и уголь. Но в этот раз не для рисования. Снаружи свежо: полупрозрачный пар проскальзывает через губы и парит ввысь, а кожа покрывается мурашками. Хёнджин садится на скамью у входа и кладёт на неё бумагу, устраиваясь поудобнее — его почерк и так не самый лучший, нужно постараться.       Дорогой Чан,       Я самый ужасный и неблагодарный брат, который только может существовать на всём белом свете, потому как пишу это письмо, зная, что могу успеть увидеться с тобой лично. Но я не хочу оставлять его. По крайней мере, не сейчас.       Он — волшебство наяву. Он — моя половина, к которой меня тянет с невероятной силой. Он тот, кого я теперь ни за что не смогу оставить: этой ночью случилось нечто, что объединило нас ещё больше, и теперь я чувствую боль при одной только мысли о том, что мне придётся его оставить.       Будь уверен — он замечательный партнёр; я о таком даже и мечтать не мог, но, как оказалось, у судьбы свои правила. Он внимательный, заботливый, мудрый; хозяйственный, сильный, самодостаточный; умеет разрядить обстановку. Мне определённо есть чему у него поучиться; видимо, такова моя судьба — быть рядом с теми, кто будет учить меня жить.       И с ним я точно проживу долгую счастливую жизнь.       К сожалению, он не может покидать лес: на его, на первый взгляд, хрупких плечах лежит слишком большая ответственность. Но ты всё равно присылай письма на мой адрес — я буду регулярно проверять свой почтовый ящик.       Обязательно отпишись, как прибудешь в академию и устроишься там. Мне жутко любопытно, как там всё устроено!       Буду ждать от тебя письма и самого тебя — тоже,

твой Хёнджин.

— Ты меня страшно напугал, милый. Хёнджин подскакивает на скамье, оборачиваясь на особенно низкий после сна голос. Феликс сонно потягивается, причмокивая — вдоль его тела струится лёгкий белый халат, — и садится рядом. — Я не хотел тебя пугать, прости. — Главное, что ты тут. Остальное уже неважно, — Феликс оставляет лёгкий поцелуй на его щеке и кладёт голову на его плечо. — Сегодняшний рассвет прекрасен. Не находишь? — Нахожу, — Хёнджин улыбается широко: не может сдержать радости, понимая, что рядом с ним он — тот, кто вселяет в него жизнь и делает счастливее. И это лишь кратко выражаясь. — Письмо можно передать птицей. Хёнджин вздыхает, глядя на лист бумаги в руках, и складывает его, кивая. — Было бы славно. Первые птицы постепенно просыпались, изредка напевая короткие мелодии. Солнце ползло по небу, оставаясь всё таким же лиловым, рядом с ним плыли вытянутые облака, оставшиеся после ночного ливня, постепенно растворяющиеся в морозном воздухе. — Запомни это, Хёнджин, — Феликс шепчет мягко. — Запомни этот рассвет, запомни дождь, который был ночью. Запомни нас. Запоминай каждое мгновение, которое мы проведём вместе. И я обещаю: счастливее и сильнее нас никого на свете не сыщешь.

Белый цветок, распустившийся внутри Хёнджина — самое главное достижение Феликса. Он самый прекрасный, самый чистый, самый невинный, самый здоровый и самый облюбленный. Идеальный.