В моих венах

Хайтам взял в руки сигарету и, под недовольные взгляды Кавеха, поджёг. — Блять, Хайтам. Долго ты собираешься игнорировать мои просьбы? — Ровно столько, сколько ты будешь жить в моем, — он затянулся, — доме. — Ну не могу я чувствовать этого запаха! Мне, — Хайтам выпустил дым и Кавех, уловив его, закашлялся, — видишь, мне дышать невозможно. — Так съезжай. — И съеду! — крикнул и хлопнул дверью, заставив Хайтама поморщиться от шума. В комнате долго слышалась злобная возня, дрожал шкаф и открывались ящики, а потом вышел Кавех. С наскоро собранным чемоданом. В нём было явно не всё, но, кажется, намерения архитектора были серьёзными. — Остальное заберу позже, — бросил он в проходе. Открывая дверь, он похлопал рукой по карманам и, вытащив ключи из одного из них, со всей силой и злостью кинул их на тумбу в коридоре, — бывай. Аль-Хайтам достал ещё одну сигарету и вновь закурил, закрыв глаза. Тяжесть наполнила лёгкие, и Хайтам, как ни старавшийся сдержаться, зашелся в кашле. Горячая капля крови стекла по подбородку и упала на брюки. Хорошо, что Кавех ушел раньше. Не задавая лишних вопросов. В груди горело то ли от дыма, то ли от болезни — неясно. Ясно одно — Хайтам так долго не протянет. Меланхоличные мысли — не про него, но в такой ситуации от них не сбежать. Он болен. И болен тяжело, и деваться ему от этой болезни некуда — она не лечится, он читал с десяток многотомников изучавших эту болезнь учёных. Интересно, как много информации можно найти по столь редкому заболеванию. Информации о самой болезни, конечно, много, а вот по лечению — только какие-то мелкие, незначительные, нерепрезентативные кусочки исследований, потому как панацеей считалось лишь одно обстоятельство. Взаимная любовь. И это обстоятельство было для аль-Хайтама недоступно. Как минимум, он не считал это нужным — за любовью идут разговоры о чувствах, о намерениях, о будущем, чего он не любил. На дух не переносил просто. Потому любовь, отношения и вся прочая межличностная чепуха — не для него. А значит, ему уготована смерть от удушья, как бы он от этого не бежал. Очередной болезненный приступ охватил всё тело и, быстро воткнув сигарету в пепельницу, аль-Хайтам с тяжелым вздохом постарался принять максимально удобное положение на диване. Кашель перехватывал дыхание, а лепестки так и норовили угодить в носоглотку, чтобы совсем лишить спасительного кислорода. — Тигнари, он меня достал! — врываясь в дом, кричал на грани срыва связок Кавех. Уши Тигнари невольно поджались, и он с недовольством обернулся. — Не кричи! — приложил фенёк палец к губам и тихо продолжил, — зачем так кричать?! Ты думаешь, я тебя и так не услышу? — он показательно дёрнул ушами, — Архонты, он ещё и с чемоданом. Надолго в незваные гости? — Хочу пожить у тебя. Надеюсь, ты не против?.. — он немного смущенно глянул в сторону стража, словно осознав, что только что сказал и сделал. — О, властительница, за что ты ниспослала мне это чудо с пером в башке… Он вспомнил о приличиях! — Прости, просто… Тигнари, он невыносим! Он игнорирует меня, как будто я мебель или неинтересная книга какая-то! — Кавех вновь перешел на крик, от чего Тигнари, оторвавшись от сортировки гербариев, со злостью прошипел: — Если ты продолжишь так орать, я тебя больше на порог не пущу! И даже у порога спать не позволю! И без тебя проблем навалом! — Тигнари сложно вывести из себя, но, похоже, у Кавеха получилось. — Прости, прости, снова я… — он поник, и, промычав что-то вроде «извини», продолжил, — Тигнари, просто выслушай меня. Может, хоть ты поймешь, что с этим делать, — вздохнув, он сел, схватившись за голову. — Да говори, раз начал, куда я от тебя денусь. В патруль мне всё равно сейчас нельзя. — Нельзя? — Кавех поднял голову, — что-то произошло? — Не переводи тему. Как выговоришься — объясню, — Тигнари вернулся к сортировке гербариев, — только тихо! — Хорошо… — Кавех выдохнул, собрался с мыслями и начал, — аль-Хайтам, он… Словно издевается. Я много раз просил его не курить в доме, даже выдумал эту историю с аллергией на табачный дым, а ему будто даже интереснее курить стало! — Выдумал? — Тигнари с подозрением глянул на гостя, — я думал, ты на самом деле страдаешь из-за этого. — Страдать-то я страдаю, но не потому что тлеющий табак меня чем-то напрягает сам по себе… — он задумался, — просто… Я не хочу чтобы Хайтам вредил себе! — выпалил он на одном дыхании. — Но ведь… ты его терпеть не можешь, и это у вас взаимно? — Да-да, я не отрицаю нашей взаимной ненависти. Но его кашель меня уже достал. Он такой… надрывный, как будто он готов лёгкие выплюнуть. Особенно по ночам. Этот факт заставил Тигнари немного задуматься. Кашель? У человека, курящего дай Архонты месяца два? Но для Кавеха виду не подал. — Знаешь, иди-ка ты домой, а ко мне отправь этого… — Тигнари не нашёлся, как назвать аль-Хайтама в контексте ситуации. — Я с ним поговорю. — Нари, ну можно я хотя бы на ночь останусь! Завтра уйду, если тебе так хочется… — обречённо взмолился Кавех, — кстати, ты сказал, что объяснишь, почему тебе нельзя в дозор. — Кавех… — он словно собирался сказать что-то ужасное, — загляни в дальнюю комнату, только, прошу тебя, тихо и аккуратно. Кавех послушно встал с дивана и заглянул в комнату. На кровати лежал полуодетый Сайно с, похоже, холодным компрессом на голове. На тумбе возле кровати стоял десяток каких-то лекарств. Сам Сайно что-то шептал, но казался спящим. — Ни на минуту из дома не выйти, — с печалью в голосе почти шептал Тигнари, — страшно его оставить. — А… что с ним? — Кавеха действительно обеспокоило такое состояние друга. — По симптомам — отравление, чем конкретно — не знаю. Его мне таким уже принесли. Стараюсь лечить, но уже второй день он лежит в бреду, — голос окончательно сорвался на шёпот, в нём мелькали ноты наворачивающихся слёз. — Нари… — Кавех подошёл к другу и обнял его, — всё будет в порядке. Я верю, что ты сможешь ему помочь. — Да, да. Собственно, поэтому я не хочу, чтобы ты оставался сегодня… Прости. — Ничего, ничего. Утри слёзы, они в целебных отварах не нужны. Он поправится. А я пойду. — Спасибо за понимание, Кави, — вытирая слёзы рукавом, Тигнари провожал друга, — а Хайтама отправь ко мне, не забудь. Нам есть о чём поговорить — О чём? — Кавех заинтересованно обернулся. — Проведу ему профилактическую беседу о вреде курения, — соврал Тигнари. Вернее, частично он сказал правду, но недоговаривать — всё равно, что лгать. Тем временем, тяжёлый приступ немного отпустил Хайтама, и теперь, сидя на коленях около дивана, с которого сполз ещё в начале приступа, он старался отдышаться, жадно глотая воздух. Руки и ноги немного онемели, а в глазах мелькали чёрные мушки. Кроваво-красные лепестки и пятна крови были повсюду, лицо и руки так же были покрыты обрывками окровавленных лепестков. Уже пару месяцев он мучается этим кашлем, и всё становится только хуже. Улучшений не было и не могло быть. Он малодушно мечтал умереть — уже думал признаться в любви, чтобы получить отказ и умереть на месте. Удобный способ самоубийства. Но что-то останавливало. Наверное, пугало то, что чувства окажутся взаимными, болезнь отступит, а он, изначально мотивированный исключительно желанием жить, останется один на один с преодолением своих зон комфорта. Хайтам знал: просто признаться, получить выздоровление, а потом отказаться от отношений не выйдет — он читал, что осознанный отказ от чувств провоцирует рецидив болезни в ещё большем масштабе. Будет больнее и мучительнее, а этого он не хотел. Пусть всё идёт своим чередом — так, как задумано. Кавех подошёл к двери дома, в который абсолютно не хотелось возвращаться. Он уже было потянулся в карман за ключами, чтобы открыть ненавистную дверь, как вдруг осознание волной накрыло его. Ключи так и остались брошенными на тумбе в коридоре. А значит — придётся стучать. На дворе стоял не совсем поздний, но уже вечер, и была вероятность разбудить Хайтама. Или остаться ночевать на пороге, потому что тот снова нацепил свои наушники и спокойно читает и стук, каким бы громким он ни был, не услышит или проигнорирует осознанно. Собравшись с мыслями, Кавех с усилием, чтобы было громче, постучал. Чем безумно напугал Хайтама, лежавшего на полу в гостиной в пятнах крови и лепестках. «Только не сейчас, » — мелькнула у аль-Хайтама паническая мысль, — «может, я смогу его проигнорировать?..» Но Кавех стучал вновь и вновь. Взяв себя в руки и приложив последние силы, истощенный днём без еды и ночью без сна, а после одним из самых тяжелых за последнее время приступов, на шатающихся ногах, он начал судорожно собирать лепестки и утирать кровь отовсюду, откуда мог. Кавех слышал шум в доме. Суета немного смутила его, но он покорно ждал, что его услышат. «Привёл кого-то, что ли? Интересно, » — думал он. На скорую руку убрав все признаки кошмара, аль-Хайтам наконец прошёл к дребезжащей от стука двери. Сил осталось совсем мало, в глазах немного темнело, а руки дрожали, но он смог проконтролировать себя и не подать виду. Дверь открылась, и на пороге, как и ожидалось, появился Кавех. Он начал: — Извини, я… вспылил немного. Но как ты знаешь, идти мне некуда, — тараторил он. Весь этот монолог звонким голосом Кавеха отозвался болью в висках и затылке, и, преодолевая першение в горле и боль, аль-Хайтам прервал его: — Заткнись и заходи. Аренду в этом месяце ты платил и не впустить я тебя не могу. Но чем больше звуков ты будешь издавать, — кажется, Хайтам пожалел о своей разговорчивости в этот момент. Глаза его расширились, когда к горлу подступил ком. Он, сорвавшись с места, оттолкнул Кавеха от двери и, чуть не бегом вырвался на улицу в попытке вдохнуть свежего воздуха. Он прошёл буквально пару метров, скрывшись за углом дома прежде, чем судорога пробрала всё тело и заставила упасть на колени. Дыхание перехватило, а ком у горла всё тяжелел, а спустя пару секунд десятки лепестков и кусочков стеблей вырвались из его глотки. От спазмов в груди и животе всё болело, будто его избивали толпой, а лепестки всё летели и летели. В глазах периодически темнело, Хайтам опёрся рукой о землю. Кашель не давал передышки больше, чем на пару секунд, и к нему прибавилась тошнота от бесконечных сокращений мышц живота. Его стошнило желчью с прожилками крови кусочками лепестков. Прошла пара минут, и наконец дышать стало чуть легче, хотя всё ещё безумно больно. Он судорожно старался отдышаться, когда чья-то рука мягко коснулась плеча. — Аль-Хайтам?.. — он обернулся и увидел глаза Кавеха, наполненные непониманием и беспокойством. Когда их взгляды пересеклись, он снова почувствовал, как растёт тяжесть в груди, резко убрал руку соседа с плеча и, шатаясь, встал, чтобы отряхнуться и пойти домой. Но истощенный организм таких планов не приветствовал — любая попытка встать, которых он предпринял две или три, завершалась полным провалом, — Хайтам, что с тобой? В голове Кавеха творилась полная неразбериха. Что только что произошло?