Двойное попадание

Что. Это. Было? Таким вопросом он задавался с момента исчезновения белобрысой зазнобы. Мозг отказывался находить и толику логики в том происшествии. Наруто, как будто бы была соткана из противоречий, назло ему и адекватной оценке мира. Ее поведение не поддавалось разумному объяснению. Находилось за гранью понимания! Прохлада храма, остужала разгоряченную кожу недостаточно. Лихорадка не проходила. Мигрень тоже. Тупая боль в груди от сломанных ребер лишь усиливала дискомфорт. Но вот снова и снова прокручивал тот бой в голове, оживляя в памяти до мельчайших деталей. Ему необходимо достучаться до истины! Иначе ему суждено поехать крышей. Хотя, где гарантии, что она уже не едет? — Проклятье! — яростно выдохнул он в темную пустоту. И в прямом, и в переносном смысле слова. Его, как будто бы прокляли боги. В бою с Наруто Шаринган не хило так подставил. Чертова слепота черной непроглядной мглой застелила глаза всего на миг, пророча скорейшее и полнейшее погружение в чертоги непроглядной тьмы. Тогда, чуткий слух уловил треск высвобождения ветра, а колебания воздуха помогли уйти от прямого попадания. Но кто ж знал, что этого было недостаточно. Слух и чувствительность подвели его. Зато предусмотрительность спасла - за секунду до он облачил себя в доспех Сусано. А потом: мощный удар прямо в грудь, норовящее ускользнуть сознание, и адская резь в глазах, будто бы ему стекла под веки насыпали. Боль в груди в сравнение с ощущениями в глазах оказалась незначительна. Неизбежным и тяжелым покрывалом его окутывало небытие, рождая чувство тревоги. Или та тяжесть в груди и животе была вовсе не эфемерным чувством надвигающейся опасности, а растекающаяся по нервным окончаниям боль? Учиха Мадара отключился. Ненадолго. Но этого времени хватило, чтобы очнуться от чужих прикосновений. Чьи-то ладони давили на грудную клетку погружая разве что не в агонию. Оценивать ситуацию приходилось наобум. Перед глазами все расплывалось красными мутными пятнами, лишив зрения. Последствия Мангекью не заставили себя долго ждать. Человек находился не сбоку, а сидел на нем. Сидел. На. Нем! Глупость это, или наглость, выяснять некогда. Потому что прояснившееся сознание запнулось о другой факт: вес чужого тела очень явственно ощущался в бедрах. Кто бы это не был, ему конец! Одним резким и точным движением он перехватил неизвестного за запястья, потянув на себя. Теплое дыхание удивленным вздохом мазнуло по щеке. Чужое тело болезненно распласталось на нем, внезапно потеряв опору. Учихе не составило труда поменяться местами, пока против его воли из его рта не вырвалось шипение от боли в грудине. Да и велика вероятность нанести себе еще больше урона, чем это сделало дзюцу блондинистой пигалицы. Угрожающе нависнув над противником, пришлось прищуриться, всматриваясь в плывущие контуры лица. И первым, что он смог определить, так это до безобразия широкую, с предпосылками искренности, белоснежную улыбку. И только следом смуглое лицо, голубые пятна глаз, золотистое свечение вокруг головы. То была та девица, безбожно расплывающаяся перед глазами в огромную, яркую кляксу. В больных глазах от изобилия цвета зарябило. Помимо воли, он приподнял в удивлении брови. Ее тут убивать собираются, а она улыбается, радостно так, и не предпринимает абсолютно никаких предпосылок к сопротивлению. Лежит, распластавшись под ним, и не шевелится, пока сам Мадара чуть ли не давится собственной кровожадностью. Ответ последовал мгновенно. — Живой! Живой! — счастливо воскликнула она и засмеялась. Выдернула руки из его хватки и приподнялась. Мадара едва успел отшатнуться, пока в непонятном порыве она лбом не впечаталась ему в нос. А потом сделала то, чего он предположить вообще никак не мог - обняла его. Крепко так. В довершении, прижавшись всем телом, будто бы хотела в этот миг стать с ним единым целым. Такие объятия больше подходили страстным любовникам, а не врагам. Удивлен ли был Мадара? Несомненно! И даже более того. Он был в глубоком шоке. Настолько глубоком, что всю глубину не описать. Слов таких в природе не существовало. Зато существовала некая Наруто Узумаки, которая любезно расширила его границы изумления до невероятных размеров. Поэтам и не снился тот спектр чувств, которые царили у него в душе. Он вдруг понял. Она обрадовалась в тот миг, когда он пришел в себя. До ошеломления искренне. Будучи контуженным, Мадара едва поверил в то, что минутой ранее, без зазрений совести, эта пигалица отправила в него явно одну из своих сильнейших техник, намереваясь убить. Расплывающееся сознание заверяло в том, что это никак не может быть реальностью! Женщина, которая испытывает счастье от того факта, что он дышит, не может мечтать о его смерти. То была ошибка. Боги! Да эта девка одна сплошная ошибка! Призрачное тепло вновь объяло шею, лизнув нервы несуществующим давлением объятий Наруто. И потекло по венам, заставляя скрипнуть зубами и сжать в приступе бессильной ярости кулаки. Гнев сокрушительной волной поднимался из глубин души распирая грудь. — Опять ты мыслями с этой женщиной? — Изуна оказался чертовски проницательным. Или же мысли Мадары, настолько очевидными. Даже в кромешной темноте тот смог определить что его мучает. — Или грезишь о фиолетовом глазе? — Я слепну слишком быстро, — увел он тему в другое, не менее бурное, русло. — Не используй Мангекью без надобности, — обеспокоено отозвался брат, тяжело вздыхая. — Она оказалась сильна, — оправдал использование додзюцу Мадара. От досады он слишком сильно сжал челюсти, скрипнув зубами. В вязкой тишине храма, этот звук укрыться не смог. — Не спорю, — в легкости, с которой то подтвердил Изуна, сквозила едва уловимая горечь. — Неужели все закончится так? — он устало потер ладонями лицо. Зрение стремительно садилось. Угнетающий факт, однако. — Есть выход, — мрачно начал младший, подходя к границе запретной темы. Вопрос был давно решен и забыт. Но Изуна решил его поднять. — Нет, — голос дрожал от едва сдерживаемой злости. — Всему есть своя цена, — философски подмечает брат, зажигая факел на стене. Настроен он был серьезно. Огонь разогнал тьму вокруг них, что позволило им видеть друг друга. Ну, как видеть. Изуна может быть и видел его, а вот брат был темным пятном, посреди не яркого оранжевого свечения. Как будто бы кто-то убавил четкость до минимума. — И я ее заплачу, но не твоей кровью, — с присущей ему жёсткостью, повторил он в сотый раз. Мадара до безумия любил брата. По большей степени, ему было плевать на величие клана. Он готов был пролить реки учиховской крови, ради спасения, теперь единственного, близкого родственника. А этот самый родственник, в обмен на разрешение текущих проблем, предлагает заплатить своей жизнью. Его разочаровывал не тот факт, что Изуна намекает на подобный вариант, а то, что ему приходится это делать. — Саске? — поинтересовался он скептически. Мадара грозно глянул исподлобья. Но подобное не действовало. Не в случае с Изуной. — Ты теряешь не только время, но и силы. Впустую,— подметил он. Это были только слова, но они, как будто бы внутри вскрыли болезненный нарыв. О каком Риненгане может идти речь, если он в не в силах победить Хашираму? Возможно, пора задуматься о подчинении биджу, как и гласила скрижаль? Брат прав. И от этого стало, в сто крат паршивее. Время - и ладно. За него не так обидно, как за силы. Если он ослепнет раньше, чем решится конфликт с Сенджу… Провал. Это будет грандиозный провал, который выроет не яму, а огромный котлован, где Мадаре придется похоронить все. И себя заодно. Но хуже всего - возможно, и Изуну тоже. Хотя, Хаширама не так жесток. Победив его, этот добродушный идиот пощадит каждого из Учиха и, пользуясь случаем, на пепелище позора друга, будет воплощать свою утопическую мечту. Пока оставшиеся в живых Учиха, будут точить на него и его потомков зуб, чтобы однажды разрушить во имя мести все его старания. — Я стремлюсь решить проблемы другим путем, и я решу. Я достану силу, а потом разберусь с Сенджу, — безапелляционно произнес он. — Займись Сенджу, а не тем Учиха! — в бешенстве воскликнул Изуна, выходя из себя. Мадара понял, что допек брата. Довел своими амбициями. — Ты не сможешь получить Риннеган, будучи почти слепым. Если учесть и ту девчонку… Тебя ждет беспросветный мрак и разбитые в кровь мечты, а следом и праведный гнев соклановцев, — голос брата сочился гневом. Он никогда не был так зол. — Ты сам себя загоняешь в гроб, — выпалил он. И Мадара понял - брат волнуется. И это его точило изнутри, заставило злиться. Изуна больше не мог строить из себя понимающего и всепрощающего. В клане волнения. Сенджу начали совершать набеги. Любимый старший брат слепнет, тратя силы на попытки достать легендарное додзюцу. Переживания множились. Терпение закономерно переполнилось и лопнуло. Одержимость Мадары загнала его в капкан, и чтобы оттуда выбраться, нужно отсечь попавшую туда конечность. В его случае, надежду. Риннеган он, не забавы ради, хочет получить. Ему этот глаз нужен, как оружие, которое поможет защитить брата. Поэтому он, как сумасшедший, преследовал того Учиху. Почему же младший не мог этого понять? Все старания ради него, Изуны! — Мне больно видеть твои страдания. Долг перед кланом идет вразрез с твоими стремлениями. Прими это. Прекрати гоняться за иллюзией. И сделай то, что нужно. Раздави Сенджу, — после короткой паузы, продолжил Изуна. Мадара был тих. Банально не находил, что возразить. Конфликт его выпотрошил, опустошил. Он прикрыл глаза, кожей чувствуя повисшую между ними неприятную паузу. Как же он устал от всего этого! Открыв глаза, он всмотрелся в лицо брата, ища там поддержку и какой-либо намек на понимание. Почему-то именно сейчас его зрение приобрело прежний фокус. Черты Изуны стали четкими линиями, приобрели резкий контур. И столкнулся он совсем с иным - с твердой решимостью. Видимо, боги издевались над ним, с лихвой подсыпая страданий. Следующее, что он увидел он запомнит и на веки вечные. Младший брат, достав из-за спины короткий меч, пронзил сам себя. А потом случилось страшное. Мадара не то, что подорваться не успел, но и возразить. Холодное оцепенение сковало его, заставляя наблюдать за разворачивающимся перед ним кошмаром. — Не можешь ты, так это сделаю я, — произнес он, и упрямо поджав губы, сильнее надавил на рукоятку клинка, погружая лезвие глубже. Изуна своеобразно поставил точку в этом конфликте, безоговорочно побеждая в нем. С подобным аргументом возражать бессмысленно. Мадаре оставалось лишь с ужасной медлительностью осознавать, что ранение Изуны смертельно. Вытащишь меч - он не жилец. Не вытащишь, продлишь жизнь лишь на жалкие мгновения. Страх обрушился на него неподъемным грузом, лишая способности двигаться. Руки мелко задрожали. Чувство беспомощности раздавило изнутри. Размазало по стене, уничтожив. — Какого… — выдохнул он, чувствуя, как горло сжала паника. Сердце в груди зачастило, разнося по венам леденящий ужас. Широко распахнутые глаза фиксируют все. И стремительно темнеющую одежду возле клинка. И то, что Изуна становится бледнее. Но не находит в лице брата сожалений. — Забирай глаза, — велел Изуна, пошатнувшись. Изо рта у него начала течь кровь. И он давится ею, закашливаясь. И только тогда Мадара подорвался с места, хватая глупого младшего брата. Желание прибить брата вызывало истерический смешок. Изуна на грани и вот-вот отправится к праотцам. Смерть его уже не пугала, зато Мадару трясло от страха и чувства полнейшей беспомощности. Он до невозможного боялся. — Ты готов ради клана пожертвовать собой? — отчаянно спросил он, прижимая умирающего брата к груди и зарываясь лицом тому в волосы. Слезы обожгли глаза, вина выжигала сердце. Это кошмар! Внушал себе Мадара. Изуна ни за что не стал бы так рисковать. Не было гарантий, что его глаза дали бы Мадаре силу, остановили бы слепоту. Они тысячу раз это проговаривали. Почему Изуна сделал это? Какого… — Не ради клана, ради тебя, — прохрипел он, озвучивая свои истинные мотивы. И смотрел в этот момент с такой преданной любовью, счастливо улыбаясь. Изуна был рад погибнуть ради старшего брата. А Мадаре хотелось взвыть. Что он и сделал. Завывая, как раненый зверь. Изуна в его руках уже не дышал. Он расстался с жизнью с пугающей легкостью, только ради него. И эта мысль беспощадно хлестала сердце раскаленной плетью, пока от него не осталось сплошного кровавого месива. Все, ради чего Мадара жил и боролся, кануло в небытие. Жизнь утратила смысл. Проклятый Шаринган! И мир поглотила тьма. — Мадара, очнись! — как будто бы издалека донесся обеспокоенный голос брата. — Изуна, — ничего не видя, но слыша, Мадара потянулся к голосу. — Изуна, — горькое отчаянье царапало сухое горло, сердце отозвалось болью. Чувство неминуемой утраты распирало грудь, давило на виски, пульсировало в мозгу. Мертв, мертв, мертв - отбивало умирающее сердце. Изуна мертв - набатом стучало в висках. — Да у тебя горячка, — чужая ладонь приятно холодила лоб. А Мадара думает о том, что такая температура тела присуща только остывшим трупам. Само собой, у него горячка. И лихорадка. И вообще, он горит изнутри на костре сожалений и чувства вины. Да еще и мертвец ему мерещится, беспокоящийся о его здоровье. — Изуна, — срывается с пересохших губ с мольбой. — Я тут, — охотно отзывался брат по ту сторону тьмы. И Мадара с силой разлепил тяжеленные веки. — Изуна, — обессилено тянет руки, к склонившемуся над ним обеспокоенному лицу брата. — Ты здесь, — облегченно выдыхает он, касаясь не бесплотного духа, а теплой скулы. — У тебя жар, — бурчит недовольно тот, маскируя свое волнение за недовольством. Но черные глаза выдают с потрохами - они полны переживаний.— Ты должен лежать дома, в тепле и уюте, а не возле скрижали на холодном камне, дыша сыростью и затхлостью, — кудахчет он, как курица-наседка, помогая встать. Оказывается, Мадара лежал на холодном каменном полу, и видимо, бредил. — Это был кошмар, — внушил себе Мадара, но чувство утраты все еще зудело в груди. А противный голос нашептывал, что страшный сон вполне может стать явью, если он так и дальше будет продолжать. И от угрозы, сквозящем в нем, кровь в жилах стыла. — Будет глупо, если ты помрешь от простуды, — не весело замечает Изуна. — Простудой меня не сразить, — заверил его Мадара, охотно принимая помощь брата. Это лишний раз напоминает ему о том, что он живой и невредимый, а то было кошмаром. Собственная слабость его мало волнует. — Что ты тут забыл в таком-то состоянии? Хотя, не отвечай. Как всегда искал ответы на вопрос “в чем сила”, — ядовито произнес он. — Эта бездушная каменюка тебе не ответит. Лучше бы тренировался, а не лупился в непонятные письмена. И то толку больше бы было. У меня мороз по коже, от этого артефакта. Чую, хрень все это, — в тысячный раз повторял он, будто бы ребенка отчитывал за неподобающее поведение, попутно вытаскивая Мадару на выход. Учиха-старший на это лишь молчал. Ему мерещился шепот из тени, навязчиво твердящий, что Изуна в опасности, и она лишь растет, по мере ухудшения его зрения. Мадара покинул храм с непомерным чувством беспокойства. А ночью его снова мучили кошмары, где Изуна, вырвав свои глаза, отдал их ему. Не иначе, та женщина своим ударом, повредила ему мозги, наградив усиленным чувством паранойи.