Белая сирень

      Тёмная ночь. Париж спит под студёным покрывалом зимы. На косяках домов рос иней, а лёд тонким слоем стеклил окна. Морозные порывы ветра будто выдувают последние силы, забирая и унося душу и энергию с собой. Краски жизни с каждым днем стирались, а тьма нарастала. Весь город словно погрузился в сон, задыхаясь в снегу. В этом году Париж встретил суровую зиму.

***

      Странствующая, не знающая горя юная менестрель сидела у порога Дворца Правосудия, схватившись за ступни. Кажется, её ботинки окончательно износились. Морозный ветер продувал нежную и бледную шею. Нос и щеки настолько замерзли, что девчушка перестала их чувствовать. С каждым вздохом леденящий воздух проникал в лёгкие, которые содрогались от студёного холода. Даже длинные, изящные пальчики в перчатках онемели. Костяшки стали сухими и красными, каждое касание отдавало покалывающей болью.       Менестрель до последнего не впадала в отчаяние, стараясь всегда украшать жизнь людей беспечностью своей натуры. Но что-то внутри неё шептало, что эта зима именно в этом городе может стать для неё последней. Она до последнего не верила в это. Девушка прошла столько стран, столько городов, но неужели здесь она встретит свою кончину? Это исключено!       Юная творительница бросила взгляд на свою лютню, поглаживая её старые струны, которые успели покрыться порошей. Поднявшись и взяв инструмент, она собиралась сыграть очередную песенку, которую когда-то услышала, но пальцы словно отмёрзли, а дрожащие руки с трудом удерживали её.       К своему собственному сожалению, за последние дни менестрель не собрала ни гроша, чтобы пристроиться хоть где-нибудь. Она с большим трудом и едва не со слезами пыталась зажимать струны, но пальцы начинали болеть, а голова – кружиться. Девушка пошатывалась от мороза, но при этом шла. Шла в неизвестном направлении, будто пыталась отыскать чудо в этом мрачном городе.       С каждым шагом она поражалась тому, как же жалок и мрачен Париж. Её надежда не умирала, пока билось её сердце. Менестрель прерывисто дышала, никогда она не встречала такой суровой и кровожадной зимы. Она с ужасом и трепетом наблюдала, как бедные детишки тягали матерей за плащи, пытаясь разбудить их, поднять с колен. Но они уже никогда не проснуться, они не смогли выдержать. От этой мысли её душа мгновенно разбилась. Девушка всегда была сострадательна.

***

      Ноги еле волочились, грудь сжалась, словно в цепях. Воздух словно заканчивался, а вокруг был только мороз. Отчаянно кутаясь в потёртое пальтишко, менестрель в этот раз рухнула на паперть Нотр-Дама.       Кафедральный собор будто бы был олицетворением этой жестокой поры, когда природа умирала. Готические башни колокольни рассекали небо, от них кружилась голова. Статуи Галереи Королей мрачнели и угрожающе нависали, сверля бесстрастными взглядами.       Ступени паперти были такими же холодными, но пропитанными чем-то святым и добрым. Эта площадь внушала доверие и надежду, которые должны были давно испариться в душе простого человека. Но менестрель была другой, она всегда находила в прелестях жизни красоту.       Девушка, тяжело дыша, легла на ступени, смотря в затянутое небо. Снег бесконечно падал, а метель разносила порошу по всему городу. Она ощущала, как к ней медленно подступала слабость. Обычно менестрель привыкла к бегам и ловко защищала себя, но в Париже её сила и вольность пропали.       Она беспомощно лежала, не в силах ни подняться, ни сказать хоть слово. Грудь тяжело поднималась, лёгкие не давали сделать полный вдох. Девушка чувствовала, как немеет её тело, как оно расслабляется. Мысли улетучиваются, а глаза закрываются. Слёзы, стекающие по щекам, мгновенно высыхают, оставляя тонкие солёные дорожки.

***

      Архидьякон Жозасский медленной поступью возвращался из родного поместья Тиршап в монастырь. Клод был поражён, каким суровым холодом был окутан Париж. Стены домов напоминали бесстрастные глыбы. Фролло с ужасом в глазах наблюдал, как люди хватались за малейший луч света. Легенды и слухи в эту пору заставляли искренне поверить в себя. Теперь Клод сомневался даже в собственном существовании.       Миновав мост Сен-Мишель, архидьякон узрел родной Нотр-Дам де Пари. Его стены всегда отдавали ему теплом, но этой осенью его мысли были сосредоточены на египетской танцовщице, и собор стал вызывать неприязнь, будто бы тугая верёвка связывала его крылья.       Фролло заметил тёмный силуэт, распластавшийся на паперти. Он испытал отвращение. Быть может, это труп, оскверняющий своей гибелью святыню. Но, вдруг это испытание Господа? Шанс очистить карму? Проверка на святость и нравственность?       Медленно подойдя к тельцу, архидьякон узнал среди волос юную менестрель. Он частенько слышал её бархатный голос, когда прогуливался по Парижу. Своей беззаботностью к жизни девушка до ужаса напоминала цыганку, чем они обе вызывали презрение.       Перебарывая брезгливость, Фролло коснулся тыльной стороной ладони её щеки. Кожа бедняжки была бледной и ледяной как снег. Её грудь незаметно и тяжело поднималась. Она умирала на паперти!       Зрачки Фролло расширились, когда менестрель медленно открыла глаза. Девушка устала оглядела взглядом небо, после чего они вновь закрылись.       Архидьякон медленно отворил портал Страшного суда, поглядывая на почти бездыханное тело менестреля. Осмотрев пустой и мрачный собор, Фролло отчаялся. Но тут же заприметил во мраке Квазимодо на генуфлектории, который явно бездельничал.       Подбежав к горбуну, священник размахивал руками, не соображая, что ему показать. Будто язык жестов испарился. Клод лишь яростно показывал на тёмное пятнышко на паперти. Квазимодо пытался разглядеть одним глазом силуэт, но тщетно. Фролло, не выдержав, потащил звонаря за собой, чем тот был удивлён.       Сначала архидьякон указал на девушку, а после на собор. Глухой воспитанник кивнул и отнёс девушку к генуфлекторию. Когда священник хотел закрыть портал, во мраке он разглядел на паперти лютню. Переглядевшись с Квазимодо, Клод быстро забрал инструмент, отряхивая его от пороши.       Они долго тупили взгляд, размышляя над тем, как помочь девушке. Вернее, думал только Фролло. Звонарь же почёсывал косматый затылок, пытаясь рассмотреть менестрель. Как ни странно, он не находил в ней знакомых черт, хотя, он просто не смог их разглядеть.       Когда девушка прерывисто вздохнула, будто воздух причинял ей боль, Фролло опомнился. Он трясущимися руками показал:       — Отнеси её в звонницу.       Квазимодо послушно, бережно, но крепко взял бедняжку. Её щеки розовели, что не могло не радовать архидьякона. Он сам до конца не понимал, почему решил ей помочь. Им двигало то ли желание вознести своё положение перед Богом, то ли простое сострадание и милосердие. Сам Фролло склонялся к первой мысли, потому что его душу по-настоящему волновала только танцовщица.

***

      Горбун уложил девушку на пыльный тюфяк. Взъерошенные косы расплелись, и её русые волосы мгновенно растеклись по плечам. Даже в полумраке виднелся их золотой блеск. Её лицо приняло страдальческую гримасу: изогнутые брови, сухие губы, дрожащий подбородок и посапывающий красный нос.       Фролло зажёг лампаду, озарившую комнатушку тусклым светом. Колышущийся огонь беспокойно трепетал от ветра, который пробирался сквозь стекло. Клод жестом указал звонарю, что тот свободен. Горбун послушно, но не сразу вышел из собственной каморки, заперев за собой дверь.       Клод склонился над менестрелем. Её кожа была всё ещё бледна, но щёки и нос зарумянились. Девушка увядала на тюфяке, словно проживая последние минуты. Она напомнила архидьякону падшего ангела. Фролло вновь коснулся её кожи. Тёплые пальцы медленно очертили лицо. Её брови содрогнулись. Грудь медленно, и видимо с большой болью поднималась и опускалась.       Клод задумчиво качал головой, непрерывно наблюдая за девушкой. Её судьба стала полностью зависеть от него, и он не имел права давать ей умереть. Тогда вся его чистота и праведность мгновенно сотрутся в лице Господа.       Встав у лампады и перекрыв свет менестрелю, Фролло принялся шептать молитвы, уповая на Божью милость. Он рассматривал свои ладони, обращаясь за помощью:       — Deus non derelinquat hanc pauperem puellam, servum tuum. Mitte illam salutem et reduc eam ad vitam, ego servus tuus, fiduciam in misericordia tua.       Фролло, погасив лампаду, вновь взглянул на девушку. Она стала дышать интенсивнее, но всё также была слаба. Не желая её кончины, архидьякон остался с ней, засыпая едва не стоя.