Белая сирень

      Клин воркующих птиц, пролетающих над собором, вытянул Фролло из собственных мыслей. Он нехотя осматривал и перечитывал из раза в раз переписанную менестрелем бумагу. Архидьякона Жозасского трогало и в некой степени даже обижало то, что с каждой строчкой он больше убеждался в неплохом и широком складе ума столь юной особы. Священник редко встречал вполне разумных и равных себе, тем более женщин, к которым относился с презрением.       Лали с чувством полной уверенности в своей правоте и победе медленной поступью направлялась в знакомую звонницу. Теперь совесть и простые человеческие нравы не давали ей оставаться здесь ещё. Осознавая, что эта ночь под покровом Нотр-Дама для неё последняя, менестрель с нотками печали и тревогой в сердце бродила по крыше. Она беспорядочно трогала и гладила горгулий, перила балюстрад и колонны, стремящиеся вверх.       Кашель перестал терзать Лали, и она вновь могла распевать мелодии как раньше. Она задорно одной рукой зажимала струны лютни, а другой перебирала их. Менестрель как никогда выглядела прелестно и невинно. Она ни о чём не заботилась, живя в своё удовольствие. Изящество и ребячество равно сочетались в этой юной особе. Лали настолько сильно погрузилась в собственную игру, что не замечала тени за своей спиной.       То был Квазимодо, старавшийся тихо, насколько может, наблюдать за покоем менестреля. Одного вида её хрупких плеч и ладоней, золотых кудрей и улыбки было достаточно для звонаря, чтобы раствориться в спокойствии. Даже не зная её имени, горбун чувствовал неимоверную волну тепла, которая витала рядом с ней. Такой сильный и храбрый Квазимодо, несмотря на нескладный облик, испуганно отлетел от двери звонницы, когда девушка закончила играть, отложив лютню.       Лали, полностью окрылённая предстоящим запахом свободы, мирно свернулась на тюфяке, чихая, потому что тот был пыльным. Почти моментально менестрель засопела, погружённая в невинные сновиденья. Её пальтишко высохло, им она и укрывалась, страшась сквозняка.

***

      Яркое солнце и его лучи, которые, казалось, пробивались сквозь самые толстые стены и тюли разбудило менестрель. Этот день предвещает быть хорошим, словно природа сама не нарадуется возвращению Лали. Сонно мурлыча и бормоча, девушка отворила дверь звонницы. Галерея Королей засеяна голубями, а синее небо казалось неживым, ненастоящим.       На небольшой скамье, если её так возможно назвать, ибо это была не больше, чем две доски, сопел рыжий человек. Спина его грелась на солнце, а лицо упёрлось в стену.       «Рабочий, или звонарь» – подумала Лали.       Улицы Парижа, оживлённые перекрёстки и макушки людей воодушевляли менестреля. С высоты девчушка уже заприметила небольшое местечко, где могла расположить свой башмачок, в который она обычно собирала монетки после и во время выступлений. Шум и смех казались чуждыми в этом городке, и Лали раздумывала над действительностью сие бытия. Толпа стремительно шагала по площади, а после расходилась, будто расплываясь весенним ручьём по разные стороны. Уследить за каждым мелькающим силуэтом было невыносимо тяжело.       С этой мыслью Лали вспомнила об архидьяконе, который должен принести ей последнюю порцию травяного отвара, такого отвратительного на вкус, но зато хорошо помогающего. Лекарство слегка затуманивало разум, не оставляя и шанса на боль в горле.       Архидьякон Жозасский как раз приближался к балюстраде, за которую вцепилась юная менестрель. Сегодня он действительно пришёл гораздо позже: стоило помочь Жеану, умоляющему «дать хоть одну монетку».       — Сегодня вы запоздали, мэтр Фролло, – Лали неспешно обернулась, не удивлённая мрачной фигурой за её спиной.       — Я бы предпочёл услышать из ваших уст благодарность, а не такие «красноречия», – священник протянул стеклянную фляжку.       — О благодарю вас, о мэтр, – ухмыляясь и хихикая, девушка спрятала в кармане пальто ещё горячий отвар.       Ехидно и язвительно улыбаясь в ответ, архидьякон поморщился. То ли от столь непривычного, яркого солнца, то ли от гула, доносящегося с площади.       — Я с вашего позволения покину собор, мэтр Фролло. Я вполне здорова, уже скоро совсем потеплеет, – Лали бросила взгляд невинных и сияющих глаз вниз на выложенные камнем улочки.       — Как вы посчитаете нужным, мадмуазель. Я не в праве задерживать вас. Позвольте вас проводить.

***

      Фигуры степенно спустились под чудесные своды. Внизу было прохладнее, чем на звоннице, но при этом свежо. Вдыхая полной грудью этот воздух, наполненный свободой и ароматами города, Лали не могла не улыбнуться. Она уже воображала, как через пару мгновений соберёт толпу зевак, напевая чудесным голоском песни, о которых знает лишь она.       — Скоро начнётся литургия, мадмуазель. Останетесь?       Солнце уже освещало порталы, колокола вот-вот забьют в заутрене, а горожане постепенно начнут как вода заполнять пространство необъятного собора.       — Почему бы и нет! – отчеканила Лали звучным, бархатным голосом.       С паперти Нотр-Дама доносился несмолкающий гул. Подойдя ближе, менестрель и архидьякон заприметили знакомый силуэт. Смуглые ножки так и выглядывали из-под пёстрой юбки. Цыганка с длинными косами, в которых мелькали монетки, ослепляла людей широкой улыбкой подобно яркому светилу.       — Ах, это ведь Эсмеральда, верно? – Лали, скрестив ручки на груди, улавливала скорее мелодии музыканта-зеваки, чем пляску особы.       Взглянув на Фролло, менестрель слегка нахмурилась в недоумении. Священник замер, будто бы его ноги пустили корни в холодный пол. Глаза не мигали, а лишь сверкали искорками чего-то необузданного. Его грудь едва поднималась, но тяжёлое сопение не могло не пронзить тонкий слух Лали. Его щёки начали розоветь.       — Мэтр Фролло, всё хорошо? – девушка заботливо и осторожно пихнула его в предплечье.       Тряся головой, словно выползая из глубокого транса, архидьякон опешил:       — Ч-что?       — Я говорю, вы показали уважаемому человеку те бумаги, которые я переписывала? – Лали совершенно не хотела упоминать об этом, но потеряв самообладание, она не смогла придумать что-то другое.       Фролло старался сохранять суровость на своём мрачном лице. Вопрос девчушки явно заставил мэтра врасплох, ибо никаких книг ему не доверяли на переписывание. Ведь он сам придумал это «испытание» для юной особы. Тем более, что эту почти бессонную ночь архидьякон перечитывал пергамент, кряхтя и тяжело дыша, сгорая от стыда своих действий. Мрачная луна наблюдала, как праведный священник сжимал в руках, а затем в зубах красную нить чёток.       — Сегодня я их отнесу, мадмуазель. Почтенный, – Фролло осёкся, подбирая любого, кто ему только взбредёт, — епископ занят по утрам.       Лали кивнула, удовлетворённая своей работой.       «Значит, я старалась не зря»       Стоило тишине вновь завитать между ними, как с площади послышались звонкие стуки бубна. Менестрель с любопытством встала у портала Страшного суда. В то время как Фролло едва сдерживал себя, чтобы не потерять самообладание и не раскраснеться подобно школяру, Лали лишь цокнула.       — Ритм не тот! Аж слух режет! Нужно же так!       Менестрель начала постукивать изящными ноготками по тяжёлой двери портала, шепча характерное для бубна «та-та-та». Всё-таки она определённо разбиралась в музыке получше. Архидьякон не раз встречал Лали в городе, сидящую на ступенях и рисующую непонятные линии и чёрточки, называемые «нотами».       «Очевидно, очередная гаремная ересь» – думал Фролло, вспоминая о странных чертаниях менестреля.       — Она неплоха, а вот музыкант нужен другой. Совсем старый хрыч! – Лали с некой возмущённостью пыталась высмотреть в густой толпе низкого, чумазого старичка с потрёпанным инструментом.       Фролло едва не лопался от злости, потому что менестрель явно мешала его мыслям о цыганке. Ему стоит быть осторожнее. Тяжело вздохнув и с большим трудом поворачивая ноги, прохрипел:       — Вы остаётесь, мадмуазель?       — Да! Вы ведь уже спрашивали!       Ненароком замечая то, как архидьякон, не смыкая глаз, наблюдает за цыганкой, пораздумывала, а после, скорчив ехидную гримаску, сказала:       — Из всего уважения к вам и почтенной церкви, я покину собор. Думаю, что этой юной особе не помешает напарник...