when a tornado meets a volcano

      Люку всего ничего оставалось до того, чтобы догнать рост дяди, и он невероятно этим гордился. Этой финишной прямой, почти уже победой, маленькой, значительной. Победой в соревновании, о котором Эймонд не знал. Но сейчас несколько недостающих дюймов неимоверно раздражали, потому что выходило, что дядя все равно смотрит на него свысока. А учитывая его смеряющий холодный взгляд, лишённый даже йоты притворной любезности и теплоты, он и вовсе на две головы выше казался, словно нехотя одаривая вниманием, которое якобы Люк выпрашивал.       Они стояли друг напротив друга, кажется, под пристальными взглядами окружающих, но Люку на самом деле хотелось верить, что все заняты своими делами, более важными, чем наблюдение за обязательной формальностью — приветствием детей нынешней и будущей королев.       И Люк, вопреки своей почти убеждённости, скользнул взглядом по бокам от себя, когда Эймонд приблизился к его щеке, чтобы поцеловать в благодарность за визит и в знак доброй дружбы. На самом деле предполагалось почти невесомое прикосновение уголком губ, но Эймонд почему-то слишком долго задержался у его уха, опаляя дыханием и так всегда горячую кожу. И Люк не знал, на этом стоит сосредоточиться или на том, чтобы вовремя углядеть подозрительные взгляды со стороны и оттолкнуть дядю. Оттолкнуть в критический момент, ради блага… Сейчас этого не хотелось. Совсем нет.       И вместо родственного поцелуя Люк ощутил, как Эймонд провел носом по его щеке, не случайно, не по-дружески — абсолютно точно, — но как иначе можно было назвать этот жест, Люк не представлял. Эймонд скользнул кончиком носа ниже, и вскоре юноша почувствовал то, что ожидал, но не то, что ожидал… Губы дяди все же коснулись его кожи, как и положено, но слишком интимно, слишком горячо. Поцеловали под челюстью. Нежно, трепетно, почти как святыню. И затем с бо́льшим нажимом повторили поцелуй.       Люцерис впился пальцами в плечи дяди, который склонился к нему, в строгости ему присущей держа руки за спиной, потому что его губы настаивали с новой силой. Эймонд скользнул поцелуем в сторону, и Люк, недолго думая, чуть запрокинул голову, чтобы облегчить движение… куда бы он там ни двигался. После этого Эймонд, посасывая кожу, переместился от места с выпирающим кадыком до другой стороны шеи, изводя племянника своей недосягаемостью, но такой доступностью. Люку пришлось, Люк был вынужден прильнуть к нему всем телом, чтобы дядя наконец был ближе, чтобы ему удобнее было… чтобы он там ни собирался делать. И в конце концов, когда руки его впились в гладкую кожу дублета на спине Эймонда, а он сам жался к дяде, получая отнюдь не приторно-любезные прикосновения к своей коже, Люцерис и думать забыл о том, что кто-то смотрит…       Люк встряхнул головой, отгоняя наваждение. Эту странную, дикую и желанную картинку перед глазами. Эймонд все ещё стоял в локте от него, с откровенным пренебрежением оглядывая, словно Люк был жабой, предложенной в качестве невесты. Это всего лишь краткий поцелуй в угоду древним традициям, показатель гостеприимности и признательности. Ну же, покончим с этим!       Эймонду казалось, что они так стояли бесконечно долго. Что его дурацкий братец уже давно лизнул своим перегаром щеку старшего сына Рейниры и отошёл подальше. И Эймонду пора было уже сделать шаг в сторону и тоже поприветствовать Джекейриса. Но перед этим то же самое нужно было проделать с Люком. Но этот поганец точно так же стоял как вкопанный и не собирался проявлять инициативу. Какие живописные гримасы отвращения тот ему корчил на его приветствие на тренировочной площадке — в их первую встречу спустя столько лет! Нахальный бастарденок. А тут гляди: робеет? Мамочка, вероятно, пристально наблюдает. И чего душой кривить: он и сам при матери мало какие чувства мог проявлять.       Всё-таки бьющееся в такт гимна Семерым сердечко её было слабым. А у Эймонда не мало отвратительных, острых чувств было внутри, и приходилось подавлять. И к Люку, смиренно стоящему напротив, у него тоже было много чувств. Особенно сейчас нутро закипало сильнее обычного из-за абсолютно бессовестного бездействия того. Да, Эймонд был принимающим хозяином, но, пекло, коснуться Стронга первым было не так легко.       Эймонд привык, что они всегда на расстоянии, почтительно-пренебрежительном расстоянии, с которого безопасно было разбрасываться едкими словами и гневными взглядами буравить. И чтобы ненароком не запачкаться врождённым проклятием люцерисовой крови. Эймонд не был суеверным и магическим мышлением не обладал — эта мысль скорее была своеобразной формой выражения отвращения к его происхождению. Мыслью, которой он упивался, пока не найдя подходящего момента, чтобы озвучить её племяннику.       Эймонд прекрасно помнил, что в тот день, когда они находились ближе всего друг к другу, между ними сверкнуло лезвие ножа, вскинутое мелкой бешеной ручонкой. И в этот раз Эймонд чего-то опасался, глубоко на подсознании держа в голове, каким диким мог быть Люк. Пусть он вырос, изменился внешне, возможно, десять раз переписал свою личность за это время… Таргариену четко виделся прежний необузданный огонь в глазах племянника и это неприкрытое ощущение вседозволенности.       Но он все же, медленно уложив ладони на плечи Стронга, приблизился к его лицу и склонился совсем немного — бастард нехило вымахал и почти догнал — и едва коснулся теплой кожи щеки, подавляя рвотные позывы. Как вдруг почувствовал, что Люк повернул голову и цапнул его за мочку уха. И вопреки всем предложениям голоса разума об адекватной реакции на такое, Эймонд не отпрянул. Не отпрыгнул, не убежал, вопя в наигранном ужасе, демонстративно промывая «рану» из чаши с водой, во всеуслышание заявляя наконец о своем страхе «заразиться» грязной кровью сильных мальчиков.       И Эймонд даже не выпрямился, чтобы окинуть презрительным взглядом, дабы продемонстрировать, насколько он собран и хладнокровен в любой из возможных ситуаций. Эймонд замер в ожидании, остался стоять, влажно мазнув дыханием о чужую кожу, пока Люк, держа руки строго по бокам, совсем не сдержанно и не отрешённо предавался… какому бы то ни было акту. Вылизывая его шею, втягивая ртом кожу, покусывая, двигаясь от скулы ниже, к кромке челюсти, к вороту дублета.       Месть это была или ещё что, но Таргариен не хотел, чтобы племянник останавливался. Это нужно было сделать, необходимо было отпрянуть, Эймонд почти физически ощущал взгляды матери на своей спине, расходящиеся жгучими хлыстами, но он не мог, не мог… Эймонд практически чуть не начал молиться, чтобы обстановка вокруг и все эти люди — оказались сном. Чтобы не пришлось даже думать о том, что придется прервать Люка, так правильно и естественно оседающего горячими пятнами на его мраморной коже. И в последствии не стоять, краснея, в попытках объяснить, что это было.       А что это было? Даже когда Люк размеренными поцелуями двинулся от шеи выше, переместился ближе ко рту, поднял его лицо к своему и уже в нетерпении стукнулся зубами о его зубы, Эймонд не нашел ответа. И пока племянник настойчиво проникал внутрь, ласкал своим влажным языком кромку зубов и снова кусал, но уже губы, то не давал забыть о том самом огне, что Эймонд наблюдал в его глазах какое-то — а какое? — время назад. О том же огне, что теперь бесстыдно разгорался за ребрами Эймонда, плавя внутренности, стекая горячим воском к низу живота.       Моргнув, Эймонд понял, что снова смотрит в эти самые глаза, валирийскими демонами полнящимися. Всматривается не в рассыпающиеся мириады звёзд под веками, пока нетерпеливо впивается в чужие губы, дышит не в изгиб плеча племянника, постыдно дрожа от нетерпения… И во рту его ни капли жаркой влажности. Тот иссох вовсе. Люк напротив и все ещё хмур и притворно робок.       — Вы долго так будете стоять? — раздался сбоку недоуменный с каплей усмешки голос Эйгона. Боковым зрением здорового глаза Эймонд мог видеть, что тот стоял напротив Джейса, сделав уже несколько шагов от него, вероятно, давно одарив добрым приветствием. Эймонд понял, что прошло лишь мгновение. И был рад и несчастен одновременно.       — Эймонд, милый, — уложенной на плечо руки матери было достаточно для убеждения.       Но Люку требовалось, видимо, больше, чтобы убедить в необходимости соблюдения данной традиции. Надо было уговаривать, как какую-то невинную деву перед обязательной брачной ночью с женихом. И Эймонд с завистью, косясь, наблюдал, как губы Рейниры касались скулы и виска сына, пока она обрамляла руками его лицо. Они отошли на несколько шагов, но нежный её шепот, путавшийся в вихрах его кудрей, был прекрасно слышен.       «Пожалуйста, сынок, один вечер.»       «Только один поцелуй.»       Два на самом деле. Эймонд поочередно мазнул уголком рта по обеим щекам, даже не смея касаться племянника руками. Тот тоже не горел желанием, по всей видимости. И между ними и так было меньше локтя, так что, кажется, это достаточно вежливо и великодушно… То, что он так близко приблизился к отродью своей сестрицы.       Эйгон, впрочем, как всегда, ещё и порядком захмелев до начала ужина, не сдерживался нисколько. И, когда они поменялись с братом местами, тот схватил лицо Люка и резво шлёпнул губами в щеки, одну за другой. Эймонд, склоняясь к щекам Джекейриса, проклинал темноту слепой зоны, за которой не мог видеть, что происходит сбоку.       Традиция была соблюдена. Эймонд, испытав слишком большой стресс за несколько последних мгновений, совсем позабыл о второй части приветствия и собирался двинуться к столу, как Эйгон одернул его за плечо. Их взгляды упали к поднесенному слугами подносе с хлебами. На самом деле с несколькими булочками, украшенными семенем подсолнуха. Огромные буханки ни к чему было переводить на эту формальность.       Осталось «преломить хлеб». Будто они не сделают этого за ужином, будто… Но да, таковы были порядки: продемонстрировать гостям благие намерения относительно грядущего пира; заверить, что ни кроха пищи на столе не отравлена, убедить их в полной безопасности. И пусть теперь эти ритуалы не имели такого большого значения, как в старые времена, однако, Эймонд отчего-то подумал, что учитывая сложные отношения между их семьями — в составе одной большой и разрозненной — нужно быть начеку. Мало ли — а кому-то и взбредёт мысль, как минимум, подлить в еду касторовое масло, чтобы расслабить сжатые в неприязни мышцы… и не только их. Или что похуже — семенами клещевины пищу сдобрить.       Эймонд не стал долго тянуть в этот раз и, схватив ещё теплый батончик непривлекательного серого цвета, тут же двинулся к Джейсу — теперь они решили пойти в обратном порядке. Люк коротко, но часто косился на дядю, пока Эйгон скрупулёзно и слишком увлеченно делил хлеб в руках на кусочки, выбирая самый подходящий. Да, кажется, ему уже было в самый раз пойти проспаться, немало он выпил «для храбрости», а впереди ожидал целый вечер.       Когда Эйгон беспардонно ткнул ему в губы кусочком, Люку пришлось перевести на него взгляд и принять «дар». Затем он сам начал выбирать из кусков, разложенных на ладони Эйгона, но сосредоточиться не получалось. Почему-то, продолжая смачивать слюной пищу во рту, Люк не переставал думать о том, что эта часть ощущается гораздо интимнее, чем даже поцелуи. Его рот — подвластная ему территория, его острый язык — броня, его улыбка — оружие, сухость внутри от волнения — страшная тайна. И у Эймонда будет доступ к этому всему, такому личному, пусть даже на один краткий миг.       Люк по итогу отломил от целой половинки в другой руке дяди (её Эйгон, к счастью, не успел изорвать на части) и, кривясь от такого выпада Таргариена, уложил ему крошку на вульгарно высунутый язык. Хотя бы так — трогать не пришлось.       И когда напротив него встал Эймонд, все мысли в голове улетучились так далеко, что их гул было даже не услышать, обрывки фраз кричащего здравого смысла тоже. Люцерис не мог отвести взгляда, хотя прекрасно понимал, что желательно смотреть на хлеб в руках родственника. Внимательно следить, не вотрет ли он в мякоть касторовое масло, любой другой яд… Неважно. Юноша все равно не мог оторваться, с содроганием ожидая, когда в поле его зрения возникнет рука дяди с предложенным «причастием», обозначая отсутствие дурных намерений.       И Люк приоткрыл губы, нечаянно влажно чмокнув, — только что во рту было сухо, как в пустыне, что за пекло! — уронив наконец взгляд на предложенную пищу. Дядя, конечно, не скрывая брезгливость на лице, поднес хлеб к его губам и мягко протолкнул. Мякиш как-то быстро юркнул внутрь — возможно, Люк помог ему, притянув языком — и указательный и средний пальцы Эймонда коснулись липкой влажности. И они почему-то крайне медленно двинулись назад, скользя по внутренней части, двигаясь к сухой и потрескавшейся губе снаружи.       И, будто посчитав это каким-то сигналом, Люцерис одномоментно принял решение, что лизнуть пальцы Эймонда было хорошей идеей. Абсолютно не превращающей и так неловкое действо в крайне смущающее. До пылающих щек, до мелкой дрожи по позвоночнику, до ещё большего слюноотделения и до округлившегося сиреневого глаза и вскинутой белесой брови. До поспешно, словно в страхе опущенной руки. В страхе, может быть даже не перед матерью и не перед Семерыми, но перед тем, что этот быстро скользнувший по холодным подушечкам пальцев язык мог предложить ещё.       Эймонд не был уверен, что Люк не сделал это нечаянно, в попытках протолкнуть хлеб в горло. Но это точно не было тем, чего бы Эймонду так хотелось… Люцерис либо случайно мазнул, либо намеренно — поиздеваться да и только. Может, прочёл мысли о том, как Таргариен боится заразиться, может, увидел эту брезгливость во взгляде. Во взгляде глаза, который он считал крайне не выразительным, так что чувствовал, что все его мысли и чувства в сохранности. Были все же плюсы в том, что он одноглазый. При участии второго никак не удалось бы скрыть то, как шалость Люка подействовала на него. То, как такими же липкими мурашками плотно облепило некоторые части его тела.       Эймонд решил больше не рисковать. И, уложив вторую половину хлеба в руку племянника, мягко взял её в свои и поднес к лицу. Да, так тоже можно было — вкусить собственный хлеб из рук гостя, к тому же, максимально доверительно раскрывая свое незащищённое лицо. Эймонд откусил краем зубов лишь крошку, обеими руками держа запястье племянника, словно тот не бастардом был, а давно утерянной священной реликвией. И он сейчас — открыл её заново, явил миру, но не желал делиться.       И когда все это нелепое представление можно было окончить, парень ощутил на себе грозный взгляд матери, которая, вероятно, требовала «вкусить» достаточно. Или, возможно, ему просто показалось, и никто на самом деле не следил за тем, сколько он отщипнул. Но Эймонд почему-то вновь потянулся к хлебу, чтобы прикусить побольше. И так нечаянно и нелепо задел губами пальцы, держащие подаяние у самого края. Люцерис вздрогнул, это было ощутимо.       И Эймонд повторил: притягивая чужую руку и склонив голову чуть в бок, он снова попытался ухватить неудобной формы батончик, но снова почти невесомо прошелся губами по указательному пальцу. И затем уже точно осознанно мазнул кончиком языка вниз по каждому из них, почувствовав соленый вкус хлеба, меж фаланг белеющего оставшей на корочке мукой. Поднял взгляд, не отнимая горячего дыхания от руки. И тогда Люцерис ослабил хватку на половинке хлебного полешка и, перебирая пальцами, прошёлся по губам Эймонда, словно на пробу, задевая и мимолётно проникая внутрь.       Люк не хотел отодвигать пальцы подальше от края мякиша, Люк специально препятствовал, это точно, Люк сам виноват. Но почему Эймонд делал то, что делал, он не понимал. Мог бы двинуть руку бастарда ниже, освободив место для укуса, но вместо этого сделал иначе. Сильно иначе. И Люк затем запоздало — весьма и весьма — оттянул руку. Эймонд с досадой сомкнул губы, наконец отпряв.       Выпрямляясь и облизывая губы, Эймонд моргнул. И понял, что стоит прямо. Все это время стоял. Держа в руках руку Люка с хлебом, роняя рассеянный взгляд вниз.        — Эймонд, — обманчивой мягкостью в голосе настояла Алисент.       Он только надеялся, что в таком положении не замер на подозрительное количество времени. Эймонд встретил недоуменный, почти жалостливый взгляд племянника, а затем поспешно поднес его руку к лицу и откусил остывший хлеб.       Он определенно точно сошел с ума. И с этим безумием остался наедине, все так же держа ладони в воздухе, словно ещё было чью руку придерживать, пока все радостной болтливой толпой наконец двинулись к столу. Для них все закончилось: соблюдены все формальности, осталось поесть вместе ради приличия, не подавиться, произнося тосты за здравие друг друга, и разойтись по комнатам.       Но для Эймонда все только начиналось. Ему со всеми пережитым — не пережитым — оставаться на ночь. С этими буйными мыслями и самобичеванием. И слава богам, конечно, что никто не мог прознать про его тайные желания сегодня, слава богам, что дурные видения в его, кажется, больном разуме никто не мог видеть. Досадно только, что все попытки держаться статно и уверенно провалились — племянник явно заметил растерянность на его лице. Люк смотрел с таким насмешливым сочувствием — унизительно.       Но Люк… Лизнул ли Люк его в действительности? Да, определенно. Унизить его таким способом он бы не упустил шанс. Когда ещё их руки и губы оказались бы так близко друг другу. Когда бы ещё обволакивающим теплом Люк дотронулся до его холодных бледных пальцев. И то, что Эймонда это ничуть не унизило, а наоборот — слава богам, никто не знает. Как и сам Люк.       Люк, со странной игривой улыбкой на лице обернувшийся, пока вся семья, не замечая отсутствия Эймонда, поднималась на возвышенность зала к столу. Люк, который шел вперед, не смотря под ноги, но смотря на дядю через плечо. И Эймонд замер всем существом, вызывая во внутреннем взоре воспоминание о его притворно заботливом выражении лица. Эймонд не понимал, как это мог быть один и тот же человек. Но начинал подозревать, что совершено неверно истолковал «жалостливое» лицо племянника мгновения назад. Когда он сам стоял и, по общему мнению, брезговал укусить хлеб из грязных рук бастарда, на самом деле страстно желая окунуться с головой в его проклятье… или что он там мог предложить.