Шёпот

      Сейчас мне уже тридцать девять лет, и история эта до того истёрлась в моём сознании, что перестала быть частью моей души. Так и надо. Но иногда, обращая свой взгляд в прошлое, я так и вижу полные страха глаза и после — силуэт весь, её, убегающую под редкими лучами рассветного солнца, которое и дальше заливало всё помещение, где уже никого не было.       Впервые я её увидел двенадцатилетней девочкой, когда был в возрасте, приближающемуся к третьему десятку. Она заинтересованно и очень осторожно подходила к иконам, будто боясь потревожить тех, кто наблюдает за ней потускневшей краской глаз. Мне было приятно смотреть на неё: обычно дети или балуются, бегают, или смирно ходят за родителями, или вовсе сидят на скамье, изучая свои руки и пол, но она словно становилась частью этого священного места. Я стоял в углу, так положено, чтобы прихожане могли поговорить, обратиться за советом, и вот она тоже подошла и посмотрела на меня снизу изумлённо, как если бы совсем не ожидала наткнуться на меня, хотя видела, куда идёт. Я улыбнулся ей и подал руку, но она смутилась и убежала. Странно, подумал я, однако это ребёнок, может быть, она всего навсего не привыкла к вниманию взрослых. Тогда я ещё удивился, как незаметно она ушла. С родителями? Одна?       Иногда мы встречались на службах. Я узнал позже, что она жила рядом с нашей церковью, что у неё были только бабушка и дедушка, и это они показали ей путь к Богу, но ходить уже им было сложно, поэтому, когда дедушка заболел, то она приходила и незаметно молилась сама, как её научили дома. Может, и не знала слов молитвы, но то, что шептала, было от сердца, и это главное.

***

      Долго я её не видел. Всё шло по-старому уже года три. И вот однажды я зашёл утром в церковь. Солнце пробивалось сквозь створки окон, было слишком рано, и людей обычно в такое время не было, поэтому я был удивлён тому, что в ещё малоосвещённом помещении слышался чей-то скорый шёпот, как будто им хотели приглушить и страшные мысли, и даже остановить плач. Я вгляделся. Девочка, та самая, которую я видел несколько раз ранее (я узнал её по тому, как она, даже отдавая себя молитве, а не этому миру, сохраняет себя, по эмоциональности и хрупкой фигуре), стояла на коленях почти в центре, склонила голову и почти плакала о чём-то, ведомом только ей. Я сразу проникся, но решил не мешать. Когда она встала и тихонько пошла к выходу, будто её здесь и не было, я остановил её. Она ещё была потеряна, мне показалось, что она испугалась меня. Возможно, от неожиданности, подумал я и предложил присесть. — Что тебя так встревожило, дитя моё? Она молча смотрела в пол. — Расскажи, станет легче, если поделишься горем. Ничего не стыдно перед Богом, когда ты знаешь, в чём провинился. Он простит. — Не простит, — ответила она тихо и будто окаменела, чтобы чувствовать ещё меньше. — Как, — спрашиваю я. — Бог всё прощает. Он милостив. — Не ко мне. Я не знал, как подступиться, поэтому ждал. — Страшно мне. Неспокойно, батюшка. — Согрешила ль ты? Почему ты молчишь? О чём ты думаешь? — Нет у меня в мыслях Бога. — Как же нет? Ты молишься, ты обращаешь к Нему свои слова, и идут они от сердца. Или не прав я? Что же в мыслях у тебя? Она встревоженно подняла глаза и сжала руками широкую юбку, только губами сложив «Вы». Этот взгляд мне сказал ещё больше. Жалко её. От такого не спасёшь, если человек сам не захочет. Не просто благодарность, больше, чем общечеловеческая любовь. Что ей ответить? Её глаза наполнились слезами. Тогда я взял её за руку и сжал крепко. Видимо, по девичей чувственности, которую она не сумела сдержать, она обняла меня, а я даже не знал, как высвободиться из этих объятий. Она часто дышала (будучи невысокой, она обжигала мне шею своим горячим дыханием), и через одежду можно было чувствовать, как сильно билось её сердце. Но через несколько секунд она отстранилась, посмотрела на меня со страхом и тут же убежала.       Наверное, она уехала после. Или просто не ходила в эту церковь — боялась. Она была так молода и не сумела понять и удержать порывы своей мятежной юной души, а я… я не мог дать ей ничего, кроме своего Бога.