Перемены
24 мая 2026 г., 09:38
-Ara. Aran kanen.
Первый эмиссар Сиродила равнодушно обвел всех взглядом и фыркнул. Собравшиеся агенты и послы едва слышно зашепотали, переговариваясь скорее жестами и многозначительными взглядами, чем словами. Мейаран молча оглядел присутствующих и вздохнул, остановившись на Нерамо. Первый эмиссар Морилькар, Морской змей – как его называли за спиной, оказался гораздо более старым, чем казалось меру до этого. На светлой, почти по-человечески бледной коже залегли глубокие морщины, а когда-то черные волосы блестели от седины. То, что в роду у него бывали маормеры, видно было невооружённым взглядом: Мейаран знал, что Нерамо из рода не менее древнего и не менее знатного, чем был королевский род Альдмери, но корни его уходили далеко не в родовые гробницы Саммерсета. Удивительно, как вообще ему удалось добраться до своего места в свете чисток и блюдения «purathas litha». Не менее удивительным было и то, что он сам еще несколько лет назад был праксилархом Крови, проверяя каждого поступающего на должность эмиссара.
Шея неприятно ныла. «На погоду», - невесло подумал про себя мер, осторожно размявшись; Лин подарила ему возможность предсказывать дождь на ближайшие двадцать лет. Ему нужно было догадаться, что оставлять ее один на один с допрашиваемым было нельзя, однако добытая ею информация оказалась важнее его жизни, и первым делом он доложил ее Морилькару. В конце-концов, никто и не ожидал, что безымянный пленник окажется таким полезным. Однако выговор за смерть Мейаран все-таки получил. Да еще от кого – лично от Первого эмиссара Сиродила, обличившего его в некомпетентности перед всеми собравшимися часом ранее; про себя мер испытал до смешного абсурдную гордость: надо же, каким он стал важным, раз его отчитывал сам Морилькар на военном совете. Однако при воспоминании о том, как смотрела на него Лин в кабинете Мрачного замка, внутри у него тут же все сжалось. Нет, он просто не мог на нее злиться.
Он готов был привести ей с десяток таких пленников, лишь бы ей стало легче.
-Na moro eme vala le cira, seta eni mor-faithen an seldar Cyrodiil, cerum Morilcar? – смело отозвался кто-то из присутствующих; Мейаран прищурился, разглядывая дерзкого молодого архонта – тот был моложе его самого. Первый эмиссар взглянул на него так, будто увидел лошадиную кучу. Внезапно мера прошило с ног до головы – не от заживающих ран, а от того, кто сидел по правую руку от высказавшегося.
«Ну конечно, кто бы мог подумать», - кисло подумал про себя он, сделав вид, что смотрит в окно. Она тоже видела его.
Если заводить себе врагов, так сразу же смертельных. Бывший первый эмиссар Скайрима Эленвенн тоже делала вид, что увлечена безвкусными нордскими гобеленами на противоположной стене. Мейаран с самого начала был против ее плана столкнуть лоб в лоб имперцев и взращенных на ненависти Братьев Бури, дав Ульфрику мнимую власть, за что и поплатился, оказавшись в застенках Мрачного замка. Однако поплатилась и она, лишившись всех должностей на Трибунале, на котором он выступал свидетелем, и получив запрет на въезд на Острова на десять лет. Если первое она бы как-нибудь смогла пережить, то второе простить ему уже не могла: Мейаран знал, что в Алиноре у нее осталась малолетняя дочь. Зная нрав альтмерки, он был почти рад, что отбывал в Сиродил, получив личное разрешение и перевод от самого Первого эмиссара. Если только его догадка подтвердится…
Нерамо снова фыркнул. Кажется, он не привык к должности оратора.
-Ara. Vala ve serio, le nedim Cyrodiil acceptan talmor-an seten? Na — ve mor dwen quam vesha se, tala eres. Cyrodiil nes eni, i le nedim garen inen. Septim-bastard, niesa Titus Mede, eni qu nâ bondan talmor – qui volen. Nos pos an kontin fragil to pressa le nedim. Basta martal-dictatura; ora politan i skath laboren. Aran-kano cira nos; soli cosa ve vala veran, Archon. Eme narn utilan le cira.
Зал наполнится апплодисментами. Мейаран тяжело вздохнул. Мир ждут перемены.
И его они тоже коснутся.
***
Бесконечная дорога утомляла. Лин раздражённо дернула головой и попыталась устроиться поудобнее, упершись макушкой в остов повозки: на каждом ухабе та подпрыгивала и рикошетом отдавалась в ее мозгах. Даже Нарилиус, не перестававший болтать с самого первого мгновения, как они отъехали от Солитьюда, умолк, свернувшись калачиком на шкурах: повозка была накрыта пропитанной парусиной и услана ими до самой крыши. Талморец молча сидел напротив. Лин не говорила с ним без необходимости. По правде, даже и при необходимости она бы не проронила ни слова, если бы не брат. Откинув полог на самую малость – чтобы в очередной раз посмотреть на окрестности, девушка зажмурилась с непривычки от ослепительно яркого зимнего солнца, отражавшегося от снега. Проморгавшись, она оглядела обочину и разочарованно выдохнула: кругом был один лес. Как и вчера. Как и неделю назад. Эта дорога ее доконает. Резко повоздка затормозила. Лин выругалась и схватилась за скамью, съехав с той на добрую половину; Нарилиус проснулся и с сонным недоумением рассматривал все вокруг. Снаружи доносилось ржание лошадей и громкие крики – не на альтмерисе, на тамриэлике; судя по выражению лица Мейарана, что-то пошло не так. Их сопровождал небольшой отряд – вряд ли бандиты рискнули напасть на охраняемую повозку посреди дороги; к тому же, сам талморец, будучи магом, стоил как несколько таких отрядов. Однако девушке все равно стало не по себе. Невольно они коротко переглянулись. -Мы уже приехали?... – растерянно проговорил мальчишка и протер глаза руками, проводив мера, скрывшегося за пологом. Лин положила ему руку на плечо и помотала головой, присев поближе к краю, чтобы взглянуть на происходящее. Зевнув, Нарилиус было собрался перелезть через нее и сам выскочить из повозки, как она резко вернула его на место и отрезала: -Не лезь. Непонятно было, что больше сбило его с толку: тон девушки или то, что крики снаружи утихли. На самую малость отодвинув полог, она прищурилась и заглянула наружу; от ослепительной белизны снега стало больно глазам, и она заморгала и отвернулась, однако все же пересилила себя и стала всматриваться в просвет. Стало уже не на шутку не по себе – впереди них стоял патруль вооруженных до зубов имперских солдат. Дорога была перекрыта – еще дальше Лин разглядела стянутые поперек обозы, набитые мешками с песком; если верить талморцу, сегодня они должны были пройти мимо Хелгена и к ночи добраться до начала Бледного перевала. Нарилиус бесцеремонно влез ей на колени и вместе с ней уставился на улицу, следя за происходящим. Голоса не утихли окончательно, но разобрать в них ничего не представлялось возможным. Сердце пропустило удар, и девушка невольно отдернулась, когда Мейаран показался в поле зрения; выше любого солдата, он говорил с одним из них – кажется, командиром, судя по шлему с нелепым для Скайрима плюмажем, заложив руки за спиной в совершенно талморском жесте. Хоть его лицо и выглядела точно бесстрастная надменная маска, Лин почему-то знала, что он злится – что-то шло не по его безупречному талморскому плану. Разговор закончился, не успев начаться – мер отсалютовал имперцу и направился обратно к повозке: девушка тут же задернула полог обратно и скинула с коленей Нарилиуса: не хватало еще, чтобы талморец заметил, будто она следила за ним. Брат недовольно крякнул и всё-таки выскочил из кареты – она не успела его удержать; вслед мальчишке полетело ругательство, за которое тот точно получил бы затрещину. Недовольно фыркнув, Лин вылезла из повозки вслед за ним и едва не задохнулась от морозного воздуха, обжегшего легкие точно раскаленный дым от горна. Нарилиус уже щебетал рядом с талморцем, активно жестикулируя руками; тот молча слушал его и даже не предпринимал попыток его прервать – это насторожило больше прочего. Однако одного только вгляда на ходящие желваки на лице мера было достаточно, чтобы понять: случилось что-то серьёзное. Только когда мальчишка перевёл дыхание, он негромко произнёс: -В повозку. Не отходи от сестры. В голосе не было угрозы — лишь холодная, талморская расчётливость. Лин довелось уже достаточно долго пробыть с Мейараном, чтобы начать различать, когда в нем говорит альтмерская выправка. И сейчас этот тон не терпел возражений – это был самый настоящий военный приказ. Нарилиус хотел было запротестовать, но, взглянув на мера на одно лишь мгновение, тут же захлопнул рот и почти бегом вернулся к Лин; ей пришлось даже перехватить его за локоть, чтобы тот не врезался в колесо – с такой прытью рванул он от Мейрана. На секунду она обрадовалась про себя – наконец мальчишка увидел то, кем на самом деле являлся талморец. Он прошел мимо них и отдал несколько приказов на альтмерисе солдатам в их эскорте – кроме наемников, вместе с ними ехало трое эльфов, одним из которых был конопатый мальчик на побегушках, которого Лин по какой-то неясной ей причине успела возненавидеть. -Что происходит? — прошептал Нарилиус и вжал голову в плечи; девушка отметила про себя, что он даже не пытался храбриться – ситуация испугала его, и он этого совершенно не скрывал. -Не знаю, — так же тихо ответила Лин, переводя взгляд с их обоза на имперский пост и обратно. Все-таки, в стране продолжалась война, а лидера восстания все еще не поймали. Солдаты не переставали коситься на их эскорт так, словно вот-вот начнут резать всех подряд. Руки на рукоятях, щиты – чуть поданы вперёд, копья выстроены стеной. Выстрелить было достаточно одного нервного жеста. Лин внезапно словила на себе острый как лезвие ножа взгляд Мейарана и не смогла вздохнуть. Сердце пропустило удар. Она снова и снова возвращалась в темную, душную камеру, где он так же смотрел на нее, мысленно перебирая все ее внутренности. Этот приказ был гроче слов – дальше противостоять талморцу, оставаясь снаружи, у нее не было духу. Схватив брата за локоть, она скрылась за пологом повозки, отметив про себя то, как в ней было мало места и воздуха. То, что у нее не хватит сил тягаться с талморским инквизитором, было очевидно как белый день. Однако… Это пока.***
Снова дорога. Снова бесконечное ожидание. Мейаран молчал как дохлая рыба. Нарилиус клевал носом и дремал, устроившись на коленях у Лин; она бессмысленно смотрела в пустоту и перебирала его волосы: они ехали уже не просто долго, а слишком долго. Когда на улице стало темнеть, талморец запустил под потолок золотой светящийся шарик. Девушка еще раз порадовалась про себя – это ускользнуло от внимания спящего брата и не смягчило впечатление от дневного происшествия. -Сколько нам еще ехать? – не выдержала она и посмотрела на мера. Их глаза встретились. Лин призвала все свое мужество, чтобы не отвести взгляд. В нем больше не было ни выправки, ни холода – талморец выглядел обеспокоенным и уставшим. Как будто он был живым. Как будто перед ней – тот мер, который обнимал ее несколько месяцев тому назад. Отогнать наваждение стоило еще большего труда, чем постараться не отвернуться. -Сколько сможем, - он откинул голову назад и тяжело вздохнул. Проступивший на шее кадык нервно дёрнулся. Девушка неотрывно смотрела на темное пятно шрама, показавшееся из-под мехового воротника. -Ульфрика задержали на границе и везут в Хелген. От удивления она невольно поперхнулась воздухом и закашлялась. Предводителя повстанцев не могли поймать уже почти год – еще с начала самых первых стычек на границах Истмарка. Нарилиус беспокойно заерзал на ее коленях во сне, и Лин силой заставила себя дышать спокойнее и сесть ровно. -И что с того? – делано невозмутимо бросила она, упорно делая вид, что не замечает на себе пристального взгляда. Дыхание брата снова стало ровным. -Имперцы боятся его упустить, поэтому все подступы к городу перекрыты. Фолкрит тоже закрыл ворота после осады. Нам остается только один путь – через лес, - в животе неприятно ухнуло – зимой, в лесу… пусть их и сопровождал серьезный эскорт, стаю голодных волков или морозных пауков они вряд ли остановят. Сомнения у Лин были даже в силах талморца; каждая мысль все больше и больше усиливала ее беспокойство – невольно она принялась нервно кусать губы. Зря она побоялась обиды Нарилиуса, не отказавшись от поездки в Солитьюде: по крайней мере, их жизни были бы в большей безопасности в городе, чем в диких Джерольских горах. Подняв глаза, девушка оскалилась, видя озабоченное выражение на лице талморца и протянутую к ней руку. Прежде, чем он успел что-то сказать, она прошипела: -Отвали. Остаток пути до привала они провели в молчании.***
Даже если бы талморец захотел, лошади не смогли бы проскакать всю ночь по снегу и бурелому, не свернув ног – или шей. Привал решили устроить уже тогда, когда сама Лин дремала над братом, уронив голову на грудь; проснулась она от резкого торможения и выкриков на альтмерисе. Голос этот, кажется, будет сниться ей в кошмарах. Проснулся еще и Нарилиус, растерянно оглядывающийся вокруг; взяв его за руку, девушка с беспокойством для себя отметила то, какая она холодная. На попытку обернуть его меховой накидкой – последним, что Лин купила себе на вырученные с контрактов деньги – он ответил недовольным бурчанием и попыткой вылезти из порозки; однако только его пальцы коснулись завесы, впустив ледяной воздух, мальчишка отдернулся и сдался, кутаясь в лисью шубу. Проклятье, лучше бы Люцианна была наполовину нордкой. -М-мы п-п-приехали? – магический шарик все ещё парил под потолком, и им были видны лица друг друга; девушка отрицательно помотала головой и приобняла брата, делясь теплом – хотя по правде ей было ненамного теплее, чем ему. Без меха на плечах она точно замерзнет уже через несколько минут. Что-то было не так. Внезапно на лице Нарилиуса промелькнула целая вереница эмоций: он вдохнул воздух ртом точно рыба, выброшенная на берег, и зажмурился. Лин сильнее сжала его руку. -Мне снилась мама, -Это… это все я виноват. Я должен был… - он начал давиться слезами, и она крепко прижала его к себе, прижавшись щекой к макушке. Шарик под потолком дернулся и стал тусклее – на стенах заплясали тени. -Малыш, малыш, тише, это не твоя вина, это… - в горле застряли страшные, но правдивые слова «моя вина», произнести которые у нее не оказалось ни сил, ни духу; она зажмурилась, чувствуя, как становится тяжело сдержать вслхип, и начала раскачиваться туда-сюда, успокаивая брата как маленького. -Ты ничего не был должен, ты понял меня? Никто не мог заставить ее, кроме нее самой, - ответом послужил слабый вой, спрятанный у нее на груди; она гладила его по голове и шептала на ухо утешения, но сама ощущала, что вот-вот расплачется. Если бы в этот момент в повозку вернулся талморец, она бы убила его без раздумий, хоть бы зубами вцепившись ему в глотку. Жгучее, выедающее нутро осознание своей вины обрушилось тяжестью, от которой стало сложно дышать – будто кто-то сапогом наступил на грудь и безжалостно надавил. До боли прикусив щеку, Лин молча уставилась на стену, считая про себя; она терпеливо ждала, пока Нарилиус успокоится, прижимая его к себе. Ей нельзя было ни плакать, ни показывать собственную слабость – она понимала, что была единственной опорой в жизни мальчика. От напряжения на правой щеке неконтролируемо начал дёргаться мускул. -Я… я скучаю по ней, - она закрыла глаза и медленно выдохнула. Ее рука, гладящая его спину, дрогнула и остановилась на мгновение. Лин просидела с братом, пока тот не иссушил все слезы и не уснул. Сердце сжималось от боли – там, в Солитьюде, ему некому было выплакаться о смерти матери; при талморце он, как и она, наверняка не позволил бы себе ни слез, ни скорби. Волосы у него были жесткие как проволока, а еще – отросшие сверх всякой меры. «Нужно отвести его к цирюльнику в Имперском городе», - думала про себя Лин, задумчиво пропуская жёсткие пряди между пальцами. В голове всплыло непрошеное воспоминание о мягких золотистых волосах талморца, которых она касалась, когда они в первый и последний раз были вместе. Она отбросила наваждение точно мусор, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы. Магический шарик под потолком практически окончательно погас, погрузив повозку в полумрак. Осторожно высвободившись из-под Нарилиуса, девушка уложила его на меха, подложив под голову плащ. Тот даже не проснулся – так сильно вымотала его истерика и дорога. Ее стараниями из вороха шкур и покрывал остался виднеться только нос мальчишки; задержавшись на мгновение, она нависла над ним и прислушалась к его тихому дыханию. Прикоснуться к нему не решилась: уперлась рукой слева от головы и замерла. Оставлять брата одного ужасно не хотелось, однако больше, чем это, ее волновало то, как бы его не разбудить. Воздух на улице был таким холодным, что у Лин перехватило дыхание. Их повозка осталась стоять чуть поотдаль от общего сборища напротив другой – поменьше; между ними разожгли большой общий костер. Талморцы и наемники из эскорта облепили его как мотыльки – фонарь; Мейарана среди них нигде не было видно. Никто и не обратил внимание на Лин, тенью скользнувшей за повозку. Почти бегом она дошла до ближайших зарослей снежноягодника и скрылась за ними; свет от костра уже не проникал сюда, а свет луны отсекали могучие сосновые кроны, сомкнувшиеся над головой. Стало тихо. Голоса, ржание лошадей и треск костра остались далеко позади; звуки зимнего ночного леса были не громче вдоха. Про себя девушка надеялась, что дикие звери здесь не дошли до той степени голодного отчаяния, чтобы подходить к людям, утратив страх огня; из оружия на ней остался карманный нож да кинжал в сапоге – эту привычку она не утратит никогда, но они бесполезны против зубов, когтей и лап. Звук собственного дыхания стал оглушительным. С каждым выдохом изо рта вырывалось густое облако пара; щеки, нос и руки уже горели от мороза. Упёршись ладонями в дерево, Лин понурила голову и зажмурилась, наконец-то позволив себе вдохнуть и выдохнуть так, как нельзя было в повозке. Кора была холодной и шершавой на ощупь. Одна, две… Слезы покатились из глаз крупным, горячим градом, падая на снег. Она плакала тихо, почти беззвучно – так, чтобы только ночной лес слышал ее всхлипы. Все накопившееся за последние месяцы нашло путь наружу – так Лин плакала в последний раз, кажется, давным-давно в детстве, возможно даже, когда оказалась в приюте. Думать о Люцианне было слишком мучительно – каждый раз, когда в мыслях всплывал ее образ, становилось невыносимо – от болезненных спазмов в груди было невозможно вдохнуть. Десять лет назад она звала ее матерью в последний раз. Воды утекло настолько много, что девушке казалось, будто ей уже все равно – рано или поздно Люцианна бы все равно нашла свой конец в скуме, однако когда это действительно случилось, в груди будто появилась ноющая, зияющая дыра. Отрицать очевидное было бессмысленно – вместе с той женщиной, которая вызывала у нее только раздражение и жалость в последние годы, умерла и ее мать. Не позволив себе большего, Лин уперлась лбом в кору и тихонько завыла. Снег позади слегка хрустнул. Она обернулась резко, с шипением и кинжалом в руке. Дерево, защищавшее спину, так предательски отрезало путь к отступлению – у Лин не было секунды промедления, чтобы обогнуть его и сбежать. Как только взгляд ее сфокусировался, она резким движением вытерла слёзы и покрепче перехватила кинжал, выставив его перед собой. Мейаран выглядел растерянным. -Уйди, - первой нарушила молчание девушка, утерев нос. От слез ее голос прозвучал хрипло и тихо. Холодный ветер тысячами игл впился в лицо, охладив влажную кожу. -Убирайся! – еще громче повторила она, встав в защитную стойку. Он медленно, точно перед ним была вовсе не Лин, а дикое животное, сделал шаг вперед, выставив вперед пустые ладони. -Здесь бродят волки. Тебе не следует оставаться одной, - на следующий шаг вперёд она ответила оскалом, перехватив кинжал так, чтобы его метнуть. Хотя это и было бесполезно – между ними были всего лишь жалкие полтора метра, стоять и ждать, пока она снова попадет в силки, Лин не собиралась; мер сделал вид, будто не заметил. Она прислушалась к своим ощущениям. Колдовства не было. Неужели он был так уверен в том, что она не сможет причинить ему никакого вреда? -Пойдем со мной, Лин. Ты замерзла. -Катись отсюда, - после его слов она действительно ощутила, как же сильно у нее болят покрасневшие от холода руки и щёки. В Обливион – как только он оставит ее, она зажжет костер. Мейаран сократил расстояние между ними до ничтожного метра, и девушка всерьез замахнулась. -Не шагу больше! Еще минуту она остервенело боролась с ним, толкая его в грудь и молотя по ней кулаками. Кинжал, который она держала в руке минутой назад, упал куда-то на снег; сил – и духу, вонзить его талморцу в сердце, не было. Прямо как тогда – в камере. Ударив его в последний раз, Лин уронила руки и выругалась, упершись спиной в дерево. Слезы продолжали литься из глаз нескончаемым потоком, не подвластные ни холоду, ни гордости. Мейаран продолжил стоять как болван, оставив между ними расстояние в один жалкий шаг. -Она умерла из-за тебя, - тихо проговорила девушка, глядя куда-то сквозь него – в бескрайнюю черноту зимнего леса. Подул ветер, и с заснеженных крон полетели мелкие, колючие снежинки. Она могла бы убить его на месте: у нее был второй кинжал, он не сопротивоялся… В голове колоколом звенела мысль: его смерть не вернет Люцианну. Лин было горько, больно и обидно от собственного бессилия. Во взгляде мера читалось недоумение. -Если бы я убила тебя в той камере, Люцианна была бы жива. -Я не понимаю. Он поднял руку – между ее плечом и его ладонью остались жалкие сантиметры. -А здесь нечего понимать, - повысила голос Лин. Она попыталась оттолкнуть талморца, чтобы броситься от него прочь, но уперлась ладонями в его грудь точно в каменную стену. Ткань шерстяного мундира оказалась жесткой и холодной, словно под ними не было ничего живого. От удара он даже не пошатнулся, хотя девушка и не вложила в тот много силы. -Пусти, - их глаза встретились. Лицо мера покраснело от холода так же сильно, как ее собственное; снежинки падали и сразу же таяли на золотой коже. -Я бы отдала все на свете, чтобы мы никогда не встречались… или чтобы у меня хватило сил убить тебя, - путей к отступлению у нее не было, равно как и сил сопротивляться: Мейаран обхватил ее руками, скрыв от холодного леса. Лин осталась стоять точно застывшая статуя. -Скотина. «Ненавижу тебя», - тут же пронеслось в голове. Слова застряли в горле на выдохе. Стало теплее.
