Квартира на Рэбл-стрит

      Сапоги болтались на её тощих ногах и грозили свалиться. Именно поэтому Марта обмотала голенища ремнями и затянула покрепче — теперь она могла бегать быстро.       В спину её ударил окрик, и Марта знала, что оглядываться нельзя. Нужно убежать подальше вперёд и затеряться среди улиц. Оскальзываясь, она расталкивала прохожих и старалась не вывалиться на проезжую часть. На повороте Марта ухватилась за водосточную трубу, нырнула под локоть женщины и успешно обогнала её.       — Ты что творишь, шпана? — возмутилась женщина, порываясь схватить Марту за шиворот, но та была куда быстрее и ловче.       Задыхаясь, Марта бросилась по скользкой узкой улочке, и с крыши на неё посыпались снег со льдом. Визгнув, она прикрыла голову одной рукой, а вторую ещё крепче прижала к куртке, за которой пряталась её сегодняшняя добыча. Где-то неподалёку, в соседнем районе и в совершенно противоположной стороне к той, куда сбежала Марта, находился Джек. Рядом с ним должны были быть остальные мальчишки. У всех них под куртками прятались щётки, щелочное мыло, несколько пузырьков йода и прочая бытовая мелочёвка. А у Марты — картонные коробки, полные стирального порошка. Потому что сегодня они грабанули мелкую лавку.       Перемахнув через пустовавшую дорогу, Марта бросилась к ограде с железной сеткой, задыхаясь от мороза и долгого бега. Внутри всё жгло. Судорожно нащупав место, где сетка отходила от столба, Марта рывком отодвинула её и нырнула внутрь, но зацепилась макушкой. Раздражённо зашипев, она дёрнулась вперёд, наощупь ухватилась за шапку, оставшуюся на железяке, и побежала дальше. Короткие чёрные волосы затрепыхались на ветру.       Чужой квартал закончился, теперь вокруг простирался обшарпанный Оквуд. Марта протиснулась между полуразрушенной стеной и пристройкой, куда уже никто не заходил — несло оттуда как от помойной ямы. Её сжало с двух сторон, коробки больно надавили на грудь и живот, врезавшись в тело острыми краями. Марта скривилась и рывками выбралась. Раньше она пролезала здесь без труда, а сейчас вот, не хотели пускать. Выросла что ли… Её немного пугало, что грудь и бёдра вдруг стали шире. Марта думала, что она всегда будет худой везде и юркой. А иначе как-то неудобно, она чувствовала, что собственное тело становится ей неприятным.       Минув неработающий гидрант, Марта запрыгнула в заброшенное здание через выломанное окно и позволила себе остановиться. Всё, здесь уж точно ловить не будут. Мелкие снежинки падали ей на макушку, щёки и плечи. И таяли, оставляя мокрые пятнышки.       — Ох… — хрипло выдохнула она, оперевшись на колени, и тут же схватилась за бока. Кололось ужасно.       Выносливости у Марты было едва-едва, и в этом Джек нередко её попрекал. «Ты ж сдохнешь так», — говорил он безо всякого сочувствия и был, в общем-то, прав. А ещё могли поймать. Марта не была уверена в силах продавцов, но вот если копы… А даваться ей никак было нельзя, её же тогда упекут надолго. Знакомиться с тюрьмами Марте не хотелось, вряд ли с приходом Осборна к власти там стало хорошо.       — Ладно, — сипло пробормотала она, когда дыхание выровнялось. — Полетели.       Здесь, в старых кварталах, покрывшихся плесенью, уже почти никто не жил. Марта не очень их любила: в таком безлюдном месте ей сразу делалось страшно и одиноко. Ладно ещё если с кем-то, но одной… Вокруг колодцами высились старые кирпичные заброшки, в их стены въелись пыль и грязь, по земле стелились старые газеты, на которых нельзя было ничего различить, и тряпьё с запахом гнили. И здесь часто бегали крысы, метя хвостами серую землю. А ещё, если крикнуть, голос будет эхом отдаваться от стен. Звучало жутко, особенно когда жестяные крыши выгибались под ветром и скрежетали.       Поэтому Марта и поспешила отсюда уйти. Придерживая сквозь куртку картонные коробки, порядком надоевшие, она пересекла грязную комнату. Внутри всё замело снегом, и запах зимы смешался с запахом дерьма и старья. Дыша ртом, Марта сцепила окоченевшие пальцы и стала вспоминать, какая дверь ей нужна. Кажется, вон та, светлая и обшарпанная. Порошок, как бы ни мешался, был нужен. Такая драгоценность, если так посмотреть, ещё и новый. Ещё и бесплатно. Марта подумала, что она молодец. Толкнув дверь ногой, она заглянула внутрь и поняла, что угадала верно.       За дверью, чудом не разобранной на дрова, пряталась каморка, сбоку в которой вниз тянулась лестница. Марта сбежала по ней в темноту и наощупь, держась за шершавую стенку, зашагала вперёд. Под ногами звенели старые бутылки. После поворота показалось окошко дневного света, и Марта вскочила на побитые ступени с отколотыми кусками. Раньше это был подвал, а вместо зиявшей дыры на уровне земли было красивое окошко. По крайней мере, так Марта предполагала, видя нечто похожее в богатых кварталах. Окошка уже давно не было, там даже рамы не осталось. Лишь дыра в стене, крошившейся с каждым годом, и остатки металлических опор. Стоя на полу, Марта спокойно могла выглянуть туда. Вытащив через низ куртки стиральный порошок, закинула коробки на улицу, а следом опёрлась руками на каменный край уничтоженного окна и запрыгнула сама. Варежек, красивых и пушистых у неё не было. Вместо них Марта таскала на руках перчатки, оставшиеся без пальцев, — стащила у какого-то рабочего, когда тот приходил в прачечную забирать вещи.       Джек с парнями вернулись раньше. Кажется, никто не побит и обошлось без потерь. Хотя у Гилла под глазом красовался тумак. Марта состроила грустное лицо и ласково похлопала мальчишку по щеке. Сама знала, как это неприятно, когда в лицо прилетает кулак.       Добычу сгрузили около печки и с прикинули, что до весны хватит уж точно.       — Ну круто, — подытожил Джек, шмыгнул носом и тут же утёр его длинным рукавом. — Ладно, скажу Сидни. Обрадуется так, что в рай попадёт.       И он довольно захихикал, потирая руки.       Марта уставилась и подумала, какое растерянное лицо было у продавщицы, когда они прибрали к рукам то, за что не хотели платить. Ну, как не хотели, не могли. Да и не так много всего они стибрили… Всего-то на сотню пенсов — это было меньше половины фунта стерлингов. Или чуть больше, Марта не очень глядела на цены. Обычно такие мысли приходили уже дома, когда весь мандраж сходил на нет. Когда тащишь, то думаешь — это немного, не обеднеют. Но для самой Марты сотня пенсов было делом невиданным. Подумать только, почти десяток шиллингов!       — Нормально, — просипел Майс, оттягивая карманы куртки. Он, тощий, был закутан в такую огромную и выглядел, как нахохлившийся птенец. — Чур первым я стираюсь.       Марта рассеянно кивнула. Хотя и ей было бы неплохо закинуть одёжку в ушат с тёплой водой и новым порошком. Но это успеется. Ей вдруг стало грустно за продавщицу. Та была молодой девушкой, тонкой, бледной и с наивным лицом. У таких разве можно красть?       — Эй, Джекки, — тихо позвала Марта, когда ребята стали разбредаться.       — А?       — А мы точно можем так делать?       Джек смёл мыло в одну горку и уставился на неё.       — Ну да. А чё?       — Да просто…       Марта неловко пожала плечом. Вдруг стало жарко, и она принялась стягивать куртку. Нет, конечно, они ничего плохого не сделали. Такова жизнь. Им же нужно мыло, а его на Рождество просто так не дарят, так что приходится самим как-то искать. А покупать в три раза дороже, чем оно стоит, это отвратно, поддерживать грёбаного Осборна и его мерзкие порядки. А продавать по таким ценам вообще преступление. Марта искренне сердилась на продавцов, которые смели выставлять такие ценники. Уроды они что ли? Не понимают, как тяжело заработать? Но та девушка, почти Мартина ровесница, едва ли не испугалась. И её стало… Жалко что ли. В тот миг, встретившись с ней взглядами, Марта почувствовала, как у неё замерло сердце. Нет-нет, это совершенно дурные мысли, она должна жить по хорошим порядкам, а не потакать буржуям. Но всё-таки ей было горько при мысли, что она может обидеть того, кто не виноват и даже защититься не сможет. А ларёк был совсем жалкий, там едва ли лилась большая прибыль.       — Мне просто кажется, что это… Ну, не очень хорошо, — пробормотала Марта, сползая на пол. — У них брать то есть. Они ведь тоже без денег…       — Кто тебе сказал? — сердито фыркнул Джек. — Выплюнь эти дурацкие слова. Ты что, дурней этих жалеешь?       — Нет, хватит, — нахмурилась Марта. — Я не дурней жалею, я…       Она умолкла, насупилась и судорожно вздохнула. Рама вдруг натяжно заскрипела, и окно распахнулось. Ветер ворвался внутрь, швырнув в тёплую комнату тысячи мелких снежинок и вой улицы. Марта вздрогнула и вскинула руки перед лицом, когда в него врезалось что-то колючее, а Джек закричал и бросился закрывать окно. С силой припечатав по раме плечом, он захлопнул её и понадёжней задвинул шпингалет. Всё мигом утихло. Джек осторожно убрал руки, кивнул и обернулся к Марте. А она почувствовала, как по щеке стекает что-то холодное. Коснулась пальцем, размазала и поняла — снег попал в глаза и растаял.       Джек тут же скривился и пересёк комнату, болтая руками. Длинные полы пальто волочились за ним.       — Ой, понятно всё, — проворчал он так и обхватил Марту за пояс, вроде как обнимая. Притом делая это так, будто ему очень не хочется, но он делает ей одолжение. — Не ной. Забей и всё. Зато постираемся сегодня.       Он похлопал Марту по спине. Джек был ниже её на голову, а ещё такой чумазый, что поделился с Мартиной кофтой сажей с носа и щёк. Это он так типа на благо общества воду экономил, хотя на самом деле просто не любил мыться. Марта тихо заскулила, положив подбородок на его бритую макушку. Но Джек тут же отлип от неё и стал толкать к выходу.       — Притащи снега. Вода нужна, — велел он очень важным тоном.       Марта покорно спустилась на первый этаж и запрягла этим малышню. Дети мигом насупились, но она дала им пару подзатыльников, как делала Бриттани, и недовольства прекратились. Правда, одна девчонка попыталась укусить её за палец, но Марта вывернулась, быстро сбежала на улицу и со спокойной душой отправилась к набережной Темзы. Там, среди блестящих витрин, мишуры, гирлянд и рождественских ёлок, готовились к праздникам, а вместе с тем убирались. Марта любила праздники, потому что тогда было легко наняться чистильщиком. Она умела подметать, мыть полы, стеллажи и окна, а ещё стала сильной, так что могла таскать полные вёдра воды и двигать шкафы. Наверное, вырасти Марта поменьше и не будь на дворе преддверие шестьдесят седьмого года, прогрессирующей современности, она бы подалась в трубочисты. А сейчас детей туда не брали, да и она не подходила.       Темнело. А снег утихомирился и почти перестал идти. На ходу застегнувшись, Марта вытащила из кармана чёрную вязаную шапку и натянула на голову. Ей не очень нравилось, что карманы дырявились и грозили разорваться совсем. Да и ткань во многих местах была прожжена или засалена прежним владельцем. Кто им был, Марта не знала, — куртку ей с распродажи притащила Джо. Сказала, что урвала за фунт с хвостом: договорилась. С тех ноябрьских пор, как похолодало, Марта и ходила в ней. И ближайшие годы планировала провести с этой же курткой. Она была жутко удобной, можно было натянуть на голову капюшон и завалиться спать прямо в переулке, в перерывах между работой.       Нарядные дети радостно глазели по сторонам, важно топая за руку со взрослыми, и держали в руках леденцы или пряники. Их имбирный запах долетал до Марты, и она пару раз задумывалась, не обчистить ли кого из ребятни. Глядишь, и гонора поубавиться, и не будут смотреть на неё так, будто она дикий зверь. Она ж не виновата, что обута не в такие красивые сапожки и одета не в нарядное платье. Но Марта была пока не слишком искусна, чтобы воровать на оживлённой улице. Ладно, перебьётся.       Мальчишки катали по мостовой обручи, подгоняя их палками, и задорно кричали. Из магазинов лился яркий праздничный свет и звучала красивая музыка. Марта плохо знала музыкантов, угадала лишь одну песню — про такую ужасную погоду снаружи, и такой тёплый камин внутри. И про то, чтобы снег шёл, не переставая, пока двое, про которых пелось, обнимаются, целуются и в принципе не хотят ничего, кроме друг друга. А пел знаменитый франт из Штатов — Фрэнк Синатра. Марта уже выучила его голос, который год подряд слыша в городе пластинки с его песнями. «Во мужик здоровский, — думала она, — столько поёт и так красиво. Богатый, наверное». И ей, честно сказать, нравилось его слушать. А ещё Марта видела конверты для пластинок (оттуда имя и узнала), и на них порой рисовали самого Синатру. Марта с некоторой застенчивостью думала, что он красивый, и разглядывала за широким стеклом витрины его улыбчивое чёрно-белое лицо, напечатанное на бархатистом картоне. Она даже пару песен выучила и порой тихонько насвистывала их. Не пела, потому что петь у неё получалось отвратительно.       Наверное, не разделяй их целый океан, Марта бы обязательно постаралась познакомиться с ним. Ну очень красивый, очень богатый дядя был. Перед сном Марта мечтала о счастливой жизни, в которой она бы знала его, называла ласково Фрэнки и вместе они бы много-много путешествовали. Он бы пел, а она бы ходила в красивых платьях и делала красивые причёски. Правда, он был, кажется, значительно старше её, но Марта об этом не задумывалась. Ей просто хотелось оказаться в том мире, в котором она никогда не была: красивом, богатом и блестящем. И как в песне про снег: и объятия, и поцелуи, и всё-всё. Об этом Марта, конечно, никому не говорила. Было стыдно признаться, что она думает о таком… Странном. У неё же есть семья, зачем ей певец из Штатов? Но нет-нет, а она всё равно возвращалась ночью к этим мыслям и представляла, как кто-то ласково гладит её по голове и целует руки. Приятно было до жути, но приходилось накрываться одеялом с головой, потому что Марта не ручалась за то, какое у неё было лицо.       — Пусть идёт, да, пусть идёт, — забормотала она, когда снова начался припев. — Снег, снег, снег…       Хотя снега, пожалуй, было на сегодня достаточно, и так придётся чистить дворы. Конец песни пришлось пропустить, потому что она пришла. Обив сапоги о порог, Марта стряхнула снег с шапки и плеч и заскочила внутрь через чёрный вход. Над дверью звякнули колокольчики. Оставалось всего ничего до Сочельника, посетителей завтра будет много, не протолкнуться. Поэтому сегодня ночью нужно выдраить всё до блеска. Только бы не заснуть, а Марта уже зевала. Ей бы кофе или чего подобного, но на такую роскошь денег не было.       Она стянула шапку, а следом и перчатки. Работать, работать… Ну, зато хозяева под Рождество раздобрели, обещали двойную оплату, если она сделает всё быстро и без халтуры. Марта привыкла убираться на совесть. Но всё-таки как славно было бы провести ночь не в компании швабры и тряпки, а с… С кем-то. У неё не было чёткого образа в голове, она даже примерно не знала. И не совсем понимала себя, у неё ведь были друзья. Джо вон, Сидни, Ру с Марго… Но нет. Они, конечно, чудесные. С простыми лицами, изрубленные мозолями и шрамами, грубые, как сама Марта, свойские, такие милые её сердцу ребята. Но почему-то её тянуло к чему-то иному. Это пугало.       Марта на миг замерла, пытаясь понять, чего хочет. Значит, человека, с которым она будет делить нечто особенное. Такого красивого человека, который будет смелый, умный и хороший. Марта будет восхищаться им и любить его. И чтобы вместе им было хорошо. И чтобы обниматься под снегопадом. Только без настоящих поцелуев, их Марта пока находила чем-то гадким и странным. Ей пока хватило бы простых объятий.

***

      Рождество подступало тихими морозными шагами. Это был совершенно обычный день, разве что колокольный звон доносился от дворца до самого Оквуда. Он врывался сюда, то ли пытаясь разбить безнадёгу, то ли позвать Святого Духа и сюда, чтобы тот поглядел на всё безобразие и смилостивился. Может, подкинул бы пару буханок свежего хлеба. Или окорок. Но это будет совсем уж чудо.       Марта взобралась на крышу и задумчиво глядела вниз, на маленьких людей, расчерчивавших дороги следами. Тонкие тёмные цепочки вились внизу, и Марта прослеживала за каждой взглядом так далеко, как могла. После работы она кое-как дошла домой по рассвету и отсыпалась часов десять. Уже спускался вечер. А вверх от Шордитча вилась строительная пыль — это рушились старинные здания.       Рушились они, конечно, не сами по себе: трущобы расчищали. Просто сносили старые кварталы, а людей переселяли в новые дома. Хотя домами это было трудно назвать — катакомбы, где приходилось ютиться сотне человек за раз. Ещё хуже, чем было до этого. До Оквуда, к счастью, Осборн грозил не добраться вовсе. Джо с сомнением говорила, что вряд ли у них хватит средств. Да и вряд ли на беспризорников кому-то захочется тратиться так много. Но Марта всё равно чувствовала, как тоскливо тянет душу.       — Гады, — пробормотала она, безрадостно слушая череду ударов.       В Шордитче было чёрное гетто. Марта уже знала, что они смелые. Но даже самым смелым не хватит сил бороться с Осборном. Тут нужна была не смелость, а что-то другое. Разве могут чёрные? Без разницы, чёрные, белые или те узкоглазые. Кто-то звал их чинками, иногда даже в лицо, но Марте было как-то жалко этих маленьких жёлтых людей, которые наверное и мир целиком не видели. Вот как их, живущих с такими смешными глазами-щёлочками, ещё и обзывать?       Крыша лязгнула, прогнувшись под чьими-то шагами. Марта обернулась.       — Привет, — бросил Ру, держа Джилл под рукой, как какую-нибудь сумку.       — О. А вы чего сюда?       Ру дёрнул плечом и бросил:       — Захотелось. На, держи, чтоб не свалилась.       И он протянул Джилл Марте. Девчонка пискнула и недовольно скривилась. Марта быстро отползла от края, спрыгнула на безопасную площадку — углубление посреди крыши — и ухватила Джилл. Она поставила девчонку на крышу, и та бухнулась, не устояв на ногах. Марта считала, что на крыше, местами скользкой и запорошённой снегом, Джилл вовсе не место, но спорить с Ру не стала.       Он встал около парапета и закурил.       — Дай мне, — попросила Марта. Ру обернулся и молча кинул ей пачку сигарет. Зажигалка у Марты уже была своя — приметила бесхозную. Ну как бесхозную, за ней просто не особенно следили в магазине, вот она и одолжила на неопределённый срок.       Они молча курили, не глядя друг на друга. Марта одной рукой держала Джилл, возившуюся с какими-то железяками. Девчонка была укутана в шерстяную юбку, бывшую ей как платье, а ноги ей замотали во взрослые шерстяные носки, натянув сверху галоши. Упаковывать Джилл в это было удобно — ничего не слетало и ноги у ней оставались сухие. А то она в последнее время порывалась исследовать все закоулки и обязательно вываляться в лужах. Дурная девочка. И сложно с ней было, но жаловаться уже как-то поздно.       Марта затушила истлевшую сигарету о снег и выкинула с крыши. Сигарета перелетела через парапет красивой дугой и полетела вниз, как подбитая птица. А Марта задумчиво взглянула на снег, подгребла к себе немного и плотно скомкала.       — На, — сказала она, подтолкнув снежок к Джилл.       Та завертела головой, уставилась на него и ухватилась крохотными руками. На снежке мигом отпечатались тёплые ладони, а Джилл отдёрнула руки и скривилась —холодно стало. Марта невесело усмехнулась. Но всё-таки противная была девочка. Всё такая же сопливая и слюнявая. Волосы у неё к зиме выросли редкие и тонкие — они едва закрывали кожу головы. Оказалось, что Джилл тёмненькая. Не чернявая, как Марта, скорее как Ру. Но красивой как он ей, конечно, не стать. Совершенно не верилось, что эти редкие противные волоски станут густыми и кудрявыми. А этот маленький свинячий нос никогда не сделается таким же прямым и симпатичным, как у Ру. И к девчонке Марта испытывала искреннее отвращение. Хотя вместе с тем ей было жаль Джилл. При взгляде на этого больного, тощего ребёнка, не умевшего складно говорить, делалось тягостно. Она такая… махонькая и нелепая. Замухрышка. Не было бы милосердней дать ей умереть под мостом?       На крыше стояла тишина, городской шум едва долетал досюда. И Марте это нравилось. Голова не болела, да и разум словно очищался от лишнего. Она приходила сюда не очень часто, но всякий раз, как поднималась, задерживалась надолго. А для Рождества самое то. И снег красиво сыплется сверху, и первые звёзды виднеются, и далёкие огни Вест-Энда. У них наверняка праздник так праздник. С индейкой, с клюквой, с пышной ёлкой и стеклянными игрушками.       Марта задумалась над важной вещью. А Санта Клаус, будь он настоящим, приходил бы только в красиво украшенные дома? Там, где всё по правилам: и венок на двери, и гирлянды, и ёлочка наряжена, и пудинг на столе.

Придёт ли Санти в трущобный городок К бедной маленькой девочке вроде меня?

      Или Санта не побрезговал бы и трущобами? Наверное, ребятня из гетто так сильно радовалась бы, навести их Санта Клаус… Да что там, если бы добрый старик пришёл с бесплатными подарками, и Марта с Ру бы были осчастливлены. Вот бы шмат мяса да пачку «Кэмэл» в подарочек… А то дорого нынче стоили, Марта уже не могла сама покупать. Перебивалась тем, чем делились по старой дружбе мальчишки-газетчики, или стреляла на улице.

Принесёт ли мне игрушки, Как другим девочкам и мальчикам?

      — Когда Ча-ава придёт? — заканючила Джилл, размазав снег по крыше, и тут же заплакала, потому что он холодный. Марта нахмурилась и вытерла руки девчонки.       Чавой у неё был Чарли Брукс. И его Джилл очень любила, в частности потому, что он иногда дарил ей конфеты — роскошь, которую в Оквуде видели так же часто, как справедливость в жизни. Чарли был весёлый соседский парень, живший в доме с отоплением и даже целым водопроводом. Порой, когда матери не было, он пускал оборванцев к себе. Марта любила его дом, чистый и без крыс в подвале, почти как в приюте. И помыться можно было.       А осенью Чарли призвали. Он ушёл на войну ранним сентябрьским утром, уже бритый и одетый в форму — заходил из призывного пункта попрощаться с матерью. Марта тогда поздно возвращалась с ночной смены и замерла, увидев его. Она долго стояла, выглядывая из-за кирпичной стены, и смотрела вслед, пока Чарли не скрылся за углом. Окликнуть не решилась. С тех пор Чарли не было дома. А потом, аккурат к Рождеству, пришла похоронка. Скоро весь Оквуд знал, что доброго Чарли не стало. Его застрелили в пограничной зоне Индонезии и Малайзии. Где-то далеко от родины, там его тело и осталось — не сумели забрать под вражеским обстрелом и пришлось отступить.       Услышав об этом, Марта почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Это было странное чувство, будто её выпотрошили, не оставив ничего, а потом запихнули всё обратно. Её прошиб холодный пот, на несколько мгновений она жутко испугалась, а потом всё прошло. Чарли умер. Марта понимала, что он реально умер, погиб на войне. И она не чувствовала чего-то особенного. Верила ведь, и не… Она искренне не понимала, почему не плачет. Это ведь так грустно (вдвойне грустно, что на праздник, когда все вроде бы должны радоваться) вместо человека приезжает бумажка с датой, когда он перестал существовать. Но посмотрев на чужие лица, Марта поняла, что остальные тоже не рыдают. И успокоилась. Так что Ру, пожалуй, высказался за них всех.       Это была уже ночь. Он пришёл после долгой смены в двенадцать часов — таскал в порту тяжёлые мешки и едва приволок себя по обледеневшим улицам обратно. И тут же узнал. Его крики и звон льда, сбиваемого с низких складских крыш, смешивались и превращались во что-то жуткое. Марта сначала испугалась — подумала, что началась война. Она бросилась и увидела Ру, исколошматившего жестяную стенку сарая так, что она измялась и безвозвратно погнулась. Таких злым Марта не видела его ни разу. Ру тяжело дышал, пар вырывался у него изо рта белыми облаками, раскрасневшееся от слёз и криков лицо безобразно скривилось. Подойти Марта не осмелилась, так и замерла поодаль. Ру подобрал заметённый снегом кирпич, снова заорал и швырнул его высоко, прямо в дымоходную трубу. С той посыпался снег. Прошло минут пять или даже больше, а они просто стояли. Ру понурившись и без движения, а Марта — взволнованная и напуганная. Зашагав наконец домой, Ру заметил её и ничего не сказал, глотая ледяной воздух. Марта кинулась к нему, обняла со спину и попыталась успокоить, чтобы он так не расстраивался. Потому что когда Ру плакал или злился, Марта понимала — это край.       Он сначала оторвал её от себя и грубо встряхнул, но не отпустил. Потом прислонился к стене, спрятал лицо в ладонях и съехал на снег. Заговорил Ру не сразу, а когда заговорил, то сказал немного. Лишь то, что Осборн — монстр. И все там, наверху, тоже уродливые монстры, ничего им не стоит взять человеческую жизнь и швырнуть в свои разборки, а остальное их не заботит. И какие они все гадкие, какие жестокие, что мир в их руках рушится. Марта слушала внимательно, хоть и понимала не всё. Но Ру ей было очень уж жаль. Он отказывался подыматься. Пришлось отвести его домой, едва ли не таща на себе, чтобы не замёрз. Под утро он вроде успокоился, и больше про Чарли они не говорили. Но осадок остался. Марта почувствовала, будто так не только с военными — так со всеми. На них (на всех, не только на Оквуд) всем плевать, их могут так же отправить куда-нибудь, поставив на кон жизнь, совершенно не заботясь о том, что с этой жизнью станется. Чувство пренеприятное, будто выбили почву из-под ног, потому что ты уже ни в чём не уверен.       «Умрёт кто-то», — решила Марта, по-своему поняв слова Ру. И оробела.       Не то чтобы она вообще не видела смертей. Осенью на крыше две пьяные женщины, когда развешивали бельё, подрались. И одна в итоге сбряцала вниз, оставив на торчавшем штыре ошмёток руки. Крови и криков было много, но убрать тело постарались быстро, чтобы крысы не добрались, иначе опять могла накрыть эпидемия. Но как-то добрый Чарли… Словно это было другое. Разве можно делить людей так? Хороший, плохой, добрый, злой, достойный и нет. Марта ведь сама знала, как это горько, когда одного человека любят, а второго нет, просто потому что у них всё сложилось по-разному. Но даже несмотря на это понимание, к приятным людям её тянуло куда сильнее, чем к заплёванным пьяницам, нажиравшимся день ото дня, от которых несло за ярд. Это было противно, как бы хорошо Марта ни старалась настроить себя.       В святой Сочельник она смотрела на город с заснеженной крыше и думала о том, какие люди бывают гадкие. А сама курила, и от курева разносился мерзкий для кого-то запах. Но… Пока против вроде никто не был. А ей нравилось, и сигаретки отыскивались. Значит, пока может продолжать. В школе святой Маринеллы, которая стояла близ приюта и куда ходили девочки, трудно поддававшиеся воспитанию, её наверняка отлупили бы за это и вымыли рот с мылом. Ещё и приказали бы целый месяц убираться в классах. Но Марта в школе не училась и теперь даже радовалась этому. Курить сделалось такой же привычкой, как умываться по утрам. И было так же приятно.       Джилл стала хвататься за Марту в попытке встать на скользкой крыше и больно сжала её плечо.       — Где Ча-ава? — жалостливо залепетала она слюнявым ртом.       Захотелось отшвырнуть её от себя, но Марта стиснула зубы и взяла Джилл, просившуюся на руки. Она так противно не выговаривала слова, поскорей бы уже выучилась как правильно.       Ру не оборачивался. И Марта не стала его окликать, вместо этого стиснула Джилл и зашептала, склонившись к ней:       — Умолкни, пожалуйста. Завтра же Рождество. Давай никто не будет плакать.

Приедет ли Санти в трущобный городок, Увидит ли он нашу ёлку?

      Джилл бы хорошее детство с яркими праздниками. А особенно Рождеством, ведь оно у каждого ребёнка должно быть особенным и милым сердцу. Такое снежное, с еловым запахом и вкусной индейкой.

Мама сказала, что так и будет, Если бы я пообещаю быть хорошей.

      А вместо этого у Джилл (и у остальных) ободранные стены и продрыглые комнаты. В трущобах не праздновали ничего. По крайней мере, ёлок не было, пудинга с индейкой тоже, а о гирляндах и речи не шло. Где-то в центре да, может быть, пара семей ставила скромную ёлочку и украшала вырезанным из бумаги ангелами. И Марта, признаться честно, хотела бы к ним. Она уткнулась лбом в макушку Джилл и зажмурилась. Да у девочки даже матери не было. Наверное, больше настоящего детства ей нужна была только мама. А Санта не подарит её.

Придёт ли Санта в трущобный городок? Ведь у нас нет камина Или дымохода в нашей хижине, Как у других счастливых детей. Которые живут через дорогу.

      Быстро стемнело, и Ру сказал, что они с Джилл уходят — ей пора спать. Марта проводила их взглядом, думая, как жаль, что всё так складывается. Да, хотелось праздника. И да, чтобы этот праздник был у остальных тоже. Но она смутно помнила, каким Рождество бывает в принципе, — ярче всего в памяти зажигалась последняя рождественская ночь, когда они с девочками в тёмной комнате зажгли одну только свечку и загадывали желания, передавая её из рук в руки.       Марта спустилась помочь Сидни с едой. Та пыталась сварганить хоть что-то стоящее. Пара часов быстро пролетели. Марта натянула поверх кофты свитер, ухватила чёрствую краюху и вернулась на крышу. Она перебралась к краю и свесила через парапет ноги. Снег под ними растаял, ткань пропиталась им и захолодила ноги. Марта поёжилась и ссутулилась, накидывая капюшон. Вот и хвалёное Рождество подступало. Оставались считанные минуты.

Теперь, если я буду молиться каждый день, В который наступает Рождество, Приедет ли Санти в трущобный городок?

      У дворца что-то происходило, но было это так далеко, что Марта ни видела, ни слышала. Наверняка у королевской что-то весёлое и сытое. Когда хлеб закончился, Марта задумчиво пожевала губу. И позади скрипнул люк, ведущий на крышу.       — Привет, — бросила Марго и устроилась рядом.       Марта покосилась на неё. Марго беззастенчиво закинула свои ноги поверх Мартиных и запрокинула голову, вглядываясь в небо. Тучи почти рассеялись, открыв звёзды.       — Темно.       — Ну… Да. Есть такое.       Марго вздохнула, пофырчала со скуки и завалилась на плечо Марты. Спать что ли собралась? Марта покосилась на неё, но увидела, что Маго смотрит вдаль. То ли на Вест-энд, то ли на границу с небом. Марта посмотрела туда же. Маленькая луна белела наверху. Марта представила, как её вдруг закрывает тень из вереницы животных, за которыми тянется повозка. А животные — волшебные олени, они летают и у всех них красные, как ягоды остролиста, носы. Но никакая тень торжественно не наплыла, никто не вёз им подарки. Марта прильнула к рыжей макушке Марго. Та заколола волосы в короткий хвостик, завивавшийся на конце колечком.

Санта Клаус не остановился и в прошлый Сочельник. Может, он не знает, что мы живём здесь. Будет ли мама раскрашивать мои игрушки Так же, как в прошлом году?

      Марго вдруг ойкнула, выпрямилась и полезла в карман, скидывая ноги на парапет. Когда она выудила промасленный картонный пакет, у Марты от удивления поднялись брови.       — Хочешь? — спросила Марго. — А, знаю, что хочешь.       И она вынула и стала руками кромсать маленький пудинг. От него пахло так, что сразу стало понятно — новый. А сверху, где посыпан сахарной пудрой, ещё и лежит красная смородина. Марта восхищённо прошептала:       — Где ты взяла?       — А-а, в пекарне хозяйка за хорошую работу наградила. я думала второй стибрить, но как-то… Не знаю, не захотелось.       Марта кивнула. Поняла, почему. Она взяла кусочек пудинга, прижала к носу и благоговейно вдохнула сладковатый мучной запах. Пахло дорого. Прямо по-бархатному.       Марго довольно захихикала и откусила, Марта следом за ней. Сладость растаяла на языке. Тесто было коричневым и таким мягким, что почти не ощущалось. Марта разомлела от удовольствия и подумала, что сейчас вознесётся, что прямо сейчас Святой Николай заберёт её на Небеса. Снег тихо хрустнул под ботинками, снизу поднялся запах жжёного дерева. Марта прикрыла глаза, вдыхая сладковатый дух. Истинно рождественский пудинг у неё в руках, такой вкусный и податливый. Марта попыталась растянуть удовольствие как можно дольше.       — Марго, — тихо позвала она, сумев оторваться от пудинга, — а как думаешь… Санта пришёл бы к нам?       Марго разразилась глумливым смехом.       — Ты что? Этого старика не существует. А тот, кто не существует, хрен к тебе придёт. Или вас там в приюте всякой брехне учат?       — Да нет-нет. Знаю я. Но вот если бы существовал.       Сдвинув брови, Марго задумалась. Она оттопырила губу и пожала плечами.       — Ну… Да хрен знает. Может, и пришёл бы. А что?       — Да просто интересно стало.       Марго снова закинула ноги поверх колен Марты, зевнула и прильнула к ней. По Лондону вдруг разнёсся гулкий звук. Девочки встрепенулись и поняли — Биг-Бег звонит. Марго хитро заулыбалась чему-то своему, Марта не знала, чему. Наверное, думала, у скольки кошек отнимет убитых воробьёв. Её глаза блестели, отражая отсветы. Она забралась едва ли не к Марте на колени и свернулась, зарывшись носом в ворот куртки. Марта осторожно расстегнула его, Марго ткнулась сбоку в её тёплую шею и довольно зафырчала. Чтобы она не свалилась, пришлось обнять её за плечи и прижать к себе. Снизу почти всё затихло, правда, изредка был слышен звон бутылок. И огонёк открытой буржуйки подрагивал.       — Спать пора, — пробормотала Марта и зевнула.       — Да, — мурлыкнула Марго.       Они пробыли на крыше так долго, что у Марты всё затекло. Уже точно пора спать, даже в городе гас свет. Марго тихо сопела — успела уснуть, и будить её было жалко. но пришлось потормошить и растолкать, когда она не изъявила желания подыматься. Ночной мороз щипал за щёки и нос, а снег рядом совсем растаял. Марта замерзала.       — Да-да, — сонно прошептала Марго и поймала её запястье ртом. Не выпуская его, она невнятно пробормотала: — Идём спатьки, завтра на работу.       Она потянулась, заскулила, разминая тело, и нехотя встала на ноги. Выглядела Марго, как взъерошенный воробей, которого спугнули с ветки.       — С Рождеством, — пробормотала она, подняв плечи от холода, и зашагала к люку. — Потопали.       Марта широко зевнула, застегнулась и натянула капюшон до самых глаз. Всё-таки здорово на крыше, особенно с кем-то обниматься.

Теперь, если я буду молиться каждый день, Когда наступает Рождество, Придёт ли Санти в трущобный городок…