Нам никто не помешает

За окном слепило яркое июньское солнце. Птички приятной трелью щебетали во дворе, подпрыгивая на ветках яблони. Температура в последние дни немного упала, из-за чего ночи стали холодными, зато днём не было той изматывающей жары, от которой Ванька всегда плавился как Снегурочка. Россия вообще каждое лето страдал от болезненного жара из-за пожаров в Сибири, и то, что он находился большую часть времени в европейской части, его не спасало. Поэтому Пруссия был только рад спадам температуры, благодаря которым Брагинский хоть немного приходил в себя. Гилберт же в этот момент уплетал за обе щеки пельмени, собственноручно слепленные продуктивным Россией на днях. А сегодня с утречка он наготовил ему целую кастрюлю пельмешей. И сейчас эти чудные шедевры кулинарии плавали в мясистом пряном бульоне с аккуратно настриженным зелёным луком, а рядышком стояла маленькая тарелочка с густой сметаной. Байльшмидт никак не нарадовался, ни пельменям, ни своим возлюбленным. Пруссия поднёс ложку и слегка подул на бульон, в котором бултыхалась сочная пельмешка, и только открыл рот, как его позвал Брагинский. – Байльшмидт. Гилберт застыл, выбирая между идеальным сочетанием теста и мяса и Россией. Он зажмурил глаза и открыл рот вновь. – Байльшмидт! Пруссия снова застыл от неожиданности. Он разочаровано отвёл от себя ложку. – Да что? – Крикнул он в ответ. Сам Россия находился не на кухне, а черт знает, где. Голос его слышался не очень хорошо, судя по всему он был в какой-то глубоко запрятанной комнате, по типу чулана. – Поди сюда! Гилберт возмутился такой наглости. Так бесцеремонно прервать его трапезу, а после и вовсе её прекратить – это высшая степень нахальства. – Брагинский, дай поесть! – Ты чё, ещё не съел что ли? – Вдруг послышался голос русского поблизости. Иван зашёл на кухню. – Да. – Байльшмидт, у тебя не трапеза, а целый ритуал. Ты можешь побыстрее? – Так я ж не перловку ем! А пельмени. Твои, между прочим! – Продолжал возмущаться Пруссия. Иван взял яблоко и откусил. – Да ешь, ради Бога. – Хрумкал он. – Спасибо. – Кивнул Гилберт, наконец приступив к еде. – Как доешь, ползи ко мне в чулан. Я там сегодня прибраться решил. Пруссия чуть не подавился. Такой драматический конец был бы. – Чего? – Вылупил глаза Байльшмидт. – Того. – Хмыкнул Россия. – Там столько хлама скопилось. Ты же сам вечно на меня бочку катишь, что я свои вещи разобрать не могу. – Ну да. – Растерялся Гилберт. Дело было вовсе не в том, что он не хочет разбираться в чулане. Более того, он сам неоднократно поднимал эту тему и убеждал Брагинского, что пора расстаться с прошлым, хотя бы его частью. Половину там можно было сдать в музей, а другую половину выкинуть, а лучше сжечь. И такое же приключение их ожидало на чердаке. Однако выбранный день Иваном его изрядно смущал. – Ты хочешь убраться? Сегодня? – Выгнул он брови. Россия недоуменно уставился на него. Он похлопал глазами, искренне не понимая, к чему клонит Пруссия, и пожал плечами. – Ну да. А что не так? – Да нет, но тебя ничего не смущает? Иван не понимающе нахмурился: – Байльшмидт, хватит меня раздражать. Либо говори прямо, либо доедай уже свои пельмени и иди мне помогать. Гилберт хмыкнул. Вот уж действительно, неожиданно. Пруссия подул на поверхность, с которой тут же полетела пыль, причём прямо на Брагинского. – Гил! – А, да, извини. Байльшмидт взял тряпку и потер. Перед ним было старое, очень-очень старое, зеркало с интересной окаймовкой. По каким-то странным витиеватым узорам, похожим на национальный орнамент, Пруссия предположил, что это зеркало ещё с тех времён, когда он Тевтонским орденом по лесам бегал. – Брагинский, тебе оно нужно? Россия выглянул из кучи своего хлама и посмотрел на зеркало. – Надо у Наташи спросить, может ей понадобится? – Для чего? Она и так страшная, здесь так вообще как чудовище выглядеть будет... Ай. – Гилберт потёр место на затылке, в которое только что прилетело что-то со стороны Брагинского. – Гилберт. – Предупреждающее выразился он. – Понял, понял. – Вздохнул Байльшмидт и вернулся к прежнему занятию, отложив зеркало. За время уборки у них накопились три стопки: "точно надо", "точно не надо" и "надо, но не точно". Байльшмидт бы все сгреб во вторую группу, ну почти. – О, канделябр. Иван глянул в сторону Гилберта. – Где? – Вот. – Ткнул канделябром в его сторону прусс. – Эй. – Фыркнул Иван. – О, это ж с Екатеринского дворца? – Тот самый? – Взглянул по новому на вещь Пруссия. – Похоже на то. А где второй..? – Завозился вокруг Брагинский. – Ксе-ксе-ксе. Байльшмидт не удержался и ткнул Россию в бок штуковиной, привлекая внимание. Он резко отпрыгнул от него, встав в атакующую позу, и кинул в сторону Брагинского тряпку. – Перчаток не вижу. – Оправдался Гилберт. – Защищайся! – Крикнул он, нападая. Россия даже не успел принять вызов, видимо, для прусса было очевидно его согласие. Зато он успел найти второй канделябр и умело отбил выпад, стремительно контратакуя. – Ах ты, прусская сволочь! Гилберт засмеялся. – Помнишь, как мы так же дрались во дворце? Россия отпрыгнул от Байльшмидта, который смело напирал на него. – Конечно, помню! – Отбился он импровизированной шпагой. – Ты тогда приполз прощение просить за выкидоны в семилетней. – А-ай, не надо. Не приполз уж. – Приполз-приполз. – Хмыкнул Россия. – Мы с тобой с окончания войны не виделись. И ни на одно твоё письмо я не отвечал. Сколько ты обхаживал Екатерину, чтобы она пустила тебя во дворец.. – Три месяца точно! Никакой благодарности отчизне! Просто возмутительно. – Ударил Байльшмидт, возмущённо восклицая. Россия принял удар и атаковал в ответ, наконец переходя из обороны в наступление. – Припёрся на мою территорию, заставил меня выйти к тебе на приём, а когда я выгнать тебя собрался, ты дуэль решил устроить. Совсем ни стыда, ни совести! – Так ведь на кону стоял вопрос о твоём внимании! Если бы я выиграл, ты бы выслушал меня, если бы ты – гнать меня взашей. – Ответил Байльшмидт, помня тот день как сейчас. – И кто, – Удар. – Кстати, – Ещё один. – Тогда победил? Байльшмидт отразил атаку. – Великий Я, конечно! – Рассмеялся он. – Тогда я возьму реванш. – С запалом выдал Россия, понизив голос. Канделябр ударил в последний раз, и вещь вылетела из рук Пруссии. Тот застыл пораженный, смотря на канделябрский трезубец у самого кончика своего носа. – Я выиграл. – Тихо усмехнулся Брагинский. Гилберт криво ухмыльнулся в ответ. – В этот раз твоя взяла. Россия хмыкнул и опустил вещь. – Что ж, думаю, – Он посмотрел на канделябр и откинул его в сторону ко второму, – Их можно сдать в музей. Иван разгребал свою кучу. Здесь действительно было много хлама. От старых советских поломанных игрушек до имперских поеденных молью вещей. Все это пришлось выкинуть. Некоторые из вещиц, которые были ещё в относительно хорошем состоянии, он откладывал в найденный сундук, сохранившийся ещё со времён Рюриковичей и пустовавший всё это время, если не считать нескольких газет и журналов с советских времён, которые он отправил на макулатуру. Россия выдвинул старую коробку из нижней полки, в которой сразу что-то противно зазвенело. Он открыл крышку и вгляделся. – Ах! – Пораженно застыл он. – Это ж сервиз Лизаветы! – Кого? – Скептично спросил Гилберт, не разделявший ностальгических чувств Брагинского. – Елизаветы Петровны! – А, этой стервы... – Пробубнил он под нос, вспоминая только что всколухнувшиеся в памяти моменты с семилетней войны. – Почему он тут? – Удивился Россия, не услышав слов Байльшмидта. – Надо будет его на кухню забрать. Какое кощунство! – Брагинский, мы здесь, чтобы разгрести и выбросить хлам, а не раскидывать его по дому. – Упрекнул его Гилберт. – Байльшмидт. – Опустил брови Россия. – Ладно, понял. – Вань, – Позвал Гилберт. – Тут платье бальное! – Он прикинул возраст. – Века эдак 18-ого. – А, ну, это у кого-то из сестёр. – Пожал плечами Иван, даже не оборачиваясь к нему. – Посмотри по размеру: побольше у Оли, поменьше у Наташи. Гилберт оглядел платье, которое держал перед собой в полный рост на расстоянии вытянутой руки, и скептично выгнул брови. – Вань, тут, если честно, по размеру из вас троих больше всего ты подходишь. – Вымолвил он, странно поглядывая на вещицу, имея плохое предчувствие. – Брагинский, чье это? – Подозрительно спросил он. – Ой. – Ой? – Это мы с Франциском так развлекались. – Беззаботно ответил Иван. – Вернее, он развлекался. – И тут же замолк, понимая, что сказал. – Нет, ты не то подумал, никаких пошлостей! – Попытался заверить Россия. – Почти. За исключением того, что два мужика переодевались в женские платья и ходили по дворцовым садам. Байльшмидт недоуменно глядел на суженного: – Вы че? Ебанулись? – Ну щас я так не делаю! – Стыдливо разрумянился Ванька. – Совсем из ума выжил... – Прошептал Гилберт, ещё больше вгоняя в краску любимого, который уже начинал злиться от стыда. – Ох, я уже представляю его масляную морду, которая так и лапает тебя взглядом в этом платье. – Заскрежетал зубами Пруссия. – Не делай так больше никогда! Как можно было наряжаться в такое, когда рядом Франциск? Просто ужас! – Возмущался Гилберт. Россия изумлённо замер. – У него же в голове одни извращенства! Иван покраснел снова, только уже от приятного смущения, осознавая, что Байльшмидт сейчас испытывает смесь из ревности к Франции, злости на дурного Брагинского и раздражения из-за беспокойства о нём. Россия мягко улыбнулся и издал смешок. – Чего смешного тут? Фу, блин. Иван рассмеялся. – Брагинский, это что? Иван глянул на него и хмыкнул. – Шуба. Не видишь, что ли. – Я-то вижу. Что она тут делает, ты мне лучше скажи! И ещё, почему её до сих пор не съела моль? Байльшмидт тряхнул старой шубой, и тучи пыли взметнулись вверх. – О, это же ещё с Руси. – Удивленно проговорил Иван. – С Руси? – Вылупил глаза Байльшмидт. – Брагинский, ты с ума сошел? – Ну а что? Жаль выбрасывать, подарок всё-таки. – Пожал он плечами невозмутимо. – Чей подарок? – Начал раздражаться прусс. – Орды. Гилберт застыл, перерабатывая информацию. – Мы выкидываем это немедленно. – О, здесь ящик водки. Я и забыл, что тут от тебя нычку прятал. Россия заскрипел деревянным ящиком по полу, отодвигая тот от стены. – О-о, это нам надо. – Воодушевился Пруссия, потянув руки к заветному ящику. – А ну, брысь! – Ударил по наглой ручонке Россия. – Закончи дела, а потом – посмотрим на твоё поведение. Иван копался в одной из полок старого шкафа, откуда вытаскивал разного рода вещи с имперского периода, совершенно разных по предназначению. И вдруг вытащил оттуда интересную штуковину, нахождение которой здесь удивило даже его самого. – Плётка... – Взял он вещь в руки. – Гилберт! Тот почти сразу отозвался из глубин своего хлама: – А? – Я нашёл тут кое-что. – Загадочно произнёс Иван, вылупив глаза на занимательный экземпляр. Байльшмидт вынырнул из-за шкафа и взглянул на его находку. – А? О, о-ого. – Изумился и Гилберт, сразу поняв, что плётка не для лошадей. – Ага-а. – Протянул Брагинский. – Будет, чем тебя стегать. – И продемонстрировал наглядно, но пока не на самом подопечном. – А ты с каких пор заделался в любители подобных практик? – Подозрительно покосился Пруссия. – Так я давно уже. – Пояснил Брагинский. – Вот уж полвека тебя хлещу то полотенцем, то мухобойкой. А щас вон какое приспособление отыскал! – Воодушевился он. – Э-э, Брагинский, давай повременим с экспериментами? Положи, где взял, а? Гилберт начал потихоньку ретироваться. – Не хочешь? – Почти удивился Брагинский. – Ты же любишь по-жестче. – Откуда у тебя это вообще? – Недоуменно произнёс Байльшмидт, возвращаясь к своей части барахла. Россия почесал затылок, задумавшись. – Не помню... Может, подарил кто? – Только если лягушатник. – Фыркнул презрительно Гилберт. – Вполне возможно. – Кивнул Россия, но почему-то на ум приходил Британия. – Так что, хочешь погорячее? – Чего... – Устроим ночь БДСМ? Пруссия раздражённо обернулся к Ивану: – Брагинский, иди нахуй, у меня с тобой каждый день БДСМ. Летом особенно, раком на грядках твоих ебучих, на солнцепёке, ещё и всякие твари кровь сосут. Иначе как пытками, не назовешь. – М-да, никакого разнообразия с тобой, Байльшмидт. – Вздохнул Брагинский. – Россия, займись делом. Брагинский увлеченно рассматривал почти убранные полки. Большую часть вещей они разобрали. Гилберта, конечно, не очень устраивало то, что кучка "надо, но не точно" была больше всех, но его успокаивал тот факт, что у России не образовалось слишком много "точно оставить". Иначе эта затея в итоге оказалась бы вовсе бессмысленной. – Гил, смотри, что нашёл! Россия что-то держал в руке, с искрами в глазах смотря на этот предмет. – Что там у тебя? – Устало протянул Байльшмидт, подходя к Ивану. Он уже замучился тут торчать. У России столько барахла было, просто не счесть. Пруссия посмотрел на воодушевленного Брагинского, потом на его руку. Револьвер. Ох, револьвер. Серьезно? Гилберт выгнул брови: – Брагинский, у тебя здесь каландайка какая-то. Ты сюда закидываешь всё и потом забываешь на веки вечные? Россия закатил глаза. Ну была у него такая привычка, и что теперь. Никто не идеален. Байльшмидт бы, конечно, с этим поспорил. – Лучше смотри сюда. – Иван наставил оружие на Байльшмидта, а потом подумал и развернулся к нему боком, а передом к стенке с шкафом. Пруссия подошёл к нему, разглядывая револьвер. Судя по гравировке, оружие было середины девятнадцатого века. Одна из лучших моделей для своего времени. – Я обожал его. – Сказал Брагинский, вспоминая лихие имперские деньки. – Помню, как бегал с британцем и держал этот револьвер. – С Керклендом? – Удивился Пруссия. – Да. Империя, над которой никогда не заходит солнце, и империя, которой нет равных по непрерывной территории. Британия любил играть со мной в рулетку. Байльшмидта поразили эти воспоминания. Он и представить не мог, что кто-то, кроме него, мог вызвать дух соперничества у России. Небольшой укол ревности всё-таки пробил грудную клетку, и Пруссия усмехнулся. – Я играл. Множество раз. – Медленно и задумчиво протянул Иван, странным взглядом смотря на оружие, которое всё ещё держал в вытянутой руке. – Может, сыграем? – Он обернулся на прусса. Байльшмидт встал как вкопанный, пригвожденный алеющими глазами России. Кровь застыла от ужаса. В мыслях как на кинопленке замелькали картинки из прошлого: первая мировая, революция, вторая, девяностые. Красные глаза, везде эти красные глаза. Пруссия словно почувствовал отголоски той боли Ивана, – кажется, эта хворь началась задолго до войны. Иван широко улыбнулся. – Хотя, давай просто проверим мою удачу? Россия выстрелил. Байльшмидт оцепенел, уши заложило от громкого звука. Глаза Ивана вмиг переменились, и он испуганно посмотрел на дыру в стене, образовавшуюся после его "шутки". Он застыл на месте и вдруг мелко задрожал, неуклюже прижав револьвер к себе, а после, посмотрев на него, выкинул прочь от себя. Он не ожидал, что револьвер окажется заряжен. – Гил... – Ваня посмотрел на него родными фиалковыми глазами, в которых плескался отчаянный страх и холодная боль. Он не переставал трястись. Пруссия схватил его и прижал к себе. Он был при каждом его приступе, помогая справиться, и не собирался отступать от этой традиции. Вернее, он думал, что при каждом. Гилберт вздохнул. Это неважно. Главное, он никогда не даст Ивану провалиться в собственное отчаяние и погрязнуть в жестокости ко всему, и прежде всего к себе. Он не заслужил этого. – Вань? Россия судорожно держался за него, обмякнув в объятиях. Пруссия молча прижимал его к себе, давая понять, что он рядом и не стоит волноваться. Не стоит и бояться себя. – Вань, всё хорошо. Байльшмидт осторожно отодвинул его и мягко чмокнул в висок, притянув к себе. Он ткнулся носом и потерся о его щеку, словно был зверьком. Брагинский успокоился от этого действия и слегка покраснел, чувствуя, что больше нет того напряжения и страха. С Гилбертом было спокойно. Надёжно. И очень приятно. – Спасибо, Гил. Байльшмидт по-доброму усмехнулся. – Давай покончим с этим уже? Иван прыснул и кивнул. – Фу, Брагинский, а это что? – С отвращением воскликнул Гилберт. Он достал из закромов ткань подозрительно знакомой расцветки. И сейчас держал в руках трусы с американским флагом. – О.. А это подарок от Америки. – Почему я не удивлён? – Скривился Байльшмидт. – Там целый комплект был ещё, со всеми флагами Евросоюза. – Хмыкнул Россия, выражая своё отношение к такому подарку. – Меня чуть не стошнило, когда я это увидел. Пруссия выкинул к чёрту вражеский флаг. – А чего ты хранишь-то это здесь? – Байльшмидт покопался ещё и нашёл упаковку с теми самыми трусами. – Да он когда подарил это на день Независимости, я домой пришел и закинул сюда, думал потом выкину, в итоге забыл, вот они и лежат тут. – Объяснил Россия всё своей забывчивостью, ярким проявлением которой был весь этот чулан. – День Независимости, говоришь?.. – Задумчиво промямлил Гилберт, но Иван его услышал. – Ну да. Пруссия подошёл к России, отвлекая того от своих копошений. – Вань, а какое сегодня число? – Число? 12 июня. – Не понимал Брагинский. – Ну и? – Требовательно спросил Байльшмидт. – Что и? – Блять, Брагинский, я не понимаю, ты под дурачка косишь или что? – Возмущённо всплеснул прусс руками, раздражённо смотря на бесящего его Ивана. – Байльшмидт, это я не понимаю. Ты достал уже меня. Что ты от меня хочешь? – Негодовал Россия, начиная злиться. – Да день России сегодня! – Не выдержал Байльшмидт. – Твой день, етижи-пассатижи. Глаза Вани округлились, и тот замолк, обрабатывая полученную информацию. Взвинченный Гилберт же ждал окончание загрузки. – День России? – Да! – Крикнул он. – 12 июня... Точно! И я отмечал его в чулане? – Недоуменно произнёс Иван, пораженно уставившись на прусса. – Чё ты раньше не сказал? – Да я знал, что ли, что ты не прикидываешься? – Вскинул брови Пруссия, начав оправдываться. – Я у тебя сто раз спросил, ты знаешь какой сегодня день, ты мне – да отстань ты, знаю всё. – Ну твою налево! – В сердцах плюнул Брагинский и пошёл дальше разбираться в хламе. – Гил, тут фейерверк. В голосе его послышались нотки любопытства и какой-то затеи. Пруссия же напряжённо застыл. Фейерверк? Здесь? Почему он здесь? – Ой, он просрочен. – Оповестил Брагинский, рассматривая коробку со всех сторон. – Как просрочен? – Подскочил нервный Байльшмидт. Россия поднял на него удивленный взгляд: – А чего ты так удивляешься, как будто знал про него? Пруссия уставился в ответ, судорожно вращая шестерёнки в голове. – Ну так... Нет. Просто спросил. – Раздражённо фыркнул он, ещё раз глянув на коробку с фейерверком, и выдохнув, ушёл. Россия проводил его взглядом, выгнув брови. Наконец с уборкой было покончено. Байльшмидт взял последний и предпоследний мешок с мусором и кивнул Ивану в сторону стоявшей стопки бумаг и газет. – Вань, возьми макулатуру. И закончим с этим. Россия кивнул и подошёл к стопищам нестройных бумажных рядов и подхватил один из них. – Их бы обвязать... – Начал он, как что-то выпало из стопки. – Вот блин. Иван опустил макулатуру на пол, подняв выпавшую бумажку. – Ой, Гил, тут письмо. Пруссия остановился в дверях. Он оставил за порогом мешки и направился к Ивану. – Что за письмо? Брагинский увлеченно рассматривал конверт. – Адресант из ГДР. Это твоё письмо, Гил! Байльшмидт заглянул ему через плечо. – Моё? – Выгнул он брови. – Вот ты сволочь, Брагинский, мои письма в чулан закидывал. – Подожди, оно распечатано. – Нахмурился Иван, ощущая странное предчувствие. – Ещё лучше. Даже не читая, выкинул! – Продолжал ворчать Пруссия. Россия прильнул к листку внутри, жадно вчитываясь в строки. – Подожди-ка, с ГДР... Какой год? Брагинский ничего ему не ответил, читая письмо, и его лицо менялось с каждым прочитанным словом, а глаза всё больше расширялись. – Ваня? Чёрт, это не..? Байльшмидт вспомнил, что это за письмо. Но было уже поздно, Россия читал его. Да и, впрочем, сейчас было уже всё равно. Это письмо мало что изменит. В письме на ломанном русском, вперемешку с новыми правилами послереволюционной России и имперскими привычками, корявым почерком были начирканы слова, выражающие глубокие распирающие чувства. Гилберт криво описывал то, что испытывал к России, постоянно перескакивая от одного к другому, иногда теряя смысл, и периодически предаваясь воспоминаниям совместных битв – то про сражения на одной стороне против француза, то про ледовое побоище. Как ещё молодой Русь свёл его с ума и как раздражал, как прусс не мог забыть своего спасения и ледяных, холоднее воды в озере, рук своего спасителя. Байльшмидт клялся в чувствах, называя тех хворью, но страстно не желал отказываться от них. Проклинал Брагинского на чём свет стоит, но уверял, что не сможет оставить его или убить. Благодарил за спасение "в 47-ом" и выражал надежду, что это было не просто из благородства и от большого сердца. Пруссия выражал желание переехать в дом Союзов, надеясь, что Брагинский когда-нибудь сможет принять его и впустить в свой дом. Он не подозревал, что Иван даже не прочтёт это письмо. Но примет решение перевезти Байльшмидта ближе к себе ровно через пять лет. – Гилберт... – Хрипло выдавил из себя Россия. Байльшмидт отвёл взгляд, потупив его в пол, и сложил руки на груди. – Да? – Ты... – Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. В глубине груди поднялось столько эмоций, что они грозили разорвать его изнутри, застряв комом в горле. – Я не знал. – А что бы изменилось? – Небрежно хмыкнул Гилберт. – Ты тогда водил дружбу с милым тихим Латвией, в тайне от всех. – Ты знал? – Узнал потом. Случайно. Увидел вас вместе. – Пожал плечами Пруссия. – Забей. – Он выхватил из рук Брагинского письмо. – Это в прошлом. – Он смял бумагу в комок. – Не надо об этом жалеть. – Твердо сказал Байльшмидт, смотря на увлажнившиеся фиалковые глаза слишком уж ранимого с близкими Ивана. – Брагинский. – Он усмехнулся. – Серьезно, забудь. Это действительно в прошлом. И мои терзания, и твои тёрки с другими, и наши недопонимания. Сейчас я тебя читаю, как открытую книгу, как и ты меня. Сейчас мы вместе. Так чего ворошить прошлое, если мы сумели всё исправить? Ваня прижал всё такие же холодные ладони к щекам прусса и резко притянул к себе, впечатываясь поцелуем в жёсткие тонкие губы прусса. Байльшмидт сжал талию возлюбленного, ощущая родные изгибы и плавясь от отчаянной нежности и напора чувств, которыми Брагинский неосознанно пытался заполнить всё. Пруссия не стал останавливать его, вкушая любимый эфемерно сладкий вкус поцелуя. Он притянул русского за шею сильнее, более жёстко впиваясь губами. Он не посмеет оставить его, сдаться или бросить, как бы сложно не было. Он пережил слишком многое вместе с ним, разделив самые чудовищные, опустошающие, жестокие и грязные моменты своей жизни и истории. Он будет жить свою вечность, ради того, чтобы ощущать эту пьянящую связь. Россия не знал о его давних чувствах. Плевать. Сейчас Пруссия единственный во всём мире имел право на этот поцелуй. Остальное не имело значение. Его чувства зародились далеко в прошлом, но он знал – у Ивана тоже. Он понял это не сразу – такая любовь не могла возникнуть недавно, она была слишком глубокой, слишком всеобъемлющей. И был ещё один момент, который подтвердил догадки и в какой-то степени надежды Гилберта. Однажды Орда в очередной раз посетил их дом, но в тот раз в совершенно неожиданное время – в отсутствие России. Он показал ему записи молодого уруса, оставшиеся Орде как трофей. Этот витиеватый почерк Байльшмидт сразу узнал, хоть тот и был на пожелтевших отсыревших листках старой бумаги немного неровным. Для чего Орда это сделал, Гилберт до сих пор гадал. Но отдавать дневник хозяину Монголия отказывался и не стал показывать всех записок, оставив это право за собой. Но главное Пруссия узрел. И был даже в какой-то степени благодарен старику. Гилберт буквально запер Россию на балконе. – Байльшмидт! – Чуть ли не рычал свирепый Брагинский. Этот тон напоминал ему того Россию, с которым было не страшно выходить на поле боя бок о бок и убийственно опасно оказаться по разные стороны баррикад. Но сейчас это было необходимостью. – Брагинский, успокойся! Я тебя выпущу! Потом. – Уверял Пруссия. – Потом я уже пущу тебе кишки наружу. Байльшмидт, ты меня знаешь. Я блефовать не умею. – Угрожал Иван. – Ну, это ещё надо поспорить... – Пробормотал себе под нос Пруссия, вспоминая, как умело иногда манипулировал им или другими странами страшно невинный Иванушка-дурачок. Некоторые до сих пор не догадывались о том, что Россия их где-то облапошил. – Гилберт! Громыхнула хлипкая балконная дверь. Да уж, та скорее сломается на части, чем удержит гнев России. – Ух, медведь чёртов. Байльшмидт быстро начал построение баррикад, притащив и приставив комод к двери, на случай, если та всё-таки прогнётся под натиском Брагинского. – Вань! Ванюша. Родной мой, потерпи немного. – Байльшмидт, объясни, зачем ты меня запер. – Сквозь зубы сказал Иван. – Ты всё поймёшь потом! – Послышался голос уже удаляющегося из комнаты Пруссии. Россия замер пораженно, понимая, что Гилберт просто оставил его запертым на балконе неизвестно зачем. – Ах ты, прусская гнида! – Забарабанил он ногой в дверь. – Ты у меня неделю здесь жить будешь, понял?! Байльшмидт резво побежал к воротам во дворе. Он открыл створки калитки, впуская черную немецкую иномарку, в которой сидели четверо. Машина остановилась, и из неё начали вываливаться долгожданные гости. – Че вы так долго? – Возмутился Байльшмидт, закрывая калитку обратно. С задних сидений вышли Беларусь и Монголия, который помог ей с сумками. – Просто я уснула, и дорогу показывал Улус. – Спокойно сказала Беларусь. Гилберт сразу вспомнил то, как опытный кочевник начинал странным образом терять ориентацию в густых лесах и необъятных полях России. – Да чего сразу Улус? – Возмутился тот и направился к багажнику. С переднего пассажирского вылезла Венгрия, а с водительского – Германия. Пруссия сразу пожал руку брату. – Мы действительно немного заплутали по дороге, извини. – Сказал Людвиг. – Навигатор не ловил, нам ничего не оставалось, кроме как просить помощи у местных! – Всплеснула руками Венгрия. – То, что он живёт у нас чаще, чем у себя, не делает его местным. – Проворчал Пруссия. Германия стал помогать Джучи выгружать пакеты из багажника. – Калининградушка, займись лучше делом и помоги своему братишке. – Фыркнул недовольный Монголия. – Или ты хочешь заставить нашего золотого Ваньку ждать ещё больше? – Захлопнись. – Хмуро ответил Байльшмидт, забирая из рук монгола сумки. – Пошли в дом. С помощью Венгрии и Беларуси стол на террасе был накрыт максимально быстро и четко. Девушки позаботились о "поляне" ещё перед дорогой, собравшись в московской квартире Ивана, ключи от которой были у Наташи, и наготовив всё ещё там. Поэтому сейчас осталось только разложить готовые блюда и закуску на стол. Скатерть притащил Монголия, сервировал Германия, а Беларусь с Венгрией доставали блюда и помогали их расставить. Гилберт же притараканил ящик водки, тот самый, из чулана. – Ого! – Восхитился Улус. – Вот это погуляем. На лице Германии отражались одновременно ужас и воодушевление предстоящим и долгожданным отдыхом. Ему, как изрядно уставшему, не пропускавшему ни одно собрание, главе ЕС, требовался отдых непременно. – Байльшмидт... – Одновременно зыркнули на него две бестии. "Жуть," – подумалось ему, – "У меня Ванька, хоть и мужик, поласковее и подобрее этих двух гарпий будет." – Что? Не хотите, не пейте. Нам больше достанется. – Фыркнул Пруссия, заимевший за столько времени иммунитет. Разложив алкоголь по столу, Байльшмидт подмигнул брату и Улусу и достал из холодильника несколько банок пива втайне от девушек. Убийственную смесь оценил Монголия, испытывающий на себе подобное уже много лет, когда надирался с Брагинским. Далее следовала главная часть первого этапа – вывести Россию. Когда узнали, где Иван, все, как один, отправляли Байльшмидта, аргументируя тем, что Пруссия сам идиот бессмертный и если что, Брагинский его любит, поэтому не убьет. Смирившись со своей участью, Гилберт перекрестился на православный лад, удивив Людвига с Элизабет, и пошёл к Ваньке, отослав Монголию разжигать мангал. Байльшмидт зашёл в комнату. Он со скрипом отодвинул комод от двери, встал напротив и, вздохнув, постучал на пробу. Тишина. – Ваня? – Кто приехал? – Сразу ответили ему. Но, к сожалению, интонации совершенно не угадывались, и Байльшмидт только сильнее разнервничался. – Наташа, старикан, брат и Элизабет. – Отчеканил он. Россия молчал. – Ваня? – Ты долго будешь держать меня здесь? Пруссия открыл дверь, отскакивая и одновременно отворяя настежь, выпуская Ивана. Брагинский сидел на излюбленной табуретке, облокотившись локтями о колени, и наклонил голову набок. – Ну что? – Что? – Ты придумал себе наказание или надеешься на мою фантазию? Байльшмидт почувствовал мурашки по пояснице. – Ваня, ты сначала выйди и спустить к гостям. А потом уже придумаешь мне казнь, а? Россия грузно поднялся и прошёл мимо него. Когда он открыл дверь из комнаты и вышел за порог, то специально захлопнул её перед носом прусса, чуть не прищемив его. Иван изумлённо смотрел на накрытый стол, кружащих вокруг Венгрию и сестрёнку, немца, который тащил розжиг обратно в дом, и Улуса, которого было видно у мангала. – Брат! – Обрадовалась Беларусь, увидев Брагинского, и мигом кинулись к нему в объятия. – Наташа. – Улыбнулся, всё ещё удивленный, Россия и прижал её в ответ. – Привет, Иван! – Помахала рукой улыбающаяся Элизабет. – Привет. – Вот её уж точно он не ожидал увидеть здесь. – Здравствуй. – Кивнул сдержанно Людвиг, подошедший пожать руку русскому, когда Наталья всё же отлипла от брата. – Урус! – Крикнул Монголия и помахал рукой. – С праздником! Россия благодарил всех за поздравления, когда позади него послышались шаги. Он обернулся. Байльшмидт ухмыльнулся, наблюдая за суетившимся, растерянным, но всё-таки довольным Иваном. Россия смотрел на явного зачинщика сего мероприятия и не мог понять, за какие заслуги ему был дан этот не совсем человек – самый лучший, надёжный, родной, любимый и, черт возьми, креативный, в который раз за день вытаскивающий из него самые глубокие и трепетные эмоции, выворачивающий его чувствительное нутро наизнанку. – С праздником. – Улыбнулся сдержано и немного скомкано Гилберт. Праздник был в самом разгаре. Германия зажарил на мангале сосиски, пока Монголия разделывал мясо. После уже он с Байльшмидтом заняли место у костра, постоянно переругиваясь. Брагинский предлагал им помощь, но Пруссия отправил его куда подальше отдыхать. Венгрия включила музыку, Беларусь разлила вино им с Лизз, достав его из закромов брата. – Разливай, Наташ, дальше – у тебя рука лёгкая. – Весело сказал Пруссия, крикнув девушке. – Жаль, что только с алкоголем. – Уже тише произнёс он, и Монголия рассмеялся. – Тебе только пиво положено. – Сказала она. – Эй! Беларусь многозначительно взглянула на него, предупреждая, и Гилберт закатил глаза, прекрасно догадываясь, о чём она. Что ж, её опасения вполне понятны. Он бы тоже не доверил себе пьяному такое, не тогда, когда из-за этого может пострадать Ваня. Однако пива нахлестался он тоже достаточно, а Брагинский заметно разрумянился в дальнейшем от водки, хоть и выпил пару рюмок. Спустя ещё какое-то время, когда начало уже темнеть, Пруссия хлопнул в ладоши и сказал: – Ну, Брагинский, а щас фейерверк запускать будем! Россия расширил глаза, а после с сомнением посмотрел на него. Видимо, подозревал, что Байльшмидт хочет использовать тот просроченный ящик фейерверков, но Гилберт махнул рукой. А после притащил из дома новые. – Я с тобой. – Сразу вызвался Иван. – Пф, естественно. – Улыбнулся Гилберт. – Не сожгите только ничего! – Предостерегла Венгрия, смотря как двое удаляются на безопасное от них расстояние. – Братик, осторожнее. – Нахмурилась Беларусь, всё ещё не до конца доверяя пруссу. – Да не ссыте. Щас всё будет! – Уверил их Байльшмидт. Монголия с Германией молча и со скепсисом смотрели вслед неудержимой парочки. – Пойду-ка я потушу мангал на всякий случай. – Думаю, это резонно. – Согласился Людвиг. Россия с Пруссией уже довольно долго возились с фейерверками, гораздо дольше, чем требовалось на их запуск. Беларусь подозревала, что это из-за куриных мозгов у Гилберта и пьяного состояния двух испытателей-самоучек. Издалека послышалось ворчание Байльшмидта. – Брагинский, да не так надо, а вот так... Раздражённый и нетерпеливый голос указывал, как надо действовать. Россия на это что-то тихо отвечал, чего остальным на таком расстоянии слышно не было. Что-то вновь пошло не так, и Пруссия взорвался: – Блять, ну, Брагинский, ну еп твою налево! Да вот же... Ай, дай сюда! Он занял место Ивана, отодвинув того, и принялся возиться уже самостоятельно. – Гилберт, да не получится так. – Сказал Россия. – Получится! – Спорил Байльшмидт, упрямо продолжая делать то, что задумал. Иван скривил губы и закатил глаза, ожидая результат. Что-то зашипело, заискрило, и вдруг раздался вопль. – Ай, блять! – Крикнул на всю округу Пруссия. – Я же говорил. – Да иди ты..! – Гилберт вскочил на ноги, матеря всё вокруг. – Сука! Китайская хуйня, блять! – Прусс пнул установку китайского производства. – Да чтоб этого Яо Америка полюбил! Беларусь, наблюдающая за представлением издалека, закатила глаза. Через ещё минут пятнадцать упорной борьбы прусса и русского с фейерверком, наконец случилось чудо. Наталья в этот момент распивала вино, а Элизабет рядом с ней жевала кусок шашлыка, когда вдруг что-то будто взорвалось и почти оглушило их. Фейерверк взметнулся ввысь, рассыпаясь на тысячи красочных искр. – Нихуя себе. – Высказался Монголия. – Всё-таки смогли. – Да уж. – Чуть не подавилась Элизабет. А на расстоянии от них радостно и победно восклицали Иван и Гилберт так, словно они победили на Олимпийских играх. Над их головами разливались цвета в небе, сыпались звёзды, взрывались краски. И на самом пике, на тёмном ночном полотне взметнулись искры, превращаясь в триколор. Все гости расселились по комнатам, и наконец наступило время отправления ко сну. Большинство умаялись за день, так что уснули в ту же секунду, как очутились в постели. Пруссия же отправился в спальню самым последним. Он тихо отворил дверь, думая, что Россия уже давно был убаюкан одеялом и подушкой, но, когда вошёл вовнутрь, увидел сгорбившуюся фигуру в постели. Байльшмидт молча замер, увидев, как широкие плечи подрагивают. Он так и стоял, не осмеливаясь зайти, пока Брагинский не поднял голову, взглянув на него мокрыми от слез глазами. – Ваня? Ты чего? – У прусса в голове пронеслась тысяча и одна мысль о том, что могло стать причиной слез России. Где же он оплошал на этот раз. – Гилберт? – Ваня шмыгнул носом. – Всё в порядке. Байльшмидт выгнул бровь. Он ненавидел его слезы, потому что как только они срывались с его ресниц, то Гилберт становился полным идиотом и чурбаном, совершенно не понимая, что делать. – Ага. Видно. Пруссия зашёл полностью, затворив за собой дверь. Комната погрузилась во мрак, освещаемая только фонарём с улицы. Байльшмидт тяжко вздохнул и сделал шаг по направлению к кровати. – Что-то случилось? – Он сел рядом с Иваном. Тот шмыгнул носом ещё раз и рассмеялся. – Нет же, говорю. – Он плакал и смеялся, от чего Гилберту становилось не по себе. – Просто я вымотался сегодня. – И что? Плакать-то зачем? Испугать меня решил? – Нет. Я так устал за сегодня. – Он вытер слезы, которые уже почти прекратились, тыльной стороной ладони. – Я имею ввиду, морально. С этим чуланом... Столько всего вспомнил. Разбередил старые раны. – Он судорожно вдохнул. – Ты не пойми неправильно. Я не нюни распустил. Просто... – У тебя, что? Истерика? – Понял Гилберт. И осознал, почему его не покидало чувство дежавю. Он уже видел подобное у Брагинского, который вечно держал всё в себе. А после этот ядерный комок эмоций взрывался атомной бомбой по его психике, выплескиваясь наружу через истерику, смех и слезы. – Вроде того. Пруссия вздохнул. – Ничего страшного. Можешь пофантанировать ещё, если хочешь. Иван рассмеялся. Он посмотрел в алые глаза, и почему-то к горлу подступил ком и нахлынул новый поток слёз. Брагинский корил себя за слабость, которую он не позволял себе годами – за слёзы. Но увидев, как спокойно отнёсся к этому Гилберт, совсем расслабился. Это из-за него, или благодаря, он стал больше выражать эмоции и давать себе волю: чувствам, слабостям, порокам. С Гилом можно. Он поймёт. И Брагинский, стойкий как скала, или может быть даже айсберг, позволил себе немного больше рядом с надёжным Байльшмидтом. Все фибры души, шестое чувство, чуйка и интуиция подсказывали – здесь, рядом с ним, он в безопасности. – Вань, пойдем спать? – Гил... – Прохрипел Иван слабым сиплым голосом, смотря глазами, которые без слов выражали всё, что варилось в котле его души прямо сейчас и на протяжении всего дня. Байльшмидт поднял голову, заглянув в убийственные омуты, и будто прочёл каждую его мысль. – Я тоже люблю тебя. – Севшим голосом сказал он.