Секрет работника Х.

      Кавеху двадцать девять, и он — ведущий архитектор-дизайнер в крупной строительной компании. У него в каждодневной рутине измазанные карандашным грифелем пальцы, сбежавший кофе и настоящий кавардак творческий беспорядок в большой и светлой спальне (не)его квартиры. На прикроватной тумбочке стабильно теснятся вереницы пустых кружек с въедливыми следами чайно-кофейного налёта. Разноцветным носкам в поисках подходящей пары хоть компас выдавай. Рядом с рабочим столом дышать и вовсе рискованно — кипы чертежей высятся неровными, опасно накренёнными в стороны стопками. Вероятность разрушения этой крайне неустойчивой конструкции в разы выше, чем у собора Святой Софии в Стамбуле. Кавеху двадцать девять, и он такой же, как его комната: потерянный в ворохе чувств и неопределенности.       Аль-Хайтаму двадцать семь, и он работает секретарём ведущего архитектор-дизайнера в той самой компании, где медленно сходит с ума Кавех. У него жизнь примитивно обыденная, удобная в рамках размеренного уклада и отшлифованных привычек. С неторопливым подъёмом только по третьему будильнику (потому что по первому для него — слишком рано), выглаженными до миллиметра рубашками и двойным эспрессо без сахара перед началом рабочего дня. Без ненужной суеты и волнующей торопливости. Хаоса вполне хватает извне — у нервного, шумного Кавеха нрав достаточно буйный, чтобы метеорологи ураганы называли в честь него, а не своих жён и тёщ. Аль-Хайтаму двадцать семь, и он такой же, как его распорядок дня: сухой, выверенный и не решающийся на какие-либо изменения.       И Кавех, и аль-Хайтам обиды прошлых лет давно переросли, но отношения свои в порядок так и не привели. В стеклянных стенах небоскрёба компании и муравьином потоке коллег они и словом не перекидываются, делая вид, что друг с другом даже не знакомы. Кавех — из принципа, аль-Хайтам же попросту не считает нужным. Начинать разговор беспричинно в его отлаженные привычки не входит. Однако, пока никого из них в кафетерии во время обеденного перерыва не наблюдают, за дверью кавеховского кабинета происходит куда больше, чем они показывают коллегам.       Ураган жизни — Кавех, но со стихийной беспардонностью, без единого стука, в кабинет ведущего архитектора-дизайнера всегда заходит аль-Хайтам.       — Ты просто не знаешь технику безопасности или намеренно её игнорируешь? — насмешливая поучительность под аккомпанемент театрально тяжелого вздоха настолько приелась, что Кавеху впору глаза от недовольства закатывать. Но он даже не смотрит в сторону секретаря, продолжая внимательно изучать чертеж нового проекта.       У Кавеха с этим проектом отношения едва ли не сложнее, чем с невыносимым соседом, однако, сколько бы он ни пытался, узреть корень всех несостыковок не мог. Казалось, что проблема лежит на поверхности, чуть ли не в глаза ему смотрит. Настолько очевидная и явная, что остаётся незамеченной до самого конца. От этого навязчиво скребется на подкорке: «Посмотри с другой стороны. Попробуй взглянуть общим планом. Меняй. Меняй. Меняй». И Кавех уже не понимает, о проекте ли думает.       — Понимаю, ты уже в возрасте, так что для глухих повторю: в офисе нельзя курить. Поджечь нас всех хочешь?       Голос аль-Хайтама не скребется, а едва слышно стелется гладью паучьего шелка. Ощущается так близко и далеко одновременно, хотя их разделяет лишь пара-тройка метров.       — Да что ты такое говоришь? — Кавех отрывает глаза от чертежа. Показательно стряхивает пепел. Тушит сигарету о керамическое блюдце. Для пущей картины он бы и ноги на стол закинул, да только чертежи марать не хочется, поэтому лишь тянет губы в усмешке и говорит: — Может, тогда мне следует напомнить, что это мой офис и тут действуют мои правила?       — У тебя из своего разве что трусы с аранарами, — фыркает секретарь, подходя ближе. Он элегантен в каждом своем движении, даже с кипой бумаг наперевес и отвратительной кружкой с созвездием Водолея, отнюдь не изысканной, а совершенно дурацкой. — И те просил меня купить в подарок на Рождество.       Кавех в ответных колкостях не находится, потому что знает, что аль-Хайтам прав: у него и своего ничего нет, и кризис среднего возраста не за горами (хотя со слухом проблем нет, просто он привычки хайтамовские постепенно перенимает). Что уж скрывать, трусы у него и впрямь с аранарами. Но купили они их, вопреки заявлениям секретаря, не потому что «Кавех вновь стал жертвой маркетинга», просто архитектор думал, что такой просьбой сможет хоть сколько-нибудь смутить Хайтама. Однако и после озвученного желания Кавеха, и на кассе магазина он сохранял раздражающее до зубного скрежета спокойствие.       — Это из отдела разработок на утверждение, — многочисленные чертежи кочуют из рук секретаря на стол рядом.       — Кофе тоже мне принес?       — Обойдешься.       — Ты невыносим.       Хайтам присаживается на край рабочего стола и отпивает из кружки. И смотрит пристально так, будто в душу. Кавех этот его пронизывающий взгляд всей душой ненавидит. Больше этого он терпеть не может только его вездесущие наушники — ни дать, ни взять и спит с ними, наверное.       Лежащая под рукой линейка приходится как нельзя кстати: Кавех подцепляет белый провод, медленно ведёт выше, останавливается на точеной линии челюсти. Секретарь непроизвольно дергается в сторону от его касаний, но во взгляде не проскальзывает и тени какой-либо эмоции. Только уголки губ слегка приподнимаются в подобии улыбки.       — Если у тебя нет для меня ничего, кроме издевок, можешь быть свободен. Хрупкое равновесие моей нервной системы на тебя не рассчитано.       Когда Кавех, такой привычно экспансивный, затухает в угольках тлеющего запала раздражительности, аль-Хайтам не то беспокоится, не то просто удивляется. Он ведь вечно обо всем с солнечной улыбкой загоняет, сияет дружелюбием за километр, заливисто смеется, даже когда на душе дерьмово, а в адрес Хайтама шпильки отпускает при любом удобном случае. Их перепалки растягиваются едва ли не часы. За рабочим столом, должно быть, катастрофа вселенского масштаба разворачивается, раз уж архитектор не взрывается ответными колкостями. Хайтаму, наверное, впору бы спросить «что случилось?», разговорить его, но с губ слетает только выдержанное и сухое:       — Снова не замечаешь отсутствия окон и дверей на чертеже?       — Да нет же, проверил раз триста: всё на месте, — усталой вздыхает Кавех, откидываясь на спинку кресла.       Аль-Хайтам склоняется ближе, скользит внимательным взглядом по чертежу и почти сразу вычисляет причину кавеховских душевных терзаний. Только говорить архитектору об этом не спешит. Хочет, чтобы додумался сам. Потому что и впрямь все на поверхности, до глупого очевидно.       Кавех же думать о проекте уже не может. Старательно делает вид, что ищет несостыковку, но сосредоточиться не в силах — задыхается. Дыхание спирает от чарующего аромата чужого парфюма. Томный ужин у них дома в пряности душистого перца на кончике языка. Терпкость табака, щекочущая нос, от пикантности совместного времяпровождения после. Остужающая разгоряченные тела цитрусовая свежесть нероли в лёгком, но стойком шлейфе. Густая амбра прекрасно оттеняет запах самого аль-Хайтама — чёрный кофе, мятная жвачка и кожа. Кавех самозабвенно теряется в дурманящем сочетании, но признаваться отнюдь не спешит, прячется за едкими поддевками:       — Наконец приобрел достойный парфюм? Похвально. Предыдущий был, как у консультанта из похоронного бюро, и на тебе звучал откровенно ужасно.       — Я бы поинтересовался, что ты делал в похоронном бюро, но, боюсь, ответ будет более волнующим, чем я могу себе представить, — хмыкает секретарь, оттягивая ворот рубашки.       Аль-Хайтам обходит его со спины. Стягивает пиджак. Приспускает душащий галстук. На край стола кладёт очки. Движения его размеренные и неторопливые, но Кавех думает, что он намеренно изводит медлительностью, щупает самообладание архитектора. Проверяет на прочность.       Кавех, пускай язык за зубами держать не умеет, но подначки Хайтама терпит с поразительной выдержкой.       — Присмотрись получше и поймёшь, где облажался, — тихий, на грани шёпота, голос опаляет ухо горячим дыханием. Внутри что-то переворачивается. Аль-Хайтам знает всё, понимает, но продолжает играть с чужим самообладанием.       Кавех думает, что облажался ещё несколько лет назад, когда на третьем курсе решил подсесть в библиотеке к щуплому первокурснику с филологического. Но аль-Хайтаму знать об этом совершенно необязательно. Как и том, что архитектор мысленно к чертям послал этот долбанный проект и теперь следит только за движениями хайтамовских рук. Изящные пальцы — длинные, тонкие и совсем не мозолистые — аккуратно очерчивают грани макета, ведут по цифрам масштаба. Кавех взглядом цепляется неосознанно. Секунда, и осознание собственной тупости сбивает с ног ударной волной. Следом приходит новое озарение: секретарь всё время над ним нещадно измывался.       Аль-Хайтам играет металлическим медиатором. Чересчур тонкие струны душевного спокойствия Кавеха не выдерживают остервенелой игры, рвутся.       Кресло стремительно откатывается, ударяется о стеллаж позади с характерным грохотом. У аль-Хайтама от болезненного столкновения с книжными полками лопатки прошибает тупой болью, в ушах звенит, перед глазами очумело взрываются фейерверки, а сквозь снопы искр на него смотрят пылающие раздражением глаза архитектора. Хватка у него, на удивление, крепкая, без единого шанса на пощаду.       — Ты невыносим.       — А ты повторяешься.       — Что ж, если так хочешь чего-то нового, то мне есть, чем тебя удивить.       Кавех эти слова рассерженной кошкой шипит ему прямо в лицо. Скользит рукой с чужого плеча выше: по шее и загорелой щеке, очерчивая острые скулы. Их разделяют считанные миллиметры — слишком уж неприлично для ведущего архитектора и его секретаря. Но кабинет по договору отведен Кавеху, и за дверями приемной аль-Хайтам играет по его правилам. Поэтому податливо встречает чужие губы. Целуются они так же, как и разговаривают, — кусаче и грубо, смазано и резко. С жаркими придыханиями и невнятными междометиями вместо цельных слов. Страстно и дерзко. Комкая выглаженные рубашки и прижимаясь теснее. Они в поцелуях накаляются до предела, изводят друг друга томительным ожиданием продолжения, как в войне на истощение. И никто не готов признать поражение первым.