Секрет работника Х.

      …Целуются они так же, как и разговаривают, — кусаче и грубо, смазано и резко. С жаркими придыханиями и невнятными междометиями вместо цельных слов. Страстно и дерзко. Комкая выглаженные рубашки и прижимаясь теснее. И Кавех, и аль-Хайтам в поцелуях накаляются до предела, изводят друг друга томительным ожиданием продолжения, как в войне на истощение. И никто не готов признать поражение первым.       Они размыкают губы одновременно, когда воздуха уже стремительно не хватает, а от недостатка кислорода в ушах начинает звенеть и перед глазами пляшут цветные пятна.       Хайтам опирается на книжные полки. Запрокидывает голову, пытается выровнять сбившееся дыхание. В горле першит, как если бы он наглотался сажи. Облизывает губы, тяжело сглатывает. Кавех, такой же потерянный и подхваченный амуровой лихорадкой, завороженно следит за каждым движением его тела. Как дёргается адамово яблоко. Дрожат длинные тёмные ресницы. Вздымаются и опадают широкие плечи. Архитектор тянется к его груди и замечает, насколько сильно у него самого трясутся руки. И непонятно — это побочка то ли от нестерпимого желания, то ли от их жгучих поцелуев.       Кавех почти расправляется с пряжкой чужого ремня, когда его нагло останавливают. Аль-Хайтам перехватывает худые бледные запястья, и в больших ладонях секретаря руки Кавеха кажутся совсем уж маленькими. Хайтам ведёт чужие ладони ниже. Пальцы скользят по плотной ткани брюк с ощутимо выпирающего стояка к бедру. По губам архитектора скользит хитрая усмешка.       — Надел-таки, — Кавех ногтями пытается подцепить очертания подтяжек, скрытых под одеждой, но лишь больнее впивается в бедро. — Какой хороший, послушный мальчик. И что ты хочешь взамен? Награду в виде квартальной премии?       — Было бы славно, — хмыкает Хайтам. — Но тогда я бы пришёл с этим в кабинет главбуха. Или гендиректора.       — Боюсь, ни эта мерзавка Дори, ни мадам Нахида твоих стараний не оценили бы.       — В отличие от тебя?       — В отличие от меня.       Последнее произносят в унисон. Сливаются воедино интонации: томная, переходящая на шёпот, кавеховская и вопрошающая, с неизменной издевкой в тоне, хайтамовская.       — Однако, боюсь, одним только этим тебе не выслужиться, — поджав губы, умозаключает Кавех с театральным вздохом, полным псевдо-разочарования.       Архитектор шумно опускается на стул и тянется к пачке Marlboro Red. Закуривает с напускной медлительностью, не отрывая глаз от спокойного лица секретаря. Единого взгляда на него хватает, чтобы внутри всё клокотало от невыносимого желания увидеть хоть малейший намек на что-нибудь помимо хладнокровного равнодушия. Например, нахмуренные брови под возмущенное «я никогда не сделаю подобной херни» или яркий, стыдливый румянец. Кавеху нравится рассматривать лица, следить за сменой эмоций, подмечать детали в изменении поведения, впитывать чувства. Но Хайтам сохраняет леденящее спокойствие даже в минуты особой непристойности, и Кавех от этого бесится лишь сильнее.       — Можете ли вы мне с этим помочь, господин ведущий архитектор-дизайнер? — секретарь подходит вплотную, наклоняется ближе.       Расстояние между ними на грани фола неприличия. Любой другой человек уже на месте от смущения сгорел бы, но не Хайтам. Он молча принимает правила игры, подчиняется. Кавех четко уверен, что всё из-за его доминирующей позиции в стенах этого просторного кабинета. Хайтаму же просто любопытно, чем всё закончится. Сценарий всегда один и довольно условный, из-за чего концовка меняется из раза в раз.       — Выполнишь несколько моих особых поручений, и я попытаюсь уладить вопрос о твоей премии с вышестоящими, — взгляд у Кавеха исподлобья хитрый, заговорщический. И сам архитектор в глазах Хайтама такой весь из себя лис: неутомимый софист с лукавым прищуром, способный убедить в собственной правоте кого угодно (кроме своего секретаря, конечно же). — Развернись.       Аль-Хайтаму нравится слушать мягкий баритон Кавеха. Он не слышится властными приказаниями, но не подчиниться невозможно. Так что секретарь разворачивается. Он хочет спросить (вновь, конечно, с особой хайтамовской язвительностью), какие же ждут его поручения. Однако слова застревают в горле, стоит Кавеху коснуться его. Сначала — едва ощутимо, по бедру. Потом выше, очерчивая линию подтяжек. И ещё чуть выше… По спине пробегает лёгкий озноб — чужие пальцы ощущаются так явно, как если бы Хайтам стоял не в офисных брюках, а вовсе без какой-либо одежды. Кавех тем временем пересекает границы благопристойности, оглаживает ягодицу и… вытаскивает из заднего кармана брюк провод наушников. Щелчок. В правом ухе резко обрывается гармония виртуозной фортепианной игры Юпа Бевинга.       — Имей хоть каплю уважения ко мне, как к своему начальнику.       — Но меня нанимала на должность секретаря мадам Нахида, а не ты.       — И всё же секретарь ты мой, а не мадам Нахиды.       Хайтам хоть и является почетным обладателем всемирно известной награды «Мистер-спокоен-как-удав», в то же время никогда не упустит возможности подразнить Кавеха. «Мистер-доведу-до-психолога» — его второе почетное звание. Поэтому он разворачивается. Резко и совсем уж не по правилам этого кабинета. Смотрит свысока. С кошачьей наглостью усаживается на рабочий стол. В любой другой ситуации у Кавеха от звука смявшихся чертежей уже инфаркт бы случился, но сейчас на макеты плевать с высокой колокольни. Пусть хоть испепелятся. Потому что сам Кавех уже давно горит.       — Что ж, жду ваших поручений, — аль-Хайтам едва ощутимо касается костяшками острого подбородка Кавеха, медленно очерчивает пальцем линию губ. — Ведь мне уже не терпится получить соответствующую награду.       — В таком случае, тебе придется изрядно постараться, — рука архитектора останавливается на пряжке ремня. Скользит чуть ниже. Оглаживает. Сжимает крепкий стояк. То слегка надавливая, то с силой обхватывая. Кавех с нескрываемым наслаждением наблюдает, как Хайтам силится не потерять самообладание: глубоко дышит, жмурится, закусывает губы, впивается в край стола до побелевших костяшек. Медленно тает, открывается ему. И для Кавеха, наверное, не существует вида прекраснее. — Раздевайся.       — Боюсь, мне может понадобится ваша помощь, — хрипло выдыхает Хайтам, оттягивая душащий галстук.       И помощь ему действительно нужна, ведь от ощущения чужих рук он голову теряет вместе с остатками эмоциональной незыблемости. Хочется всего и сразу — чтобы Кавех стянул с него чертовы брюки вместе с ебучими подтяжками и горящими трусами, чтобы впечатал его в этот треклятый стол и отымел как следует. Только бы не игрался. Только бы уже. Потому что, на самом деле, эти хождения вокруг да около нещадно насилуют его выдержку даже похуже кавеховской ослиной упрямости.       — Ты же знаешь, я всегда готов тебе подсобить, — архитектор улыбается, обнажая ровный ряд зубов, но в этой улыбке так и читается: «измываться над тобой буду долго и беспощадно».       Кавех мучает его каждым своим нарочито медленным движением и наслаждается тающим под его руками Хайтамом. Упивается сиплыми вздохами и подрагиванием ресниц. Любуется изломанными дугами бровей. И сам еле сдерживается, чтобы не присунуть. Собственный стояк уже болезненно натирает. Но Кавеху нужно больше: он хочет услышать, как аль-Хайтам будет просить его, умолять, изнывая от желания. Совсем, как несколько дней назад, когда Кавех разложил его на этом самом столе. Или как на прошлой неделе, после того упомрачительного минета с той лишь разницей, что тогда за столом был уже сам Кавех.       Аль-Хайтам вздрагивает всем телом, когда чужая ладонь впивается в оголенное бедро, натягивает до боли подтяжки, звучно отпускает их. Шлепок. Из груди вырывается первый откровенный стон.       — Ублюдок, больно же.       — Неженка.       Шлепок.       Аль-Хайтам сходит с ума. И не только от больно впивающихся подтяжек, но и от любых манипуляций Кавеха — его взглядов, едва ощутимых прикосновений пальцами, поглаживаний и влажных поцелуев на бедрах. И его тонкая чувствительность лишь сильнее распаляет архитектора. Хочется играть с ним дольше и тоньше, потому что Хайтам ещё не открылся полностью. Он только начинает раскрываться. И Кавеху этого нестерпимо мало.       — Отойди к стене, — хрипло выдыхает архитектор на ухо Хайтаму, вдруг прервав свои незамысловатые ласки и убрав руки с чужого тела.       Серьёзно? Вот так резко, когда он уже готов из трусов выпрыгнуть?       Аль-Хайтам облизывает пересохшие губы и несколько долгих секунд сверлит взглядом Кавеха, сверкающего лукавой усмешкой.       — Как скажете, господин ведущий архитектор, — ухмыляется в ответ секретарь и целует напоследок. Быстро и коротко, прикусывая зубами и оттягивая нижнюю губу.       Аль-Хайтам послушно отходит к стене. Делает пару шагов назад, не прерывая зрительного контакта. Знает, что Кавех не в силах подолгу играть с ним в гляделки. Однако архитектор в этот раз проявляет недюжинное упорство, стойко выдерживает направленный на него взгляд.       — Раздевайся, — катая на губах всё ту же лисью ухмылку, произносит Кавех и откидывается на спинку. Достаёт из кармана брюк телефон.       — Фетишист чертов, — фыркает Хайтам.       — Я всего лишь человек искусства, люблю удивительные вещи, — равнодушно пожимает плечами архитектор. — Надеюсь, что тебе есть, чем удивить меня сегодня, аль-Хайтам.       — То есть подтяжек недостаточно?       — Знаешь же, такое уже проходили. Не впечатляет.       — Ты настоящий извращенец.       — У меня лишь креативное видение прекрасного, дорогой, — архитектор многозначительно проходится взглядом по крепкому телу своего секретаря. — Не заставляй меня ждать, Хайтам. Я ведь ужасно нетерпелив, сам говорил.       У Кавеха в галерее сотового целый альбом фотографий аль-Хайтама в его самых разных амплуа. От невинно-домашних, где он ещё спит, ласкаемый рассветными лучами, или готовит завтрак на двоих, стоя около плиты в одних домашних штанах. До неприлично-развратных, на которых он воплощает самые ужасные фантазии Кавеха: ошейники и цепи, полупрозрачное кружево белья и чулки, бандаж шёлковыми лентами и шибари, кляп и наручники. В общем, полный набор развратника.       Аль-Хайтам оттягивает галстук, до этого душащий его не хуже висельной петли. Медленно расстёгивает рубашку — пуговку за пуговкой, петелька за петелькой. Плавно. Размеренно. Намеренно неспешно. Смотрит только на Кавеха. Глаза в глаза. С леденящим душу спокойствием. Без тени стыдливого румянца. Как бы невзначай поправляет сползшие на нос очки — проходится средним пальцем по спинке с небольшой горбинкой, возвращая на переносицу. Уголки губ дёргаются в едва заметной довольной усмешке, когда Хайтам замечает, как Кавех нервно сглатывает. Потому что секретарь окончательно выправляет рубашку из брюк, разводит пошире, давая больше обзора на широкую мускулистую грудь. И идиотские пластыри с сердечками на сосках. Аль-Хайтам задерживается в таком положении ненадолго — ровно до того момента, пока не слышит щелчок фотокамеры. После чего расправляется с брюками: кладёт на стол ремень, тянет вниз собачку молнии, приспускает штаны, высвобождая напряжённо натянувший трусы член.       — Вид удовлетворяет вас? — презренно хмыкает Хайтам, заметив, что Кавех отложил телефон. Переступает через сползшие на пол брюки, делает пару шагов в направлении архитектора.       — Более чем, дорогой секретарь, — Кавех по-лисьи щурит глаза, цепляется за подтяжки, притягивая Хайтама ближе. — Настолько, что хочу насладиться им в полной мере.       Ни капли стыда. Без зазрения совести. В душном, прокуренном кабинете Кавех пытается вывести аль-Хайтама на эмоции. Цепляется за резинку трусов, ныряет рукой. Любовно оглаживает. Сжимает. Играется. И откровенно наслаждается прерывистым вздохом на грани полустона.       Хайтам жмурит веки, драконит губы и дышит тяжело-тяжело. Чувствует плотно сомкнувшуюся на члене ладонь, теплую и мягкую. Но жаждет отнюдь не её, а горячую влажность чужого рта вокруг члена. Чтобы он, как дома, старательно заглатывал, обводил языком и смотрел на него снизу-вверх своим томным взглядом. Однако сейчас они в кабинете Кавеха. И играть придётся по его правилам.       Аль-Хайтам сдавленно мычит, прогибаясь в спине, потому что в этот момент пальцы архитектора с особой чувственностью сжимают головку. И тут же протестующе шипит сквозь зубы — Кавех неожиданно убирает руку.       — Спиной ко мне, — хрипло выдыхает ему в лицо. На цельные предложения ни сил, ни слов не хватает. Только короткие приказы. Только покорные действия в ответ.       Хайтам разворачивается. В ушах звенит. Перед глазами плывёт. Но он старательно фокусируется на чертежах, цепляясь за реальность. Концентрируется на ощущения — прикосновения кожи к коже. Сначала тепло пальцев Кавеха, заламывающих ему руки за спину. Следом холод сковывающего ремня. Кавех узел затягивает туго, до ноющей боли в запястьях.       — На столе будет неудобно, — Кавех мягко подталкивает его в сторону небольшого кожаного дивана.       Архитектору и самому уже не терпится. Ноги толком не держат. Пол качается на манер корабельной палубы в самый жуткий шторм. А ведь Кавеха и впрямь штормит по-своему. Жгучее желание овладеть Хайтамом бурлит внутри бушующими волнами. Секретарь перед ним связанный и покорный. Не останавливает, не протестует, он вообще ничего не делает. А Кавеху до боли хочется, чтобы аль-Хайтам сам его попросил. Чтобы шептал на ухо, как сильно жаждет его. Чтобы до излома бровей и жарких придыханий. Чтобы открылся наконец; признался, чего хочет; проявил хоть каплю эмоций.       Однако аль-Хайтам лишь слепо следует приказам. Равнодушно принимает правила, не выказывая никаких противоречий. Только по его сиплым полувздохам-полустонам понятно, что он уже на грани. И это значит, что Кавеху нужно ещё совсем немного помучить его.       Кавех ловко меняет их местами: первый опускается на мягкие диванные подушки, усаживает на себя Хайтама. Понимает, что секретарь в нетерпении: смотрит не на Кавеха, а сквозь, и прокатывается по чужим бёдрам.       — У меня прекрасно стоит и без твоей помощи, — выдыхает в дрожащие губы архитектор.       Кавех медленно скользит руками по каменным бёдрам, отстёгивает уже совсем не нужные подтяжки. Небрежно бросает куда-то в сторону. Одну ладонь по-хозяйски устраивает на упругой ягодице, второй проводит по груди. Очерчивает пальцами края пластырей. Аль-Хайтам, пряча лицо, утыкается носом в золото волос и сипло хрипит в макушку, когда Кавех сдергивает с напряжённых сосков пластыри.       — Вернёмся домой… я тебе… у-гх.. по самые, блять, гланды…       — Обязательно, — шепчет Кавех, обводя языком сосок. Извиняется. — И по самые гланды, и всё, что захочешь. Только вот незадача, — Хайтам прогибается в пояснице, когда он легонько смыкает зубы на груди. — До конца рабочего дня ещё далеко.       Секретарь в ответных колкостях не находится. Только бессвязными междометиями давится, да стонами откровенничает.       Кавех исследует его открытое тело дорожками поцелуев. Приникает к губам чувственно, с языком. Слизывает капли пота с влажной шеи. Нежно прикусывает проступившие вены. Ласково касается губами яремной впадины. Рисует амуровыми следами на рёбрах.       Аль-Хайтаму хождения вокруг да около уже осточертели. Он и так сдерживался изо всех сил, тянул до победного. Но Кавех, чтоб ему в Аду гореть, устроил ему войну на истощение. И в этот раз Хайтам безнадёжно проиграл.       — Кави… Развяжи меня и отымей уже наконец.       Нахер всё это. Пусть уже перестанет измываться над ним.       Кавех ничего не отвечает — дрожащему желанием «Кави» сопротивляться не может.       Секретарь чувствует, как слабеет крепкий узел на руках. Слышит, как падает на пол ремень, звеня металлической бляшкой. Массирует саднящие запястья. И срывается.       С чужими брюками аль-Хайтам расправляется быстро. Отнюдь не покорно стягивает с Кавеха штаны вместе с бельем. Задерживается на члене, истекающем смазкой: обхватывает ладонью у основания; медленными, выверенными движениями водит по всей длине, распределяя предэякулят. Кавех с блаженным стоном запрокидывает голову, подмахивает бёдрами.       — Да-а, хорошо, — и голос его сладко растекается в мокрой тишине густым мёдом.       Кавех, жмурясь от приятной истомы, слепо шарит рукой по дивану. Нащупывает портфель. Дрожащими пальцами находит во внешнем кармане бутылек со смазкой.       — Ты всегда носишь её с собой? — насмешливо спрашивает Хайтам, наблюдая за тем, как архитектор щедро выдавливает тягучую жидкость на руку.       — Никогда не знаю, в какой момент захочу тебе присунуть, — рычит Кавех в ответ и тут же давится новым стоном, потому что Хайтам сильнее сжимает у основания член. Сверху доносится протяжно-удовлетворённое мычание, когда пальцы Кавеха, к его собственному удивлению, свободно проникают внутрь. — А я смотрю, ты хорошо себя разработал.       — Нужно всегда быть готовым. Никогда не знаю, в какой момент ты захочешь мне присунуть, — дразнится секретарь, выгибаясь под тактильными ласками Кавеха.       Архитектор упивается чувственностью Хайтама: сдавленным мычанием на грани стонов, лихорадочным дыханием, цепкой хваткой его пальцев на своих плечах и тихой мольбой, проскакивающей в сдерживаемых всхлипах. Он вынимает пальцы и приподнимает секретаря за бёдра. Подстраивает его, выверяя высоту и положение. Раздвигает шире ягодицы. Плавно опускает. Миллиметра за миллиметром.       Аль-Хайтам кладёт руку ему на грудь, надавливает, заставляя откинуться на спинку. Сам медленно насаживается глубже. Ловит глазами расфокусированный от возбуждения взгляд Кавеха. Ловит губами нечеловеческий, на грани животного рыка стон.       У Кавеха перед глазами плывёт от тесноты чужого нутра, горячей влажности чужого тела. Реальность плавится. Сознание ускользает, уступая место всепоглощающей похоти. Он постепенно теряет остатки самообладания, подвиливая бёдрами, толкаясь сильнее.       — Смотри на меня, — шепчет Хайтам, костяшками приподнимая угловатый подбородок Кавеха.       Аль-Хайтам приподнимается, оставив внутри только головку. Приникает губами и опускается на всю длину, заглушая громкие стоны в поцелуе.       Кавех перехватывает его за ягодицы, разводит шире и самостоятельно задаёт темп — хлёсткие, рваные толчки.       В духоте кабинета, в мускусном запахе разгорячённых тел они наслаждаются друг другом. Растворяются в страстном забвении и сладкой истоме одновременно. Оба дышат тяжело-тяжело, но в себя приходят быстро, потому что слышат вернувшихся с обеда коллег. Хор человеческих голосов гудит на разные лады.       Аль-Хайтам выскальзывает из офиса незаметно для остальных сотрудников. В кабинете Кавеха на его недавнее присутствие намекает разве что беспорядок на рабочем столе и стойкий шлейф парфюма.