Тихий омут

Знакомьтесь, месье — это моя муза Своими карими глазами жалит, как медуза Я знаю, что на свете ни одна гламурная коза Не будет меня так любить, как любит она Моя муза — богиня, её имя — победа УННВ

      Поездку загород пришлось оперативно перенести.       Никто из возможных попутчиков даже не думал воспротивиться, все все поняли после окатившего ледяной водой оповещения Палыча. Тренировки усиливались, продыху он парням давать с самого начала не собирался.       Соревнования, оказывается, начинались раньше обещанного, и зачем тренер их обманул знал только он сам. Это была какая-то секретная “техника контраста”, проверка на стрессоустойчивость.       Мужик в каждом своем ученике уверен, а вот есть ли в них соответствующее самомнение надо поглядеть, прикинуть.       Лентяи, изредко светящие затылком на занятиях, моментально посыпались, стоило программе ужесточиться. Таков и был отбор. Ему больше не хотелось хмуриться на разгильдяев и остолопов, нужны только сильнейшие кадры.       Пятифан был, как раз из таких, впридачу таща за собой свору товарищей, не желающих отставать от главаря.       Он был именно таким лидером — никого не подгонял и не ждал, сам вероломно стремился к своей цели, а кто поспевал за ним, пусть, следует рядом, а не плетется за три версты, глотая остатки пыли.       Юнец воспринял новость об изменении графика с вызовом, возможно, догадываясь, что так будет, и, не тратя ускользающее время, поставил сам себе основные задачи — первое место любой ценой, повысить разряд до кандидата и выйти на Кубок России.       Состязания проходили в Новосибирске, туда слетятся ребята средней весовой и не только категории со всей страны. Такие же озверевшие, заряженные на победу, а потому готовность нужна не только физическая, но и моральная.       Последнее неплохо обеспечивали друзья, особенно, Бяша. У того амбиции по-скудней, хотел также повыситься в разряде и на том все. Больше буряту претила поддержка нервного Ромы. Носился с ним, гудел, что тот самый крутой и точно набьет всем морды, лепетал какую-то воодушевленную чушь, но как же она была к месту, теплилась внутри.       Матушка перестала фыркать на сына, узнав, что тот закончил девятый класс без пересдач, поверила в его умственную жилку и решилась уверовать в спортивные амбиции, переняв активность ребенка в этом вопросе. С утра готовила только вареную курицу, хвалила за каждый маленьких успех в зале под тихое бурчание.       В тайне переговарила с Палычем, выясняла, как все будет проходить, стоит ли переживать.       Мужчина каждый раз говорил, что кто-кто, а Пятифанов — проспект, надежда клуба — точно со всем справится.       Пророчил парню великое спортивное будущее.       И Рома оправдает их надежды.       В зале иногда прояснялась знакомая белая макушка.       Антон думал, что боксер его не замечает, напрягаясь всем телом, снося очередного соперника. Что Рома не видит, как тот после собственных упражнений и переворотов на матах, присаживается на скамью и, прерывисто поглядывая в его сторону, опять рисует.       Он не подходил, даже не здоровался, не выражал никакого восхищения, как многие другие, лишь тенью висел позади Пятифана, занося то и дело кисть руки, щурился. Видимо, читал пропорции.       Молчаливое таинство оборачивалось тугой петлей вокруг них двоих. Только Рома знал, кого тот выскабливает карандашом и не подавал виду. Иногда у них случались короткие безразличные гляделки, будто, просто пересеклись.       Оба молчали.       Взаимоотношения у них складывались… необычно.       Пятифан так и не спросил, сколько его собираются облюбовывать в альбомах, стоит ли им еще раз встретиться. Обижены ли на него.       Откуда-то взялась твердая убежденность, что нет, Антону все-равно на их полу-пьяную разборку. Ведь он тогда бесхитростно смеялся, наивно тешился над его упертой дрочкой одного сраного вопроса.       Было немного стыдно за это, доебался по хуйне и в жбан дал. А самое главное — ответа так и не получил.       Но даже, если Тоха реально заднепривадный, похуй. Не важно это сейчас, когда на носу главное событие в жизни.       Очередной потный день подходил к концу.       Город розовел, будто, по домам и магазинам мазнули увесистой кистью. Подсвеченная листва стучала о стеклопакеты первых этажей, фонари, стрекоча, просыпались, указывая путь домой.       — Слыш, Бяш, из башки вообще вылетело, но я узнать хотел, — они с другом дымили по дороге к Центральной, — че ты подсыпал в самокрутку? Меня так раскорячило от нее.       Бурят игриво улыбнулся, хитро глядя вперед себя. Он наклонился к Роме и таинственно проговорил, озираясь:       — Да мать моя какую-то травку во дворе вырастила, на, вот я ее подсушил и попробовал скурить. Прикол получился, такая холодинка потом во рту.       — Хуинка у тебя во рту! — он не скрывал недоверия. — Брешешь, отвечай нормально, что там было.       Товарищ вскинул брови, оторопев. Глупо хлопнул щелками глаз.       — Брат, клянусь, я мяты тебе закинул, на, — в знак верности своих слов он приложил ладонь к груди, сжимая олимпийку.       Этот жест, они в третьем классе придумали на всякий, значит, что все вышесказанное — правда и не подлежит сомнению. Рома мрачно насупился, метаясь в догадках.       Если не табачная смесь, тогда, что ему так в голову долбануло?       — А че случилось-то? — Бяша выпустил ткань из кулака и выкинул окурок, оттопырив указательный палец.       — Да меня накрыло нахуй, когда я, — нет, он не расскажет про Антона, — когда курнул у дома. Как пьяный мотылялся. Солнце, может, припекло?       — Хуй его знает, на, но ты тогда давай без экспериментов. Соревы скоро, на.       Рома кивнул, повторяя движение с опаленным фильтром.       Он решил, что пока сдержит оповещение о новом не пацанском амплуа, тесно связанном с Петровым. Их тайну хотелось уберечь, спрятать. Еще тогда ночью, когда он выловил снующую по крышам загадку, чуял, что это только между ними.       Антон рисует только его, только при нем.       Крепость это заключение обретало само собой, выстраивалось воздушным замком, который Рома хотел выдать за каменную цитадель. Он убедил себя в том, что это что-то страшное и требует сокрытия. Также, как и Антон, нуждается в постоянном партизанстве.       Именно из-за того, что это дело касалось Тохи — оно будет маскироваться Ромой до последнего.       Это казалось важным.       Но не важнее той хуйни, что с ним творилась, пока он красовался перед блондинистым маляром.       Воспоминания о покалываниях на кончиках пальцах, плавающем теле и светящихся заливистым смехом серо-голубых глазах щипали слизистую. Потом еще дрых пол дня, мать еле разбудила. Что с ним творилось? Почему он привязался к Петрову с этим “пидор-непидор”, зачем ударил, да еще так позорно плохо?       Вот вроде как-то время провели вместе с белым, а муть только напучилась, склеилась в большой холодный комок недопонимания.       Бесит.       Виновник же сего торжества продолжал молча буравить взглядом Пятифана, пока тот был занят. С ним даже говорить при ком-то казалось неловко, неправильно. Опять убежит, спрячется от Ромы и может больше никогда не появится. Всплыл разговор в школьном коридоре: “А ты что, переехал что-ли? — Пока неизвестно”.       Реально может.       И это отчего-то раздражало спокойствие парня, ему бы не хотелось, чтобы Петров стал воспоминанием, неощутимым и щекотливым, как касание пера о кожу.       Рому заинтересовали, он был в предвкушении.       За день до отъезда их завершающая лекция от взвинченного Палыча — о поведении, о том, что они молодцы, оставались паиньками и так должно быть дальше, о безопасности, о том, что они, еще раз, молодцы и каждый способен победить.       — Жду всех мастерами спорта, — последнее, что сказал им мужчина и распустил по домам.       Ребята расходились каждый в свою сторону, кто-то активно жестикулируя, кричал, другие хмурились и разминали зачем-то руки.       Все были на взводе. Бяша тоже.       Он скакал вокруг Ромы и показывал, как будет драться, носился, размахивая конечностями. В ответ получал молчание. Внутреннее беспокойство Пятифана натягивало струной. Он обязан стать лучшим.       Должен доказать.       — Все, покеда ромыч, на! — беззаботно крикнули ему и поскакали домой, к тете Арьяне.       А вот друг брел к себе на Старую не торопясь, смакуя и обдумывая каждый шаг. Он не знал, кто станет ему главным соперником. Три важнейших боя, одержать верх нужно в каждом и первое место его. А с тем и статус, проклятая именитость. Та точка, с которой он готов начать свой путь, потому что Рома чего-то, да стоит.       Он покажет отцу, он им всем еще покажет на что способен.       Глаза заметили какое-то странное движение то ли сбоку, то ли сверху, парень моментально повернулся и встретился с насмешливыми добрыми орбитами.       Тоха.       В привычных спортивках и мешковатой мастерке, с непослушными белыми лохмами, что расходились на легком ветру, иногда целиком застилая радужки.       — Привет, — он восседал на плоском скате кровли чужого жилища, по-детски свесив ноги и мотыляя белыми кроссовками. Дом — старая, чернющая, двухэтажная развалюха, трещала по швам.       — Даров, — он что проследил за Ромой? — В этой халупе дед ебнутый живет, кстати.       Петров хмыкнул, не меняя своего положения. Будто, для него это обыденность вламываться в чужие территории по ночам. Бравировал на пять с плюсом.       — Удачи на соревнованиях, — после долгой переглядки, неожиданно произнес белокур. — Хотя она тебе не понадобится.       Рома прыснул.       — Почему же?       — Я знаю это наверняка. — Далее фраза, сказанная настолько просто, что Пятифан понял ее смысл спустя опоздало долгое время, — Мои музы никогда не проигрывают.       В скошенных окнах кто-то зашевелился, издавая нечеловеческие хрипы и сложные матерные обороты. Антон, встрепенувшись, тут-же подлетел со своего места и, последний раз улыбнувшись Роме, скрылся за домом.       Кирпичная кладка старого автовокзала сыпалась обшарпанной побелкой, полукруглые лунки, в которых раньше теплились кассирши, пугая приезжих своими кислыми физиономиями, сейчас облеплены желтыми квадратами однообразной рекламы. Билеты теперь нужно приобретать, заходя внутрь, под конусообразную синюю башню, отодвигая с силой тугие петли темной двери.       Рядом со зданием, держась на вытянутых металлических стойках, раскидывались пласты профнастила, скрепленные клетчатым каркасом. Меж симметричных рядов подпорок стояли скамьи, уходящие ногами в недра асфальта. Конструкция не внушала доверия, но держалась крепко с незапамятных времен.       Автобус приезжал в десять, но за час до его появления все сидячие места уже заполнились молодым хулиганьем. В их числе состоял и Рома со своей матушкой. Как не препирался, женщина отчаянно желала проводить сына, знала, что сколько бы не шикал на нее, на самом деле нуждался в поддержке.       Елена трепала крепкое плечо по негласному обычаю, появившемуся еще с самой первой отправки ребенка на спортивные мероприятия. Тот терпеливо молчал, принимая и, самое главное, воспринимая желанное успокоение.       В глубине души Рома благодарен ей.       Он крепче сжал ремень спортивной сумки, пока живот крутило щемящими узлами от накатывающих переживаний. Показное спокойствие изредка сходило с его лица, демонстрируя постыдную истину — Рома тоже боится. Но надолго это выражение сохранять нельзя, сейчас он берет ответственность не только за себя, но и за весь клуб, потому что знает, что пока спокоен он, меньше трещать будут другие.       Больше половины присутствующих равняются на Пятифанова.       Бяша подскочил в последнюю минуту, подпрыгивая к другу. На остановке собралось человек двадцать, некоторых обнимали родители, грея одухотворенными речами.       — Здрасте, теть Лен! — заспанным и всклокоченным женщина видела его не раз, но таким активным при этом — впервые.       — Привет, Бяш.       С громким скрипом отворилась дверь автовокзала, из под нее вышел Палыч, держа в руках планшет со списками. Мужчина осмотрелся и, пожелав всем доброго утра, начал перекличку. На фамилии Тутанов из-за поворота показалось бочинистое тулово транспорта, проплывающее в их сторону. По окончанию фамилий прозрачная дверца уже отъехала в сторону, приглашая. На взъерошенный молодняк глядел уставший шофер, цепляясь за лица из под густых смоляных бровей и почесывая лохматую бороду. Пузатый картуз съехал набекрень, придавая грузному мужчине комичности.       — Здарова, Рустам, — Палыч махнул давнему товарищу рукой.       — И тэбе нэ хворат, — экающий акцент выдавал в нем горного южанина, явно не русского происхождения.       Отклеившись от слезной матери, Рома с максимально беспристрастным видом преодолел ступеньки в три прыжка и оказался в узком проходе. Большинство уже расселось, а подальше с левой стороны ему махал Бяша, указывая на свободное место рядом с окном.       — Тебе пригрел, на, — довольно хмыкнул друг, пропуская Рому.       — Спасибо, брат.       Палыч засеменил последним и, гаркнув на самых громких дискутеров, провел беглый инструктаж по техбезу. Затем развернулся, сел на переднее сиденье и далее общался только с водителем, не обращая внимания на детей.       Рома вымученно спрятал глаза в мелькающей лесной чащобе.       Знакомые очертания леса тянулись к дороге, укутывали. Молодые ели заслоняли тоненькие побеги берез, а с земли им помогал рыхлый можжевельник. Лиственницы по-матерински возвышались над юнцами, покачивались, переживая. Флора помогала друг другу, вытаскивала на свет.       Их близости парень практически завидовал.       Он услышал сопение рядом, проверил — Бяша уже мирно досыпал положенное, как и несколько других знакомых. Вон, Чернышев тарахтит, как старый трактор, пуская слюнки.       Пожалуй, Рома последует их примеру.       Веки, подрагивая, закрылись, и он почти провалился к пройдохе Морфею, а в голове всплыл знакомый силуэт и дурковатая фразочка.       А дальше темнота — Пятифанов уснул. До самого Новосибирска.       Очухался он, когда они преодолевали шумную Обь через Октябрьский мост. Вода под ними шипела, била ключом и вот-вот, казалось, могла снести их, хоть и журчала где-то внизу. Сильная и волевая стихия.       — Так, пацаны, — наконец обратился к ним тренер, — ничего не забываем, в том числе себя. И в темпе будьте.       Парни выкарабкались из автобуса, перекидываясь гомоном предвкушения. Как только стеклянная дверь плавно затворилась, Палыч повел их к общежитию — брусчатый барак, облицованный слоем деревянных реек, слева от основного строения спортивного центра, где и будут проходить бои. Как вершина айберга, терракотовая коробка с гордой надписью “Дворец спорта” не на много возвышалась над землей. Все самое интересное всегда внутри, на минусовых этажах, где громоздился зал, уже подготовленный к боксерским спаррингам.       Роминой комнатой на ближайшую неделю стала самая первая дверь от входа на втором этаже. Там же, вместе с ним, приютился Бяша и Степка Кабырин.       Вообще, место для жилья им предложили удивительное комфортное, парень привык теснится в узких бытовках, заставленных многоярусными койками, а тут им целый этаж выделили на два десятка человек. Его кровать грелась под оконным теплом, бурят плюхнулся поодаль, а Степан, подумав, решил разложиться в по соседству, где пряталась кладовка и два шкафа.       — Домина-то, походу, под снос, — колючая зелень глаз товарища смеряла плесневые углы и пыльный щелкастый потолок. — Поэтому нас сюда и сунули, в последний раз уважить старину.       — Да похуй, Каба, — Башя шлепнулся на свою койку. — На пять звезд отоспимся, на!       Коренастый одобрительно хмыкнул, перевел взгляд на Рому.       — Че такой вздроченный, брат?       Главной особенностью Степы была мощная психологическая подкованность. После школы тот собирался поступать на педагога, что иногда выражалось в его внимательности к эмоциональному состоянию людей.       Проницательный, собака.       В спорте ему это сильно помогало, моментально считывая чувства соперника, он разрабатывал стратегию на предстоящий бой. В основном выступал контрпанчером — атаковал вторым в ответ и нередко выходил победителем.       Они сдружились только спустя два года совместных занятий, потому что Каба казался Пятифанову слишком закрытым и не стремительным, а потом улетел от его кулака в нокаут и понял — им надо побрататься       Рома нахмурился:       — Да хуй знает, — скрывать бесполезно, — нервак какой-то накрыл.       — Че ты, — он прошелся пятерней по ежику волос, подбираясь в словах, — Ром, ты один из лучших наших бойцов. Все по красоте будет, не забивай голову. Ты справишься.       Бяша остервенело закивал, поддакивая.       — Пойдемте глянем, как у других дела, — предложил Каба. — До ужина еще часа два свободных.       Шатен оторвался от разглядывания скучных облезлых кустов за деревянной рамой окна и движением головы согласился.       Разговаривать лишний раз не хотелось, но если он сейчас продолжит торчать на одном месте, точно изведет себя до белого каления.       В середине длинного коридора стояла большая тумба, над которой висел красный короб с огнетушителем и двумя ведрами. Белая печать плохо удерживала хлипкую дверцу, та тряслась даже от топота. За следующей дверью смеялось пятеро человек, обсуждая смешную тетку, снующую под окном. А сразу далее поворот налево — к общей кухне и двум бездверным щелям санузла. Запашок от них доносился еще со входа.       Рома потер нос пальцами, сбрасывая зловонный шлейф. Как еще они на таракашек не наткнулись.       Всего на этаже восемь комнат, видимо, каждый располагался соответственно количеству кроватей в них.       — Каба, а ты блатной походу — один живешь, на! — крякнул бурят, слыша по нескольку голосов за каждой из дверей.       — Да у меня комнатушка, дай баже, десять квадратов и то, вся в шкафах. Но ты прав, мне лучше так, чем с кем-то, — хохотнул Степа.       Несколько человек уже раскуривались, сидя за маленьким общим столом. Знакомый аромат горького табака неслабо перебивал вонь.       — Черняга, а че, курить можно, на?       — Палыч разрешил, только по-тихому, — подтвердил смугленыш, делая тяжку, — Говорит, мол, похуй, хата прокурена уже тыщу раз, а во дворе пизды дадут, так что курите в туалете. А разница здесь или у той вонючей залупы? Двери-то, походу, спиздил кто-то.       Парни рассмеялись, один даже закашлялся, вызывая еще больший гогот.       — Так что дымите, милости просим! — с улыбкой завершил объяснения Черныш.       Пятифанов достал из кармана одну из запрятанных пачек, и у него во рту тут-же нарисовался знакомый предмет, послышался щелчок кремния, и по горлу ударило родное жгучее тепло.       Так полегче будет.       До самого зова на трапезу, они просидели на “курилке” и делились друг с другом советами и предостережениями касательно бокса и жизни в целом. Каждый хотел блеснуть знаниями, выпятить свою ознакомленность с вопросом. В такой обстановке Рома понемногу успокоился, стал живее, смеялся со всеми от очередной бурятской шутки.       На следующий день их подняли ни свет ни заря на приветственную ленту.       Понурым строем парни двинулись во “дворец” и, спотыкаясь, пересекли два лестничных пролета. В зале их встретили такие-же уставшие лица чужих клубов. Под злобным взглядом Палыча их команда встала в перекошенную шеренгу и терпеливо отстояла все речи, пожелания и, самое главное, объявление программы.       Как и думал Рома — у него всего три боя.       Иногда бывало и больше, если в весовой категории перенабиралось людей, но, к счастью, в этот раз все сработано, как часы. У него есть время подготовиться к каждому.       Первый послезавтра с каким-то типом из Питера. Фамилия еще такая — Блюдов. С хмыком Ромка подумал, что паренек, небось, пошел в бокс для того чтобы отбиваться от самопровозглашенных рифмоплетов. Второй последует в тот же день уже с кубанцем Сивко. Хуйко.       Повисла тяжелая атмосфера. Каждый искал зырками будущего врага, хмурился, ненароком оглядываясь. Хотели прикинуть шансы заранее. Пятифан же предпочел этого не делать и, как только дверь открылась, прошмыгнул на волю.       На парковке из нескольких пустующих мест, укрытой выгнутой пластиной профлиста, стоял, оперевшись на железную балку, мужчина.       Рома уже видел его, это один из тренеров, видимо, так же смывшийся поскорее от истощающего бологана. Он лениво тянул сигару, обдавая воздух приятной доминиканской ноткой.       Плечистый, широкий, скорее всего, не последний спортсмен, точно поддерживающий форму. Малопонятно сколько тому лет, лицо вроде на тридцать, но волосы блестели металликой.       Седой, как дед.       Рома встал поодаль и, проделав несколько махинаций руками, закурил, ничего не говоря. Будто, этот мужик дал зеленый свет на курево перед носом у руководства.       — Ты, малец, за такие фокусы вылететь можешь, — беззлобно заговорил серый, оборачиваясь, показывая такие-же бесцветные глаза в хитром прищуре. Морда спокойная, не испещренная морщинами.       — Спалите? — он старался казаться бесстрашным.       — Да нет, мне то что, — зрачки блестели, изучая молодое лицо напротив. Странно, но Роме захотелось поежится. — Я, кстати, знаю ваш клуб. У меня в том городе дачка стоит.       Парень удивленно воспрянул, не скрывая интереса.       — Серьезно?       — Да, а тренирую здешних. На два города заебешься жить, но мне даже нравится.       Они продолжили потягивать каждый свое. Вновь подал голос мужчина:       — Один из моих парней — Сашка Смирнягин, насколько я помню, твой последний соперник, если вывезет.       Да, это могло быть так.       — Запугиваете? — с вызовом спросил Пятифан.       — Нет, что ты, — мужчина засмеялся, подрагивая плотным корпусом. — Просто интересно, как звезды сошлись. Меня Серега зовут; Сергей Викторович, если хочешь.       — Рома, — коротко представились в ответ.       — Знаю, — опять улыбка. — Ну, будем знакомы, Ро-ма.       Жилистая рука притушила сигару о холодное железо и он развернулся в сторону двери.       — Будем, — в пустоту ответили, когда Сергей уже скрылся за пролетом.       Оставшийся день — очередные упражнения, на которых продолжалось сверление чужаков. Любая дружба, любая симпатия всегда оставалась ЗА рингом, а когда ты знаешь, что отстаиваться придется черед чуждым тебе человеком, неприязнь можно извергать в любое свободное время, готовя тем самым и себя, и другого.       Даже Каба метал искры, растеряв всю невозмутимость. Этот психонавт умел давить, когда оно стоило того.       Время просочилось водой сквозь пальцы, воспоминания о беспечных перекурах на кухне, подгоняющих криках Палыча, спокойном, как удав, Кабе — спутались в пустую рутину.       Все сосредоточилось лишь на одном мгновении: как Рома отходит в красный угол ринга, оглядывается в последний раз и видит сжимающего брови тренера, волнующегося Бяшу, карикатурно открывшего рот, безразличных судей и Сергея, смеряющего сталью глаз, то его, то соперника напротив.       Шум из зала тухнул, замедлялся и шипел, аки поломанный старый граммофон, все события вне канваса основательно сбавили скорость, потеряли цвет.       Пятифан повернул в последний раз голову и больше не смог оторваться — угловатое, крепко сбитое лицо с пухлыми белыми рубцами, пересекающими густые брови.       Они уже познакомились, до схватки, под слепящим светом вспышек и натянутых улыбок. Рома знал, что у того не руки, а загребала-ковши, все в мозолях, таких же, как у него самого, а еще, что у того иногда выпадет колено, и бедолага парится по этому поводу слишком сильно.       Существуют только они. Синий и Красный.       Девушка рефери, стоящая в центре, вскидывает руки в стороны и сводит их вместе.       — Бокс! — она отходит, давая дорогу.       Прямой правый со стороны Ромы первым достигает щербатого лица, а затем еще один слева. Сразу же отскок и группировка, препятствующая аналогичным ударам. Они расходятся в стороны, соперник трясет головой с секунду и прыжком оказывается рядом. Хук раздается над ухом, парень не успевает правильно среагировать, но ему хватает прыти тут же зарядить еще один джеб в открывшуюся часть лица и повторить этот удар.       — Вот так!       — Молодец!       Их поддерживали, опрокидывались от любого удачного рывка, но похвала не доходила ни до одного. Впереди два раунда, а первый только начался.       Рефери вновь свела руки, и схватка продолжилась.       Первым атаковал Блюдов, попав ровно в нос. Перед глазами брызнули звезды, но Рома быстро собрался, готовясь ответить.       Ему не позволила рефери — первый раунд подошел к концу. Походу, они долго проскакали без смысла.       Парень прильнул мокрой спиной к холодной поверхности, пока секундант махал перед ним полотенцем. Палыч моментально оказался рядом.       — Ромка, у него правая сторона слабая, он даже в защите лажает. Просто ебашь его, меняясь на защиту, когда надо и готов чижик. И переходи в разгон.       Пятифан уверенно кивнул, прикинув, что к чему.       Звук из акустической системы — начало второго этапа. Снова рефери, идентичный развод рук, “Бокс!”, они слетаются друг на друга.       Роме хватало ловкости уворачиваться от чужих атак, до этого он так не брыкался. “Перешел в разгон”, как и порекомендовал тренер.       Блюдов растерялся, не понимая, как уследить за прыгуном и тут же словил несколько ударов в челюсть и мощный апперкот. Пятифанов надвигался на него, пока тот стоял в защите, редкими глухими тычками заставляя приблизиться к углу. Потеряв хватку, угловатый попытался вскинуть руку для правого прямого, но тут же получил фатальный хук в висок и свалился ничком на покрытие ринга.       Кровь бурлила кипятком, зубы стиснули силиконовую капу до неприятной боли.       Блюдов-ублюдов не вставал, пока темноволосая девушка громогласно считала. Не зря Рома вложил всю свою ненависть и силу в последний удар, так, чтобы добивать потом не пришлось.       — Шесть! — к упавшему подошел его ассистент. — Семь! — ему что-то кричал тренер. — Восемь! — его усадили, начали бить по щекам. — Девять! — кажется, он приоткрыл глаза, уже порываясь встать, но тут же вернулся вниз.       Колено дало о себе знать.       Красивого нокаута не получилось, очухался гад, но сможет ли драться дальше. Рома уже упирался в собственный сектор поля. Рядом что-то говорит Палыч, он он не слышал, вонзаясь зрачками в Ублюдова.       — …хотя не, не встанет, походу, — видно, объяснял, как бороться дальше, но в этом не было нужды.       Судьи подали знак — бой завершен. Послышался гонг.       Прихрамывая, Блюдов подошел к рефери, что стояла по центру, Рома последовал его примеру. После недолгого ожидания, ладонь Пятифанова взмыла вверх.       Он победил.       За пять сраных минут уделал Ублюдова. Улыбка расплескалась по лицу, тщетные попытки ее скрыть только усиливали эффект.       Они с соперником обменялись рукопожатием, далее благодарность тренерам.       Парень плюхнулся в первый зрительский ряд, чувствуя по всему телу одобрительные хлопки.       — Хера, ты его!       — Вот это да!       — Даже раунд не закончился! Хоро-ош, на! — Бяша, естественно, шумел больше всех.       Тут подоспел Палыч:       — Молодец, Ромка! — он был горд. — Следующий как, седня вывезешь?       Кивок. Конечно, вывезет, но надо перекурить.       Кинув короткое “ща”, парень выбрался из здания через черный вход, оказываясь на пыльном пустыре заднего двора. Приблизился к зеленой увесистой мусорке и подцепил пальцем запрятанную за ней пачку, внутри которой ныкались несколько махорчатых скруток.       Вспыхнул огонек, во рту чувствовалась пряная горечь.       Он присел, укрывшись за бак и понемногу переводил дыхание. Прежний задор вернулся к нему, соревы начались очень хорошо, он зря переживал. Тот аболтус прямым попаданием в нос, даже не вызвал разрыва хоть одного сосуда. Если и остальные его конкуренты будут на том же уровне, кандидатом он станет в два счета.       Иногда Пятифанов думал, как так вышло, что он в свои неполные семнадцать так легко дрался с парнями на несколько лет его старше. Даже этот Ублюдок-Облюдок был, вроде, двадцатилетним лбом. Талант? Старание? Хер знает, но он искренне рад, что возраст в его спорте не решает нихуя.       Походу, Антоха оказался прав, его музы никогда не проигрывают. У белобрысого глаз наметан на способных людей.       Интересно, он только Рому так обозвал или есть еще кто-то?       Внутри сидела уверенность, что нет никого, что только Пятифан обратил на себя внимание талантливого художника. Иначе не могло и быть, он слишком хорош, чтобы кто-то сумел его переплюнуть.       От немного тщеславных мыслей его оторвал постукивающий скрип открывающегося выхода. Рома, как можно быстрее убрал сигарету, но в секунду выдохнул — то был Сергей.       — Хорошо ты ему вмазал, — мужчина ухмыльнулся, доставая из-за пазухи недобитую сигару.       — А то! Смирняге придется попотеть, — заносчиво оскалился Пятифан.       — Да уж, — а серый даже и не спорил. — Но враги определяют тебя самого, так что хорошо, что у Сашки именно ты — последний компаньон. Готов дальше-то?       — Да, — коротко и ясно он дал понять собеседнику, что больше ни на грамм в себе не сомневается.       Очередная усмешка, от которой стало неуютно, липкая от пота кожа растопырилась мурашками. Рядом с Сергеем теряешь напыщенность, будто, на фоне этой дикой внутренней силы ты в любом случае будешь выглядеть жалко, выпрашивая одобрения. Но Рома ничего не выпрашивал, а ощущал себя тем самым маленьким мальчиком, стоящим в очередной раз перед отцом, пытаясь вытащить из него хоть кусочек мягкой похвалы. А получал лишь оскорбление-смешок.       Слова Ромы, как оказалось, пустым звуком не были — вечером он точно также одержал верх над кряжистым парнем из Вологды. Без предварительного окончания боя, вывез чистотой техники, побадался честно все три раунда и в конце вновь сиял клыкастой лыбой.       Все складывалось замечательно, теперь уже маленький Рома не просил отца об уважении, он плевался в него ратью, вдавливая старшего Пятифанова в пол собственными достижениями.       Рома был допущен в кандидаты мастера спорта, ему выдали все соответствующие бумажки, следующие муниципальные соревнования — билет в Москву на кубок. Уже сейчас Пятифан чуть ли не самый молодой кандидат за весь сезон, его уже запомнили.       Осталось закрепить.       Времени на тренировку нет — завтра его бой первый в программе, но тревога отошла, прячась от всезаполняющей самоуверенности. Первое место достанется ему легко, чутье подсказывало.       А оно его никогда не обманывало.       Приятели с клуба, казалось, примагнитились к нему еще сильнее, понимая насколько высок уровень навыка у их товарища.       Спрашивали, как он так легко увернулся, что помогает сохранять дыхание при смене ритма, а Роме-то что, жалко, он охотно отвечал, предаваясь неге знакомого триумфа. Рассказывал, что ест, какие напутствия самые действенные (естественно, умолчал, про Тохину “мои музы не проигрывают”, хоть оно и брело за ним все дни, проведенные вне дома, и задавало нихуевый понт на победу).       С утра все началось хорошо, Рома выспался, перекусил и держался бодрее остальных в несколько раз. Силы не покинули его, они вернулись с многократным утяжелением своей самости.       На ринг выходил почти вальяжно, будто, победа для него ничего и не значила, он уже все доказал. Вторые места ведь уважали так же, как первые, если не сильнее.       Ему в глаза смотрел Сашка Смирнягин, почти на голову ниже его самого, русый, с простым, как пять копеек, светлым взглядом. Синяя манишка свисала сильнее обычного, сложен неплохо, но налитости мышц не хватало.       Строптивый и шустрый — аутфайтер, стопроц, щас как начнет по канвасу носиться, закачаешься. В целом, Рома к этому готов.       Он вообще ко всему готов.       — Не теряй головы, Пятифанов, — последнее, что донес до ушей тренер, отходя в ожидании.       В этот раз их судил толстенький дядька с пальцами-сосисками. Выглядел слишком по-доброму, но отточенные движение выдавали в нем профессионального арбитра.       — Бокс!       Они приближаются, но Саша моментально отлетает назад, блокируя голову.       Роме остается только прицеливаться, маша́ красной перчаткой у другого над головой, пока не откроется, удары в крепко сжатые руки тоже не помогают. Притиснувшись к ближнему углу, соперник, заметив прореху в позе Пятифана, наносит несколько тяжелых ударов и пытается дать хук, но шатен успевает отпрянуть назад.       Вот, значит, какова его тактика — стоять в блоке, пока красный не откроется. Чистый контрпанчер, да еще и с мощным замахом.       Боковый правый точно мог лишить Рому челюсти, так что он решил внимательно следить за ложными выпадами и рывками, настраиваясь на ритм битвы.       Безрезультатно продолбившись в блок с десяток секунд, он таки сумел пробиться левым кулаком, мазанув по светлой макушке, но оттолкнуться не успел, и парни сцепились в неясных объятьях до момента, пока не подошел рефери, знаком раздвинув их.       Раунд казался затянуто долгим.       Технически с таким соперником сложно, потому что показать качество исполнения не выходило, а парнишка угадывал момент и красиво атаковал. Похоже, вчера Пятифана не просто так держали под наблюдением дымчатые очи седого тренера.       Стратегия рабочая, но, как считал сам Рома, нихуя не пацанская. Палыч рассказывал, что вот так побеждать ему всю жизнь было стыдно, хоть для такой практики необходима недюжинная сноровка. Просто не каждый подходил для такой роли.       Ладно, ему изофаллически, как с моральной точки зрения это выглядит. Первый тайм, блять, закончился, а они смахнулись пару раз, и Пятифанов нихуя не в выигрыше.       — Ром, пробивайся снизу, — Палыч зашипел от досады, — скорость за ним, но путани его, как я объяснял. Не трать силы, а его путай прицелом. Все норм будет, главное, проведи одну-две серии и бой наш. Шустрый, сука.       Пыжечка-мужичок проверят сначала Смирнягина, затем оборачивается к красному, убедившись, что можно продолжать, встает по центру, приглашая. Сашка оказывается первым, метая светом горящих глаз, Роме на это остается только чернеть с каждой секундой.       Отрывистым “бокс!” объявлено начало следующего раунда. Теперь Пятифанов не торопится приближаться, а стоит на месте, ожидая рывков с чужой стороны. И правильно — синий выставил руку, поздно поняв, что к его подбородку подбирается кулак. Четкое попадание в кадык, от которого Саша рвано задышал, возвращаясь к защите и пошатываясь.       Из зала понеслись выкрики одобрения. Бяша орал, как ни в себя, да и Чернышев с Кабуриным начинали нервничать, голдя что-то злое.       Рома продолжал держать расстояние, пока синий прижимал руки к голове. Раздражение застилало голову.       Да что ж такое!       Враг подходит сам и начинает прыгать из стороны в сторону, будто, готовясь к атаке, пока Пятифан внимательно выжидает, не бросаясь первым. Ложным джебом он попытался спутать синего, и тот почти повелся, но оказался куда хитрее и в нужный момент вдарил по голове Ромы слева, затем с другой стороны, чуя его секундную потерянность. Неправильно поняв замысел, шатен попытался законтрить, но тут же получил в нос. Тот жалобно хрустнул и забрызжала ручейками кровь.       Судья остановил происходящее, парни расселись напротив друг друга.       К Роме подскочила знакомая рожа секунданта. Мужчина проверил нос на перелом, кивнул и быстрыми движениями привел лицо более-менее в порядок, замахал влажной махровой тряпкой.       Палычу была передана окровавленная капа.       — Рома, порядок? — кивок. — Продолжай провоцировать, чтобы пробиться, как в прошлый раз. Работай коротко, время еще есть. Раунд не окончен. — Еще один кивок. — Точно порядок?       — Блять, да! — рыкнул Пятифан. — Порядок нахуй.       Он его выпотрошит, мелкого уебка. Мельтешит, как муха и все выжидает у моря погоды — самый хуевый соперник в мире!       “...хорошо, что у Сашки именно ты — последний компаньон”, — серый пиздун, шел бы ты лесом.       Стряхнув напряжение, Рома сунул в рот защиту для зубов и спокойно вернулся в игру, хоть в глазах еще было немного мутно.       Похрену.       Среди зрителей поселилось беспокойство, кто-то начинал спорить и даже браниться. Бяша закусывал костяшки, панически метаясь из стороны в сторону. Боковые судьи оставались холодно безэмоциональны.       Но схватка и не думала заканчиваться. Парни перемещались по канвасу, в безуспешных попытках хорошо друг друга задеть, но раз за разом их руки путались клинчем. Так прошел второй этап.       В этот раз Палыч уже ничего не говорил, просто проверял настрой и состояние ученика, видел, что тому уже настоебенил этот Смирняга и посчитал правильным не давать больше советов, Рома и так уже все понял, но не мог подгадать момент.       Все, это последние три минуты, пан или пропал.       В бешенном танце две противоборствующие силы, абсолютно разные в манере исполнения, решились выказать все свое нутро именно под конец. Ничья не улыбалась никому из них.       Шатен сократил дальность, быстро двигаясь, путал и добивался чужой растерянности.       Правильный удар, как говорил тренер, невозможно остановить, и Роме необходимо в последний раз нанести именно такой, последний правильный удар.       Саша, как мог, держал хладнокровие, но из-за того, что он скакал по полю, как угорелый, остатки мо́чи покидали тело, а Пятифанов только поджимал неправильно шелохнуться. Смешливый огонек в глазах пропал, сменяясь пустотой.       И вот он, решающий момент — Смирнягин открывается, забыв о защите грудной клетки, и красный в кратчайший период дергает перчаткой, приближаясь к цели, но вдруг получает амбалистый кросс в челюсть. Капу кое-как удерживает и даже умудряется сгруппироваться, но чужак атакует еще раз — в незакрытый висок. Рома теряется, отталкивается ногами и приближается к углу.       Рефери уже наготове, чтобы дать брейк, но Саша сам отходит, разряжая накал.       Во рту ощущался вкус металла, пелена на глазах сгущалась, но он все еще держался, действительно хорошо сохранял баланс и довольно быстро двигался.       Он все еще сможет…       Нет, не сможет — Саня в один широкий шаг припал к нему и крепкой двойкой ударил в висок и подбородок, и мир потерял цвет, перед носом все потемнело.       Следующие удары тупели.       “Мои музы не проигрывают, чудик. Поднимайся давай!” — голос Антона, какого-то хуя, вывел его из тьмы.       Хер там плавал, Рома еще поравняется с этим пидрилой из Новосиба.       Пятифанов резко дернулся и поднял голову, ударил перчаткой о другую, показывая всем своим видом, что готов дебоширить дальше, да вот напасть — над ним не пухляш арбитр, а напуганный Палыч, помогающий ассистенту привести его в чувства, за ними размывались две фигуры, одна из которых носилась близ ограды и била себя в грудь под аплодисменты и шум зала.       Глаза растерянно бегали то по лицам, то по рингу.       — Ром, ты как? — тренер бил его по щекам, пока ассистент резкими толчками делал непрямой массаж сердца.       — Что происходит? — тихо сказал он. А где его капа?       К ним приблизился рефери.       — Встанешь?       Одними губами он выдавил из себя “да”, плохо соображая, что вообще творится. Поплелся следом.       Его взяли за запястье, и он никак не мог допереть, почему все орут, ведь никого еще не объявили.       Погодите-ка… Так этот Саня носится вокруг не просто так.       Он, блять, ПОБЕДИЛ ЕГО!       На ватных ногах он обнял Смирнягина, приблизился к Сергею.       — Охуеть, — выдал он, чтобы только серый мог его услышать.       — Это был хороший бой, малец, — снова стоит перед отцом и терпит к себе насмехательство, — но тебе немного не хватило.       — Пошел ты, — глядя в глаза.       Как он добрался до своей комнаты помнилось хуево, да и вся оставшаяся неделя тоже.       Первый день просто в тумане. К ним в каморку сбежались все лбы их клуба и озабоченно вертелись, расспрашивая о чем-то Бяшу. Тот иногда что-то отвечал, иногда посылал, а потом вообще всех выгнал. Обед Рома пропустил, поэтому друг принес ему воды и пару пирожков. Бурят молчал, давая брату отойти, принять то, что произошло.       К вечеру Рома наконец признал — он не просто проебал, его отправили в НОКАУТ. Как какое-то “посмешищ-ще”.       Все, состязание для него окончено под позорным вторым местом. Парень всю ночь проворочался в постели, барахтаясь в жиже собственных мыслей. Он не достиг нужного результата, так еще и проиграл… вот так!       Это не достойно его, он должен был показать себя лучше, хотя бы не подыхать к нокауте.       Что теперь он покажет отцу, как он посмотрит на своего никчемного отпрыска?       Опять начнет балогозить о том, что их дороги едины, и Рома за неимением лучших качеств, просто повторит судьбу родителя. Ведь они одинаковые. Абсолютно.       Моментально освежевались старые ребяческие раны.       Как малюсенький Пятифанов не сумел с первого раза поехать на велосипеде, и отец обматерил его за это, как получил полу-смертельную затрещину огромной ладонью, когда пытался защитить мать.       Он никогда не мог что-то противопоставить, до самого срока лишь терпел и плакал, при этом с трепетом впитывая любой отеческий совет, каждую историю из жизни слушал с упоением, смеялся над непонятными блатнячковыми шутками.       Выбивал из кряжистого мужика любовь всеми способами, но сумел выудить лишь однажды короткое “Молоток!”, когда сам завязал шнурки.       И малюсенький Пятифанов тогда был настолько счастлив, что его улыбка виднелась спутникам.       А потом отец сел за грабеж на долгие семь лет.       Сначала матушка отмахивалась какой-то командировкой, потом ее задержкой. Печальная правда открылась, когда Роме было десять, тогда же он уговорил отдать его в спорт, поняв для себя, что папа — плохой пример для подражания.       Но чем больше мы ненавидим кого-то, тем ближе к ним становимся. Сейчас он “держит район” почти также, как отец, только не крышует никого и не дерется при детях и девушках. Также всех запугивает ножом, но никогда не делает этого, если враг первым не блеснул зубочисткой.       Рома, не замечая, все еще грел себя надеждой впечатлить батька. Показать ему все свои медали, кубки, закрытый аттестат за девятый класс.       А еще он надеялся, что так докажет свое превосходство . Это было необходимо для защиты матушки. Он рассчитывал, что опасаясь гнева сына также, как сын опасался когда-то его, отец стухнет в своей агрессии.       И что теперь ему делать — он все-лишь второй… в самом крупном соревновании до родительского возвращения. А во всех других ведь умудрялся побеждать!       Обидно.       Прожевав и проглотив всю неприязнь к самому себе, Рома принял это, как факт, и решил не забиваться глубже в раздумья. Это только усугубляло.       Когда зарево коснулось уставших век, парень поднялся на локтях и впервые за долгое притворство спящим осмотрелся. Бяша тихо-тихо сопел, что-то бурча.       Друг уже закончил свою боевку, повысил разряд, как и хотел. Визжал от радости, как дитя, когда в зачетке поставили свежую печать. Другие товарищи тоже потихоньку разгребали свои программы. Чернышев, насколько Рома знал, проебал два боя, а вот Кабырин, кажется, дошел до полуфинала в своем весе, как и Пятифан.       Сегодня последний день, завтра закрытие, и их отпустят домой.       Аккуратно просочившись на кухню, кандидат в мастера спорта и полный лох, присел на кругляш табуретки и принялся сжигать последнюю сбереженную пачку, практически целую.       В гнетущей тишине он разорил ее до сизых фильтров.

***

      Рома особо ни с кем не переговаривался о случившемся, да и толку-то. Его все так же хвалили и уважали. А, может, не подавали виду, что разочарованы. Только в родном буряте он был уверен.       Вернулись в город они поздним субботним вечером, и их всех, не задерживая, отправили по домам набираться сил.       Забавно — Антон поджидал его на том же самом скате черной халупы.       Белобрысый мирно обрисовывал карандашом какие-то строения, постоянно примериваясь глазами и, кажется, даже удивился, когда встретил Пятифана.       — Привет, — какое-то дежавю получается. — Ну, что, как оно?       Ответить честно?       Рома не был уверен в реакции белого на его искреннее отношение к ситуации, и его бы не поразило, откажись тот от него в качестве модели после такого.       — Ты меня наебал, — ладно, он скажет, — твои музы все-таки проигрывают.       Пытался сказать максимально просто, а прозвучала тоскливо. И жалко.       Антон жестом пригласил стоящего внизу к себе и тот послушно вскарабкался, заинтригованный такой инициативой. В альбоме на чужих коленях различалось довольно точное изображение частного сектора с нависающим черным небом.       — Почему ты считаешь, что проиграл?       — Чего? — он изогнул бровь.       Белокур поднял на его свои фирменно-добрые глазенки и так пронзающе врезался в душу, что Рома оторопел. Он не понимал, какой фразы от него ждут и что это за философский вопрос вообще. Но Тоха так смотрел, что молчать еще дольше мнилось нарочитой дерзостью.       — Я занял второе место, — раскат честности удивил не только Рому, но и сидящего рядом.       Бледное лицо приняло странную эмоцию, близкую к удивлению, но, скорее, вопрошающему, нежели, опечаленному.       — Но я все же повысил разряд, — нерешительно, вполголоса добавил Рома. Нужда смотреться лучше в глазах художника не сходилась с массивной целью растоптать отцовские смешки. Первое ощущалось как-то легче и проще, но все так же обязательно. — Я теперь кандидат в мастера.       — Вау, и это в… А сколько тебе лет?       — Шестнадцать, — буркнул парень, окончательно робея.       — Охренеть! — теперь изумление стало восхищающимся на радость Пятифана. — У меня был друг, тоже занимался, так он, вроде, до сих пор до кандидатства не достал, хотя ему уже, — задумался. — Елки, да ему двадцать два! Ты большой молодец.       Рома лукаво улыбнулся. Да, он вообще-то большой молодец.       — Так почему-же ты считаешь, что проиграл? Вон, какой титул себе надыбал!       — Потому что я второй, — оскал спрятался за скривившимися губами. — А до этого всегда занимал первые места, — пояснил для лучшего понимания.       — Ром, ты дурак?       За такую дерзость бедному Антону влепили крепкий щелбан. Тот ойкнул и зажмурился, потирая лоб.       — Щас полетишь к деду, — процедил шатен.       — Да че ты! Я вот вообще никогда на призовые не выходил, ну, и что? Зато у меня сноровка какая!       — Много ты вообще понимаешь в этом? — он заводился все сильнее, нависая над вжавшим шею белокуром.       — В чем? — непонимание читалось в распахнутых глазах. Антон пытался отодвинуться от озлобленной собаки, но на него все продолжали надвигаться.       — В важности первого места. В победе!       — Что в нем важного-то, платят что-ли?       — Ой, ты ж бля, — хлопнув себя по лицу ладонью, Рома сдался, вернулся в исходное положение и скрестил руки.       Петров виновато хмыкнул, все еще держась поодаль.       — Вот, смотри, — нет, он объяснит, — ты готовишься к определенному событию. От него зависит многое, как минимум твоя самооценка, и ты готовишься до потери пульса, в надежде на конкретный результат, потому что только он, блять, тебя устроит, понимаешь?       — Хорошо, тогда, что зависело от твоего первого места?       Пятифанов утих, словно штиль посреди бури. Нахмурился сильнее и медленно отвернулся, показывая тем самым, что по-нормальному отвечать не намерен.       Так это понял Антон, но…       — Я хочу кое-кому кое-что доказать. Скажем так, ебусь уже давно, — искренности в Роме сегодня полные штаны, осталось поплакать только. — Эта победа должна была стать главным аргументом.       На плечо легла холодная ладонь.       — Знаешь, — как-то отстраненно начал Петров. — Сужу по себе и могу ошибаться, но, если все твои прошлые заслуги не дали плодов, то даже с очередным первым местом ты бы нихуяшеньки не доказал.       И опять взгляд — благоприятный и отзывчивый. Так на него смотрит, наверное, только матушка, да это лохматое чучело-мяучело.       Оригинального он завел себе дружка, конечно, но Роме не пристало жаловаться, он ведь и сам тянется к такому обществу.       Антон сильно разнился с привычным для парня контингентом, иногда говорил загадками, что пронзали иглами все тело, легко добираясь до сердца. Вот, как сейчас, сказал себе очень важную для Пятифана туфту, не до конца разобравшись в ситуации, и сидит такой будничный, спокойный.       Не видит, как ошарашен нерадивый сын.       Пускай, белокур пока что неуловим и явно с приветом, но находится с ним точно безопасней, чем с большинством остальный его знакомых.       Так подсказывало чутье. Иногда оно наебывало, но в этот раз Рома смирится и поверит.       — Мне пора, — выронил светлый и убрал ладонь. — Еще увидимся.       Закинув в сумку альбом с карандашом, он не дождался ответного прощания и попрыгал к себе на Крайную. А Пятифан так и сидел, ошпаренный поразительной мыслью.       Ведь Тоха прав, едрить налево. Папашка-то у него совсем плохой и, вероятно, не только не порадовался-бы неслучившейся золотой медали, а опустил его, найдясь, за что.       А Ромка не смотря ни на что молодец. Большой молодец.       — Ты чой там делаешь, пиздюк?! — заорал, брюзжа слюной старый ебанутый хрыч, которым не так давно пугали Антона.       "Ах ты гнида белоголовая! Понятно теперь, куда съебался".       Парень сам не заметил, что сказал последнее вслух, пуще драконя сумасшедшего деда.       — Пиздюк!!!       Сам же Тоша тем временем уже спокойно двигался к себе в теплый дом, к младшей сестре. Сегодня они вместе будут смотреть советские мультики, если та не спит еще, как обещала.       Ночь обдавала приятным теплым ветерком, развивая моток мыслей в тихий покой. В последнее время, парня мало, что тревожило. Звери не приходили к нему, конфет он почти не ел, а работы с Пятифановым заканчивал наобум, советуясь привычно с Олей.       О, помяни черта — рядом с забором сидела тучная фигура Волка, закидывающего несколько карамелек в разинутую ротопасть. Чавкая, он проглотил колючий ком и, заметив Антона, приветливо замахал рукой.       — Привет, Зайчик, — миролюбиво прошептал мужчина. — Давно не виделись, да?       — Да уж, — устало отозвались. — Я сегодня пас, извиняюсь.       Волк весь подобрался, встал в полный рост, красуясь шириной плеч. Сквозь мохнатые прорези на парня заострились два ярких огня.       — Почему? — нотки злобы проскакивали в обычно задорном тоне. — Целая неделя прошла!       Светлый склонился набок, подпершись рукой о самого себя. Он умел подбирать слова, но в последнее время подобные игры плохо давались ему с серым.       Слишком вспыльчивым оказался саблезубый товарищ.       — Чувствую себя не очень, — ложь, и не факт, что спасительная. — Правда, в следующий раз обязательно заскочу. Доброй ночи, Волчонок, — милая улыбка-добивочка. Обычно, от нее мужчина таял.       — Дай хотя бы обнять тебя, трезвенник малолетний, — он раскрыл лапищи.       И Антон согласно прильнул к нему, опасаясь реакции на отказ. За прошлый его сильно стукнули. Вспомнил парень об этом недавно, когда отошел от последних плясок.       — Ты такой сладкий, Тош, — мычали на ухо. — Такой хороший.       “Давай еще облизнись”, — подумал Петров, но ничего не произнес.       Наконец его отпустили, и он мог спокойно отправиться к Оле, оставляя Волка в гнетущей тишине.