Тихий омут

А это небо устает тебя хоронить без конца Я чувствую, как в мою грудь входит бензопила Эти два грамма вернут мне моё лицо Собаки лают и я с ними, но тебе всё равно Три Дня Дождя

      Роме нужно выдохнуть и вобрать в себя привычную трезвость мышления, крепость воли.       Он плохо ощущал землю под ногами.       Как бы не выпячивался перед самим собой, он правда потерпел сильный удар и сейчас хотел лишь одного — дать волю ненависти, прокрутить желанное самоубийство через граненую призму и пустить в ход всю ту злобу, что накопилась внутри него.       Уличные бои, уже давненько так ожидающие своего начала, стали прекрасной возможностью доказать другим и, в первую очередь, себе, что Пятифанов все еще годен и полон сил. Он знал всех обидчиков поименно, выяснил, что и как они проворачивали и рутинно сносил ебальники ежедневно.       Подтянув парней с клуба, когда те пришли в себя, всей гурьбой компания спортсменов набросилась табуном на самоуверенных дураков, решивших, что раз у них пока отгул, другие могут назначать свои диктатуры и своды правил.       Нет, не могут. Покуда Рома дышит, любой, кто ему нужен подчинится и не посмеет поднять глаз, только если ОН не разрешит.       Никто даже и не думал связывать прыткую бесноватость главаря с каким-то там вторым местом, все были убеждены, что Пятифан на радость публики решает вопросы гордости и чести.       Потому что он мог и потому что ХОТЕЛ.       Каждую ночь начиналась настоящая охота за головами тех, кого не откопали днем. Рома с особенным интересом штудировал крыши домов, поняв всю прелесть и удобство их использования для быстрого передвижения с хорошим обзором.       Иногда кивал одинокому приезжему художнику, что так же таился на чужих пятачках и мансардах. Видно, знакомы — думали про себя парни, не придавая большого значения белокурому тихушнику.       С каждой ночью страсти все накалялись, забитые стрелы превращались в кровавые побоища, парные рамсы обретали пугающие подробности с холодным оружием.       Город засыпает — просыпается мафия.       Вездесущая и всезнающая. Банда Пятифановцев набирала обороты, щетинилась, выставляя напоказ свое животное нутро. Все те бесчеловечные желания, которые овладевали ими, пока их ограничивали правилами ринга. Шпана требовала хлеба и зрелищ, требовала больше крови.       Теперь их поле боя — все, до чего может дотянуться многотонная булава сбитых кулаков.       Адские одичалые псы находили умиротворение в созидании истинной природной силы, которой были щедро одарены и не преминули воспользоваться ей в нужный час.       И Рома ни разу не пожалел, что еще в мае надавил на несколько человек, втянув их тем самым в любопытную жестокую игру. Его вторые глаза — маленькие мальчишки, затравленные им самим же, что так ответственно подходили к сбору всей информации о врагах, выкладывали все, что могло вызвать подозрения.       И тот рыжик, которого они прессанули первым, так вообще отличался, знал, казалось, все и обо всех и никогда не допускал ошибок, все просчитывая наперед. Лишнего не моросил, удивительно профессионально работал, втянулся в столь бесчестное ремесло.       Сегодня он должен был набрать Роме и подсказать, где караулят левые типы с соседнего села. Их подозвал какой-то сосунок после полного провала жалкой попытки встать против Пятифана.       — Ромыч, на, — Бяша взбил пузо ватной подушке и подложил себе за спину, облокачиваясь на изголовье кровати, — че делаем с поездкой-то?       Планы сгонять загород неумолимо откладывались второй раз, он даже думал никуда не ехать уже.       Но они, блин, так хотели, грезили этой неделей полного уединения в тягучих таежных джунглях. Это их традиция, не прерывающаяся с момента знакомства, она имела большое значение, ведь так праздновалась годовщина их с Бяшкой дружбы. Только с самыми близкими товарищами, окруженные лесотундрой и попивающие пиво (в последний раз отвертку).       — Ща, здесь порешаем все, — Рома сидел напротив, свесив ноги, хмурился, — и поедем.       — Так это можно вечность решать, на! — бурят бесился. — Давай в понедельник стартанем, выпускной отбабахаем, проспимся, на, и как раз.       — Ебать, выпускной, — парень вскинулся на друга, — точня-як…       Бяша присвистнул, светясь полуулыбкой.       — Совсем уже крыша у тебя потекла, брат, даже про ТАКОЕ забыл, на.       И он был прав, говоря это с издевинкой в голосе.       “Выпускной” — это не совсем привычное мероприятие в их городке. Это, буквально, самая большая тусовка в клубе на Центральной, проводившаяся для подростков раз в году. Подобная лофа светит им еще зимой, под новый год, но до этого еще жить и жить.       Особенностью вечеринки были полностью закрытые глаза руководства на пьянство малолеток, лишь в одни летние выходные им это позволялось. Кто, когда и как уговорил директорат клубешника на такое снисхождение оставалось загадкой, но каждый, кто хоть раз бывал там, готов пожать руку в благодарность за такой четкий подгон.       Пили все и всё. Отдыхали, как в последний раз, а самое главное — приносили деньги заведению, потому что, по сути, здание просто арендовали на пару дней.       Опять-таки, кто занимался этим вопросом — тайна.       И пропустить подобное — позор для молодого тела, еще не вкусившего прелести свободного приобретения алкоголя в силу возраста.       — Блять, че этот рыжий не звонит, уже девять практически, — вдруг разозлился Пятифан, вскакивая с кровати. — Заебал.       — Ну, “этот рыжий”, все-таки типом оказался многообещающим, хоть и ссыкло, на, — бурят хмыкнул, наблюдая реакцию друга.       — Никакой он не “многообещающий”. Таких, как он — пруд пруди, мы просто не до вс…       Рому прервал шепелявый свист звонка, он рывком достал мобильник и нажатием кнопки начал ожидаемую беседу с размашистого:       — Какого хуя ты там копаешься, рыжий?! — разгоняя каждую гласную для пущего эффекта.       Перед ним, кажется, извинились и разговор продолжился в виде краткого отчета по предполагаемым событиям. Ничего нового: среди своих все чисто, чужаки брыкаются, стараясь надышаться перед смертью.       — Понятно. Будет че еще, звони и, — Пятифанов специально выдержал паузу, — в следующий, сука, раз не надо меня морозить сутки! Доступно?       — Вполне, — затравленно пролепетал Савва и отключился.       Переведя распущенное дыхание, мальчишка позволил себе изъявить следующую за страхом эмоцию — отвращение.       Он считал свою спальню одним из самых безопасных мест для подобных проявлений. Больше нигде не было возможности так чисто показывать истинное свое отношение ко всему, что его окружало.       Из зеркала на него смотрел уставший рыжий парень с пустыми бесцветными глазницами.       Как же он заколебался это терпеть, ну, почему только ночь может раскрыть его по-настоящему правильно, почему сестра до сих не забрала его с собой и даже при встрече ведет себя отстраненно. Она же всегда была такой нежной с ним и ласковой, успокаивала, если кто-то обижал, защищала… а сейчас, когда все изменилось, когда сам Савва изменился вслед за ней, девушка отвернулась от него. Будто, проверяла на что-то.       Опять его проверяют.       Глубоко в себе Савва считал Рому жалким.       Не потому, что тот как-то сильно его задел, и в роли жертвы ему не оставалось иного выбора, как утопить обидчика в выдуманной правде. А потому что Пятифанов искренне считал себя вершителем судеб, главным и непоколебимым авторитетом. Но это ведь было отнюдь не так.       Тот же Волк, например, спокойно его вынесет. Они, вроде, даже схожим спортом занимаются, парень плохо помнил. Ну, вот же — Рома даже в своей стезе не самый-самый, а гонору, как у Наполеона! Это ведь странно, не знать всей правды и сути, но вести себя при этом… так.       Как же ему было плохо среди обыкновения этого чертова города. И вот, снова здорова — докажи, что достоин быть с нами всегда, милый Совушка, ты же такой ма-аленький.       Твою мать!       Рядом с двухспальным лежбищем пылился громадиной дубовый шкаф с двумя выдвижными полками и мощными резными створами дверей. В деревянном сюжете различалось что-то красиво-львиное. Матерь любила все богемное, вот и прививала сыну, когда они обставляли дом. Цокольная перегородка спокойно снималась, но об этой особенности знал только хозяин комнаты. За ней ютились в убаюкивающей темноте конфеты на плоском подносе и знакомая, такая близкая сердцу, клювастая маска.       Проведя пальцами по рыжим вихрам, он решается встать и, преодолевая раздражение, приступить к привычному вечернему ритуалу.       Старинная мебель отворяется и цепкая рука моментально находит белое тряпье, сшитое для Саввы сестрицей, так сказать, на вырост. Жаль, что “вырост”, так и не случился — теперь в длиннющих рукавах можно спрятать целый килограмм, а то и два, любых сладостей мира. Стянув с себя футболку, он аккуратно надевает одежду и, как в последний раз, глядит в отражающий овал.       Почему, ну, почему именно Савве не позволено остаться в лесу навсегда? Зачем его не принимают в их дом, заставляя терпеть каждодневные переодевания? Вопросы, роившиеся в голове с самой первой ночи, проведенной вне дома.       Они остаются без ответа по сей день.       Парень припадает к ламинированному полу, стискивает затвор цоколя и медленно отодвигает, избегая любого шума. Просовывает ладонь и наощупь находит главный атрибут его двуликой жизни. Апогей его личности.       Маска сама приклеивается к липкой коже, скрывая за собой нелепые конопушки, тонкие кривые губы и ямочку на подбородке. От Саввы ничего не остается, этот юнец продолжает сидеть в кресле и бормотать что-то про гада Ромку. Пока совсем другой, новый человек зверьем выскакивает в окно, охлаждаясь порывистыми ветрами дивной июльской ночи.       Лес встречает Сову с легкой опаской, деревья кренятся в его сторону, образуя натянутую тетевой дугу. Приглядываются сосны, оценивают кустарники, выглядывают из-за пазухи окоченевшие пни, скрепя остатками туловищ.       Но быстро понимают — он совсем такой-же, как они, можно расступиться.       Сова никак не меняется в лице, когда наблюдает разгорающийся свет около широкого ската заросшей котловины. Обычных людей здесь и быть в такое время не может, он-то знает.       Но вот, что веселье опять началось без него огорчало.       Приближаясь к, пока еще, скромному пламени, птица с удивлением понимает: никаких плясок еще нет, только Волк одиноко сидит на поваленной пятнистой березе и что-то лопочет, подкидывая ветки.       — Здорова, — бросает зверь, оборачиваясь на пришедшего. — Ты сегодня рано, я думал, опять забудешь.       Гортанный полурык полусмешок заставил поежиться и сохранить безопасное расстояние. Раз уж он начал, то пусть сам доводит костер до приличной консистенции.       На земле, рядом с Волком всегда чувствуешь себя маленьким и неумелым.       Тот слишком хорошо знал порядки суши, умел под них подстроиться, а вот Сова, будто, всю жизнь витал в облаках, пока его товарищ проходил курсы по повышению навыков выживания на диком черноземе.       — Привет, — слышится из под клюва. — А где Заяц?       Волк моментально потемнел. Не человеческим лицом, его-то нет, он набирал черноты, казалось, в свою кожу, кофту на молнии, кроссовки. Для зверя он одет слишком кежуально, к слову. Почему об этом еще никто не сказал?       — Он отказывается приходить, — пусто. В этих словах слышалась неподдельная пустота.       — Зря ты к нему привязался. Спугнул, похоже.       — Клюв свой заткни! — рявкнул клыкастый, разворачиваясь всем корпусом на маленькую фигуру.       Птица тут же отлетела с черно-белой коры, приземлилась ближе к знакомым зарослям.       Сова, даже если Волку это не нравится, переживал за ушастого новичка не меньше него. Они ведь так похожи, практически душевно едины. Стань Зайка полноценным членом их Семьи, могли бы стать крепкими друзьями. Ведь, что он, что беляк ненавидят ходить пешком, стремятся ввысь, к матушке Луне.       Один в прыжке, другой в полете.       А Волчара все портил своей резкостью и прагматизмом. Слишком уж он увесистый для таких и легких и неординарных людей.       Не стоило Алисе передавать ему свои полномочия, но, с другой стороны, ее легко понять — какую истерику закатил серый после их последней встречи с Зайцем, надо было видеть. Он, он и еще раз он должен был стать главным вербовщиком. Плутовка с минуту наблюдала за его агрессивно-любовной тирадой и махнула рукой, мол, делай, что хочешь.       И вот, что мы теперь имеем — их с Совой братство висело на волоске от фиаско, из-за того что Волк передавил. Стал частить с личными встречами и оттолкнул неприхотливым отношением. Как-то даже стукнул бедного ушастого!       — Правда слух режет? — глаза-лупы смотрели с издевкой. — Алиса справлялась гораздо лучше.       — Алиса то, Алиса се, — он швырнул ошметок ветки на съедение пламени. — Еще потрахайся с ней, давай.       Да, как он вообще…?!       — Я вижу: вы тут во всю развлекаетесь, мальчики, — лисица присела к Волку, совсем не боясь перехватить чужой гнев. — Что там с Зайцем, говорите?       За ней послушно топал Миша. Добродушно кряхтя, он нес за спиной большую бочку с парафином. Хрюкнув, пы́жка поставил емкость в опасной близости к костру.       — Мишутка, переставь, пожалуйста, туда, — ласково обратилась к нему Алиса, указывая аккуратным пальчиком ближе к краю котлована. — А то будет ба-бах! — затрясла ладонями, показывая взрыв.       — А зачем столько? — Сова, растеряв весь страх рядом с лисой, вернулся на свое исходное место.       — Да я откуда знаю? — лисьи щелки смешливо зарились. — Хозяин сказал надо — ну, мы и принесли. Так, где Зайчик, серый?       Волк молча отправился в чащобу набрать хвороста, не в силах больше терпеть присутствие еще одной кровопийцы. Между ними с Алисой давно черная кошка пробежала. Он ей, как она как-то выразилась, доверия не внушал, и она ему, как он как-то ответил, в хер не уперлась со своим доверием. Так и живут.       Пожалуй, только мишка среди них всех жил действительно беззаботную теплую жизнь, радовался, как дитя, предстоящему дню.       Нет, он больше не может так.       Маска чуть приподнялась, на мгновенье выпуская Савву наружу, но тут же закинув в рот несколько батончиков, опускается назад, затворяя парня. Быть в этой компании на трезвую — сплошной стресс, без проблеска счастья.       Только Заяц стал для них утехой, веселой и доброй. Еще не до конца разрушенной.       — Сов, так что с ним? Где он? — она обратилась к пташке.       Внутри все волнующе затрепетало, разливаясь теплой тревогой. Конфеты хорошо компенсировали его нервозность перед Алисой, превратив все испытанное в подобие трепета.       — Похоже, Волчик его теряет. Тебе лучше вернуться к этому делу.       — Возможно, ты прав, — соглашается та. — Мишка, садись давай, чего встал?       Медвежья туша послушно плюхается на сырую землю, рядом с бочкой. Как и всегда, огромная морда выглядит довольной.       Пока серый где-то копался, в поисках розжига, оставшаяся троица безмятежно раскинулась вокруг яркого жара. Где-то клокотала кукушка, сбрасывая свои яйца чужой матери, снизу квакнула первая жаба, напоминая, что здесь, в сердце котлована смердит зарастающее болото.       — Может, его кто-то держит? — произнесла вслух любопытную мысль лисичка, прерывая тишину. — Знаешь кого-нибудь, кто мог бы?       Пернатый крепко задумался, перебирая в голове всевозможных претендентов на такую роль. Антон особо ни с кем не контактировал, друзей в городе у него точно не было. Смущали немного их таинственные приветствия с Пятифановым, но быть хорошими приятелями они точно не могли. Так ведь?       Хотя, если вспомнить, как Рома тактично и спокойно себя ведет, когда после мордобойни приближается к белокуру, будто, не он сейчас сломал парочку косточек в чужом лице, мысли закрадываются разные. Рома, что, красуется перед ним?       Савва видел это всего раз и не обратил внимания, но мальчишка сейчас не с ними, поэтому…       — Возможно, есть один тип, я постараюсь уточнить.       — Да что ты? — Волчара, как знал, когда вылезти. — Выкладывай давай, что еще за тип, и че у него с Зайцем.       Иш ты, ревнивец нашелся!       Сова сам не знал, в каких они отношениях, просто высказал гипотезу и тут же дополнил, что надо присмотреться. А этому все готовенькое надо здесь и сейчас.       — Я уже сказал, что надо уточнить, — с давлением отчеканила птица.       — Да мне похуй, — простодушно ответил серый. — Имя.       Алиса раздраженно вздохнула, складывая руки в замок. Лисья мордочка уперлась в широкую фигуру, как будто, пытаясь напомнить, что главным в их команде Волчик никогда не был и вряд ли станет.       Но тому все нипочем.       — Имя, — повторил уже на тон громче.       — Не знаю я, — вранье.       — Брешешь, — раскрыто. — Просто скажи мне, кто это. Сложно что ли?!       Нет, не сложно, просто ты, милый волчонок, больной псих, помешанный на бедном парне, а Сова правда хочет с ним подружится, и его мутки с Ромой, скорее всего, ниочемшные, он упомянул просто чтобы не разочаровывать лису. И теперь ему надо как-то вырулить это все.       — Пятифанов Рома, — тихо выдал долгожданный ответ. — Парень из спортивного клуба. Но я не знаю в каких они отношениях!       — В каких еще, нахуй, отношениях?! — злобно зарычал серый, сжимая кулаки. — Этот лох позорный даже взгляда не достоин! Я-то знаю, — теперь зверь загоготал.       Он точно чем-то болен.       Ну, все остальные тоже, но у этого болячка какая-то уж слишком агрессивная. Бедного Зайчика стоило с самого начала оградить от этого амбала, но кто мог знать, что Волк сам его найдет, первым. И нехотя передаст Алисе, сообщая о новом лице в их скромном городишке. Потенциально интересном лице.       Теперь же он выдает себе права на собственность и не понятно, как станет действовать, если кто-то из лесных друзей захочет оторвать себе хоть кусочек чужого внимания.       С Совой уже все ясно. Алиса относится к новичку холодно-терпеливо, понимая, что парнишка мог бы им помочь со всяким, принюхивается, так сказать. Михе вообще все побоку, он пока на расслабоне. Иногда даже на чиле. То есть, под горячую руку попадет с большей вероятностью именного его, Совина, пернатая бошка.       Мда, приятного мало.       — Ну вот, так чего докопался-то? — сказала лиса.       — Я не люблю, когда лезут к моему.       Алиса ядовито хмыкнула, поднимаясь.       — Ты, Волчок, говори, да не заговаривайся, — теперь уже рыжая перешла в наступление. Сова радостно сжался — она на его стороне! — Заяц, как минимум, НАШ, а, как максимум, вообще свой собственный. Ты его силками не удержишь.       — Посмотрим! — с вызовом перебил, вскинув челюсть.       — Нет, не посмотрим! Ты УЖЕ его теряешь, дурень серый, так что мы возвращаемся, откуда начали. Я буду к нему ходить, а Совушка поглядит, что там у него в жизни происходит.       — Протестую! А где мое место в этой тактике? — Волк почти канючил.       — Его. Нет. — Лед Алисиного голоса ударил по всем, хотя метилась она в одного.       Антошка тем временем уже битый час выводил на странице какую-то бойню двух молодый людей. Один держал руку в замахе, пока другой несся напролом. Сам автор не знал, кто победит, поэтому явного превосходства не одерживала ни одна сторона.       Первый мужчина седой и высокий, именно он несется, второй — чуть пониже, но он расположен близко к зрителю, так что это не сильно заметно. Короткий ежик волос и резкая линия челюсти отдает Пятифановскими нотками.       Если бы эти двое сошлись в смертном поединке, кто бы одолел другого?