Тихий омут

Подними глаза Я в них утону И меня не найдут Заскрипят на широком ветру Дворовые липы Я тебя уведу ИльяМазо

      С силой надавив на покрытый побелочной коркой шпингалет, он сумел с хрустом отодрать раненную створку, впуская в комнату порыв свежего хвойного воздуха.       Олины любимые дырявые монстеры, высаженные в самодельные рожицы-горшки, заходились трепетом, весело вздрагивая от взаимного постукивания стеблей. Связка веника, стыдливо прикрывающая в совке остатки несчастной форточки, шаркая, свалилась по стенке на бок. Несколько исписанных листков пархнуло с телевизора, улетучиваясь в чуждом направлении.       Потом собирать это все, эх.       Солнечное утро, не спрятанное более ни тканью штор, ни слоями стеклопакета, ворвалось, играясь с блеском железных трубок кровати, шаловливо пускало подмигивающих зайцев.       Антон облегченно вздохнул и опустил колени со стула, ступая босыми ногами на умятый ворс ковра. Где-то в кладовке лежало несколько стеклянных кусков, сохраненных, похоже, для их особого случая.       Хотелось закончить с этим побыстрее, до прихода сестры и бабули, а потом провалиться в денную дремоту, отложенную им из-за оконного вопроса.       Вернулся парень с упомянутыми расходниками и ящиком инструментов.       Поставив все близ рабочего стола сестры, напротив кровати, то есть, он ловко выхватил головку молотка, приблизился к рваной пробоине и принялся звенящим от осколков стуком добивать павшего товарища, придерживая раму. От давления на ладони оставался липкий ворох краски. Старым гвоздем он доковыривал остатки разбитого окна, а затем его же вбил, как ориентир, с внешней стороны деревяшки.       Попробовав подставить несколько серых кусков, он сумел таки найти подходящий и с громким “о-па-а!” принялся аккуратно вставлять его в щель меж перекладин, опираясь на ржавую шляпку.       Кряхтя, он закончил нанизывание новобранца, а затем продолжил колошматить молотком — выстраивая ряд скривившихся, как грибы чесночники, костылей, подобных ориентировочному.       Получилось, между прочим, недурно. Низкую квалификацию выполненной работы выдавала только накренившаяся брешь, но ее можно и заткнуть утеплителем, если жизни не даст.       Упавшая метелка вновь сгребла колючий мусор и отправила его на потертую поверхность совка.       Как он умудрился не порезать ноги?       Пока Антон латал окошко, не раз прокручивал вчерашнюю чехарду с Пятифановым, которая в итоге закончилась раскрытием тайны семейного положения последнего. Приятными эти мысли нельзя назвать даже от силы; парень просто накручивал себя, расхаживая по дому.       Он никого не обвинял в своей печали.       На личном фронте у него всегда было без перемен дождливо: либо в него влюблены безответно, либо же сам страдает от того же. Чего-то удивительного в нынешней ситуации не находилось.       Очередное фиаско, от которого Антон как-нибудь, да оправится.       Тешить себя надеждами он разрешал, только если недосказанность позволяла. Ныне ее нет, все ясно, как день, так что и тратить силы не стоит.       Хотелось потеряться: встретиться с Волком, может быть; безвозмездно пофлиртовать с Алисой, взять у той обещанные уроки макарены. Поболтать с Совой о всяком.       А еще нужно перепроверить готовность к выставке.       Антон весь июль неустанно описывал все, что находил вокруг себя, не только Рому. Влюбленность не просто подкидывала ему определенные сюжеты, но и одухотворяла любые работы, за которые он брался.       Все безликие спортивные групповые, недотянутые пейзажи и абстрактные крупняки на новый лад были закончены и обратились в качественные иллюстрации, передающие до любой точности его видение мира. Особенно сильно это отражалось, естественно, на прямых визуальных цитатах Музы.       Только в них мелкими неумелыми штрихами различался цвет.       Среди более дюжины полотен Ромкины выделялись сразу же, собирая воедино всю композицию. Город — место, где Антон встретил Музу, другие ребята и зал — то, что Музу окружало, боевые сюжеты и хищное лицо — сама Муза, возвышающаяся над всем прочим.       Выставка будет его, сомнений нет. Антон с умом использовал свои чувства.       Вот только есть загвоздка — он, как бы не звучало, не вы́писался. Пятифанова все еще хотелось лицезреть перед собой не только в жизни, но и на листах. Альбомы продолжали заполняться им, любые истории сводились к тому, что где-то рядом ошивался знакомый темноволосый ежик.       Ему нужно к зверям. Срочно.       Иначе Антон с ума сойдет, руки на себя наложит.       Дверь задребезжала от соприкосновения с чьими-то кулачками. Не сложно догадаться — Оля. Антон, как раз, доубирался и легко отворив щеколду, встретил долгожданных родственников.       — Привет, Тоша! — сестра мигом заскочила на кухню выкладывать приготовленные у бабушки угощения на стол.       — Здравствуй, бабуль, — внук пропустил женщину через порог и приобнял, здороваясь.       — Здравствуй-здравствуй, — она осветила многолетнее сухое лицо улыбкой. — Как погулял?       — Все прошло хорошо, — парень чуть приблизился, — даже похмелья практически нет.       Бабушка со свистом рассмеялась, вздымая ворот трикотажной кофты, укалывая кожу. Успокоившись, она затянула потуже узел головного платка и присела на указанный внучкой стул.       Пробыв в семейной компании бесконечные два часа, клюющий носом брат обратил на себя внимание Оли, и та торопливо прогнала его досматривать десятые сны.       Приятно было наконец окуклиться пышнотой одеяла и свалиться в тягучие глубины.       Как напуганный ленивец, он, вроде, пытался встать, когда услышал за окном Алисино “Зайчик”, но на самом же деле, только представлял, как перебирает ногами навстречу сахарной истоме.       После более настойчивого и, как почудилось ему, близкого “Заяц!”, парень вскочил, разбирая глазами очерки за окном. Нацепил очки: лисица металась на поляне перед домом, деловито сложив руки за спиной.       Заметив, что косой товарищ очухался, девушка брыкнулась и впилась огнями точно в Тохину переносицу.       Еще чуть-чуть и, точно реальная лиса, прыгнет, разинув саблезубую пасть.       “Неужели, злится?” — подумалось парню, пока он настраивался на выход со спальной хо́ли в дебри тайги.       Сестра в такой-то час спит, лишний раз тревожить ее не стоит.       Оделся привычно спортивно, без закидонов на какую-то сказочность, маску нащупал под кроватью и, прихватив ее, вяло преодолел путь до плешивого забора.       — Привет, Алис, — он перекинул резинку на затылок, поудобнее нацепив карнавальное украшение. — Извини, я спал просто.       Лисица недоверчиво осмотрела его, явно целясь для какой-то колкости.       — Почему тебя так долго не было видно? — первое, что решила узнать она. — Завел себе новых друзей?       — Не, занят был.       Алиса гулко хмыкнула, и парень был уверен, что если бы видел сейчас ее нормальное лицо, точно заметил бы тонкую скривившуюся линию губ. Сознание само дорисовывало лисице очень симпатичную, хищную, хитроглазую физиономию. Похожую чем-то на Катину.       — Чем-же, Зайчик, ты был занят?       — Картины рисовал, — честно признался он. — Мы идем, или ты решила, как Волк, составить мне компанию на ночь?       Девушка напоминание о сером встретила со смехом.       Ура, она расслабилась.       — Волчок у нас, конечно, кадр интересный. Задрал тебя, небось, со своими приставучками?       Честно сказать, да, очень задрал.       После того, как Пятифанов в страшной близости вытряхивал из него правду об ориентации, он невзначай выкинул и все мысли о волчаре. Тот был слишком ласковым и жестоким одновременно, непостоянным.       Небезопасным.       Их радикальное отличие с Ромой заключалось в поведение рядом с Антоном.       Первый мгновенно перебешивался и, глупо улыбаясь, слушал про себя и то, как и зачем его рисовали. Второй, в свою очередь, начинал мельтешить и перевозбуждаться от любого неправильно действия со стороны белокура.       Парню нравились люди с искрой, но у Волка харизма заключалась в психическом расстройстве, которое, до кучи, еще и коснулось бедного Антона.       — Пошли уже, — он не ответил на ее провокацию, а то, вдруг, еще серому донесет.       Ничего не говоря, лисичка зашагала вглубь леса.       Антон к своему удивлению обнаружил, что больше не потеряно плутал, цепляясь за шелковистый затылок, а уверенно двигался сам, пробираясь через тундровые заросли, будто, знал, куда идет.       Чувствовал.       Чащоба, будь она лабиринтом, теперь виделась ему откуда-то сверху, подначивая голову очень хорошо понимать откуда и куда он шел. Так много раз встречался со зверями у костров и болот, что имел представление обо всех особенностях прилежащей природной зоны.       — Сегодня я покажу тебе новое место, — ласковый, впервые за их короткие переговоры, голос обдал уши медом. — Тайное.       — О, — со значением потянул Антон. — Неужто, наконец, доверились мне?       — Да мы и с самого начала в тебе не сомневались, Зайчик. И это ведь ТЫ пропал из виду, — последнее предложение отдавало обидой. Наигранной обидой.       — Я уже объяснился.       Поражало, как маска добавляла к уверенности.       Если бы растерянное Петрово лицо сейчас мутнело из-за досады и неловкости, то он бы ни за что не позволил себе так буднично пререкаться с высокой красоткой.       — Ты какой-то угрюмый. Что-то случилось?       Почему она интересуется?       До этого никто из зверей не спрашивал о его самочувствии, точнее, никто из зверей не спрашивал этого так.       Лиса умела красиво иронизировать, у Антона было достаточно шансов это узнать, но доселе ядовитый сарказм его не касался. Это значило, что Алиса признала его или, наоборот, опустила до уровня Волка и Совы? Или вообще — Миши?…       Чем больше ты к ней приближаешься, тем душнее становится воздух, горелым несет за тыщу верст.       — Заяц, знаешь, хочу кое-что тебе сказать. Это важно, так что слушай.       Антон повернул к ней ушастую морду, во всю готовясь внимать речам.       — Тебе стоит проще относится ко всему. Поверь, мир не ждет от тебя особого понимания, но ждет честности. Ты честен с собой, Зайчик?       Тишина стала Алисе ответом, прорези озорно заблестели.       — Легче, милый, будь легче. Пусть, правда не тяготит тебя, иначе…       Древенья обступили их, затесались плотным кругом, вздымая ветвистые образа. Птицы стихли, не слышно стало более их жалобной полусонной голосины. Все, чего касался лисий точеный силуэт обратилось к ней, докидывало жути ее словам.       — …иначе до Луны ты не долетишь!       Острые зубы щелкнули перед самым носом, и Антон собирался сорваться, не глядя, в чернеющую лесную пучину, но застолбенел, словно, окатили с ног до головы клейкой смолой.       Он лишь заметил, как накрапывал на голову колючими каплями дождик. Ночь отдавала промозглостью.       Ему что, померещилось? Нет, быть не может — он слышал тупой звук от столкновения эмали. Видел, как нижняя челюсть маски отошла вниз и резко ударилась о другую.       Девушка заливисто рассмеялась.       — Вот дурачок! Возьми, — на изящной ладони, как из ниоткуда, показались кубики жвачек, — эти глотать необязательно. Эффект запоздалый, говорю сразу.       Чужая морда больше не исполняла скалозубых фокусов, что и радовало, и путало одновременно.       Парень принял резинки и запихнул сразу в рот, громко чвакая. Как изголодавшаяся зверюга, он не пытался смаковать или растягивать, просто хотел поскорее окунуться в неведение.       Правда пугала, отталкивала. Слова Алисы быстро вылетели из опустошенной покалываниями головы. Только образ раскрытой пасти остался, внутрь которой он не удосужился вглядеться, чтобы проверить ее реальность.       Возможно, у девушки просто была какая-то особая механика, встроенная под намордник.       — Меньше думай, Зайчонок. А то лицо отвалится! — снова смех.       А плутовка не соврала — чувство полета его даже краешком не коснулось, но вот мозги не батрачили, а ленно, упуская кучу деталей, старались уладить работу мозжечка. Сохранять вертикальное положение давалось трудно, желание согнуться, скукожиться с каждым махом ногами только сильнее приставало.       И с каждой новой попыткой в мышление, бошку простреливало режущей болью. Не оставалось ничего, кроме как не думать, не стараться.       Антон медленно сползал, куда-то на уровень головастого чертополоха, сквозь который они брели. Алисе пришлось ухватить растекающегося лужей за шкирку и резко дергать, провоцируя остатки ходьбы.       Так они дошли до гигантских, в рост человека, кустов борщевика. Светлые розетки соцветий угрожающе дрожали, атакуя обоняние мускусным керосином. Слизистую защипало и Антон поспешил потеребить ноздри, освобождая их от забитости. Толстые опуше́нные стебли делились, раскрывались на новые отростки, из которых махровыми лапами парили, как зеленые тарантулы, листья.       В цветущем оплоте не зияло ни единой дыры, страшно представить, что или кто прятался за ним.       — Только не говори, что мы пойдем через это, — жалостно застонал Антон, продолжая тереть лицо.       Девушка хмыкнула и повела его в сторону: там оказалось подобие тоннеля из склонивших головы растений. Скрыта она была довольно просто — вместо свирепствующего сорняка на пути раскидались молоденькие дудники, щекотящие скулы ворсистым пушком.       При плохой ботанической подготовке два абсолютно разных по свойствам растения смотрелись одинаково опасно, и если бы Алиса не двинулась сквозь, Антон никогда бы не решился пробираться в том направлении.       Но расположение прохода он, смакуя боль, запомнил.       Шоркаясь меж нестройных дудниковых рядов, как исследователи дикой амазонки, они выбрались к самому ее сердцу — землянке, больше походящей на тело спящего носорога, поросшего со всех сторон вьюнком, да злобной крапивой.       Несильно возвышаясь бревнами, жилище скатывалось пластинами крыши до самых лопухов, прерываясь жухлыми косыми наличниками, что обрамляли впадины окон. Правый фасад (с его стороны они-то и подошли) отличался рябым дымоходом, скрывающим добрую половину всей стены и уходящим ввысь на несколько метров. Нечто похожее Антон уже когда-то встречал у одного приятеля в бане, но то была пукалка, в сравнении с валыной.       Алиса провела его ближе к еле заметному входу, стоящему с дальнего края. Там Антон заметил пристройку — гораздо младше носорожей “головы”. Сруб распластался почти в два раза длиннее дедули, присоединенный неопрятной галереей. За ним различался жердяной забор, опоясывающий берлогу от бурьяна. Сказать точно про размер этого доп-помещения парень не мог — видел лишь одну грань крыла.       — Я зайду первая, — уши резанул хриплый шепот лисицы.       Не издав ни звука, она отперла дверь и провалилась в темноту. Антону пришлось согнуться, чтобы ненароком не сбить с лица маску входным косяком.       По очертаниям кое-какой мебели белокур различил в помещении прихожую, а повернув головой вправо — еще и кухню. Незамысловатая утварь либо висела на крючках, либо покоилась на пыльных полках. Две газовые конфорки спали нетронутыми, а с пимпы алюминиевого рукомойника-ведра капала вода.       Как понял Петров — единственным источником света в прихожей, проходя далее — и в горнице, служил настенный плафон.       Его желтеющий глаз уперся в Антона, открывая также небольшой диван прямо под собой, и круглый стол поодаль. Алиса усаживала растерянного парня, пока он сворачивал себе шею, пытаясь разглядеть коридор-перемычку, проход в который чернел прямо перед скрипучим лежбищем.       — Сиди здесь, — все также бесшумно приказала Алиса, а сама ускользнула в коридорную темень.       Оказывается, что тот здоровенный дымоход являлся частью массивного камина. Под прямоугольной топкой пустела дыра поленницы. Парень чуть приподнялся и рассмотрел за кирпичной перегородкой, продолжающей стену, скрытую часть комнаты — две бочки с воскоподным замесом и старинный комод с ручками ракушками.       Пока Антон осматривался, пытаясь попутно привыкнуть с затхлому древесному запаху, из темноты на него уже глядели две морды.       Почувствовав на себе чужой взгляд, он обернулся.       — Привет, Зайчик.       Сова подлетел к нему и обнял, укутывая рукавами; обрадовался, когда ему неуверенно ответили. Лиса продолжала стоять на месте, сдерживая желание посмотреть себе за спину.       — Я так рад, что ты наконец сюда пришел!       Парнишка плюхнулся рядом, диван отозвался на это прерывистым верещанием пружин. Алиса грозно зыркнула на младшего и тот испуганно ссутулился.       — Тише будь! — прошипела она. — Пока эти двое не вышли, я не могу закрыть дверь.       Похоже, она говорила про Медведя и Волка, вот только откуда они выходили и почему это требует гробовой тишины?       Вопросы, вроде, важные а, вроде, и ладно… Белокур широко зевнул.       — Спать охота? — тихонько спросил Сова, придвигаясь ближе. — Возьми, — протянул несколько конфет. Уже обычных, как те, что парень уминал ранее.       — О, пасиба, — Антон шмыгнул и выученным движением закусил лакомство. — Че, как жизнь?       Птица весело трепыхнулась и собиралась начать рассказ, но Волчок, высунувшийся, как из воздуха, нагло перебил ее:       — Здарова, Заяц. — Завидев рядом пернатого, тот напрягся и резким, — Брысь нахуй, — согнал пригревшегося подселенца.       Сова понуро уступил серому общество Антона, сам же придвинул широкоплечий стул, таившийся за кирпичной кладкой.       Что еще есть в этом закутке?       — Значит, с Алисой мы ходим, — Волк откинулся к стене и закинул ногу на другую, — а со мной — нет. Интересно как-то получается, зайчонок, не находишь?       “Зайчонок” уже держал голову где-то под потолком, ловя успокоительный кайф. Мозги отпускало, не так действенно, как хотелось, но парень хотя бы мог теперь немного что-то проанализировать.       Проблемы волчары его не волновали, он пришел отдохнуть от Ромы, а не выяснять отношения с горе-любовником.       Но провоцировать лишний раз бугая не стоит.       — Мне правда было плохо, — парень попытался положить невесомую макушку на крепкое плечо, но мужчина резко схватил его загривок, сжал до жжения белоснежные волосы. — Ай.       — “Ай”? Больно тебе? А мне нет, значит? — баритон сменился хрипом.       Из галереи вышел Медведь, широко подрагивая косматой грудью. Алиса, дождавшись момента, на секунду скрылась — щелчок — она вновь с ними.       — Успокоились оба, — проговорила сквозь зубы девушка.       Мишка уселся на пол, близ камина, уложил голову на лапищу и притих. Легким позитивом, как обычно, от него не веяло.       Антона стало напрягать, что все какие-то вздроченные. Казалось, только Сова расстроен максимум тем, что ему не дают поболтать с Петровым. У остальных же лежал на сердце камень, сброшенный непонятно кем и для чего.       — Короче, — сдался Волк, — пернатый, доставай карамель, я заебался в этой ебатории.       Мальчишка, будто, ожидал просьбы, метнулся к комоду и выудил оттуда пиалу, под завязку набитую пестрыми свертками, аккуратно поставил на стол, выхватив перед этим ирисок.       Медведь и Алиса даже не дернулись при виде дофаминового стимулятора, а вот Сова с Волком довольно зажевали уже растекающуюся по кровотоку нугой усладу.       — А вы чего? — беззлобно поинтересовался, протягиваясь к пиале. Опять ему больно.       — Да им-то че, Заяц. Один кайфы ловит пожизненно, а вторая…       — Серый, рот! — Алиса вскочила. — Он сюда не за откровениями пришел.       — Да ясное дело, — мужчина довольно развел руками, упиваясь злобой рыжей фифы. — Но, как бы, вопрос логичный. Хош, сама ему объясни, почему ТЫ конфетки не кушаешь.       А ведь правда: Антон ни разу не видел, как девушка уплетает хоть что-то из того, что предлагает ему сама. Но при этом она всегда в тонусе и носилась под звездами не хуже Петрова.       — Алис, успокойся, — Сова поднялся вслед, мирительно подняв рукава. — Все нормально, просто…       — Ты мне хоть нервы не поднимай, а.       Если бы не трип, Петров бы точно испугался агрессии девушки, с которой столкнулся впервые. Он мог припомнить пару раз, когда недовольство слышалось в ее глубоком голосе, но лисичка умело сублимировала его в оскорбительную сатиру.       А в данный момент злоба лилась из нее чистой, неостановимой рекой. Она что-то защищала, будто бы, и не себя вовсе.       Снимать маску Алиса не собиралась.       Было, что скрывать.       — Да, юла, успокойся, — не унимался серый. — Думаю, раз Зайчик аж до сюда добрался, то можно и приоткрыть завесу великой тайны.       — Начни с себя, уродец. Может, расскажешь ему, что приключилось со всеми твоими прошлыми любовничками? Или кишка тонка, м?       Дело запахло жареным.       У конфет было еще одно занимательное свойство, которое Петров для себя подтвердил, завидев лабызающихся Пятифана с Галкиной.       Резкие негативные эмоции лихо сбивают весь настрой. Для того, чтобы достигнуть нормальной эйфории правильней всего ни о чем не думать и активно двигаться, как бы, “зверячиться”. Тогда и успокаиваешься, и легко становится до ломоты костей.       У него голова сейчас треснет от раскатов прожигающей му́ки.       Сколько бы внутренних сил Антон не прикладывал, сохранить хладнокровное безразличие к нарастающему скандалу у него не получалось. Мысли сами лезли в его голову, отзываясь жжением. Страшные домыслы, от подтверждения которых, его, скорее всего, старались уберечь мать с бабушкой.       “Не якшайтесь со зверьми”.       “Не танцуйте со зверями”.       Он буквально ничего о них не знает. Сидит сейчас не пойми где, дорогу напрочь забыл и чувствует, что еще одно неверное движение, и струна оборвется, на него рухнет страшная правда.       Правда, от которой он бежал все это время.       Вопросы, которые игнорировал, наслаждаясь грандиозным открытием цвета.       Думай, блять, Антон, думай!       Последняя вспышка адской, невообразимо адской, мигрени, от которой глаза застелило белым, и парень потерял на секунду связь с реальностью.       И появился кто-то другой.       Хм, нет.       Как она сказала? "Мир не ждет от него понимания, но ждет честности с самим собой".       — Мне не важно это, — произнес Заяц. — Плевать.       Что-то в нем изменилось.       И вновь об этом сигнализировало зрение — цвета померкли, в потемках трудно сказать наверняка, но спектр восприятия очевидно сократился. А вот периферия, наоборот, расширилась, аж голова закружилась. Антон не понимал, что это такое, почему перед самым носом у него все размывается, а остальное помещение он видит чуть ли не на полный градусный круг.       Парень часто задышал, озираясь по сторонам. Прямо, как тогда — на крыше.       — Что? — кажется, в глазах Алисы метнулся заинтересованный огонек.       Хотелось бросить ей в ответ нечто дерзкое, вопиющее. И это было желание не самого Антона, а чего-то соврем утробного, затесавшегося глубоко внутри.       Этот новый подъем был другим. Агрессивным и диким.       Острую перемену в его настроении заметили. Он видел, что каждый опять погрузился в свои идиотские мысли, не желая раскрывать ему истины.       Это злило.       В необходимую правду захотелось вгрызаться, отрывать хлюпающими кусками, рвать в клочья и заглатывать, не жуя.       — Что слышала, — чужим голосом он таки огрызнулся. — Лучше скажи, что ты дала мне там, в лесу?       — Жвачку, Зайчик, — снова лыбится. Рыжая бестия! — Обычную жвачку.       Пиздит, как ты дышит.       Все вранье.       Но наваждение, как нахлынуло, так и отпустило. Антон бессильно разлегся на сидушке дивана, наблюдая, как видение мира возвращается в норму. Черно-белую норму.       Что это было, блять?       — Ну, что, как тебе? — хитро спросила лисица, опускаясь на стул. До этого окоченевший Сова, последовал ее примеру.       — Что это было? — повторил внутренний вопрос.       Но девушка молчала. Слишком долго, и никто не прерывал безмолвие.       Выжидающе, оценивающе.       Он прошел какую-то проверку? Справился?       Нет?       Затяжная пауза изостирила звуки прорывающейся по крыше мороси. Затем она ненадолго прервалась на кряхтение железа, что доносилось из запертой черноты. Банцнули завитки постороннего матраса, распоясались лязгать трубы.       Почти неслышно.       Глубокая до загустения тишь еще одну секунду.       А потом закрытая настежь комната за коридором разразилась хриплым криком. Истошным, как предсмертный вопль, как самая настоящая погибель, будь она звуком. Вой разрывался и складывался заново, отражаясь долгим неугомонным эхом. Бил набатом по ушным раковинам, раздирал их на куски истекающей жалобностью.       Концентрированным животным страхом.       Кто орал — неизвестно, но Антон уже похоронил этого кого-то.       Кто-то за стенкой умирал, нет, уже умер. К ним обращались точно из загробного мира, ко всем, кто был в горнице.       Медведь резко выпрямился и, грянув убойным топотом, в короткие секунды сорвал засов. Лиса кинулась следом, что-то неразборчиво рыча.       — Сова, — Волк поднялся, избегая глазами Антона. — Уведи Зайца, да побыстрее. И сам потом домой шуруй, понял?       — Да!       Мальчишка ухватил белокура и потащил на выход, пока тот нервно дрыгался, пытаясь побороть резкий приток инстинктов, гудящих во всю, что смерть сейчас обглодает косточки того бедолаги и побредет за ним.       Схватится, закабалит и утащит в мир иной.       И ничего он с этим не поделает.       — Заяц, пошли скорей! Нам нельзя это видеть… слышать тоже!       Да он бы с удовольствием этого никогда не слышал.       Только вот отчаянный рев засел в голове, продолжая колотиться в ритм отмирающего от ужаса сердца. Тело леденело, переставало слушаться, но одно простое желание — дать стрекача и как можно скорее — исполняло профессионально.       Два немощных тела, скованных вяжущей паникой, напропалую вылетели из носорогой избы, горбачась в пролете выхода. Воздух снаружи был мокрым и животворящим. Под барабанную дробь окрепшего дождя, парни слепыми котятами неслись к Тайге. Падая на скользкой секущей траве, они, хватаясь друг за друга, поддерживали хоть какой-то баланс, не давали свалиться в сочащийся соком борщевик.       На смертном одре оба стали уверены в своей искренней дружбе. Их сближал единый общий враг, то был memento mori, сизыми крыльями ухвативший их за пазуху.       Сжали чужие предплечья: объединились, охваченные цепями гогочущей силы смерти. А она-то за ними и не бежала, казалось, той и не нужно. Каждый слышал тупой отголосок ее размеренных шагов. Жизнь и так коротка, зачем ей торопиться.       Аut vincere, aut mori — “Или победить, или умереть”.       В их случае победа — бегство. Трусливое, но честное. Праведное для смертных существ, чей век короток.       Они боялись, по-настоящему боялись, того, что скрывалось за засовом. И чем дальше они бежали, чем сильнее сжимали чужие теплые ладони, тем более их обветривало дефицитное успокоение.       Дождь смывал дурман, а кипяченые адреналином тела послушно исполняли любую прихоть, руководствуясь простым и понятным лозунгом — aut vincere, aut mori.       Кто или что издало те звуки, что до самого Антоновского дома кричали, кричали, кричали. Взывали ко всем фибрам и приказывали уходить.       Кто из ныне живых (или уже и нет) мог одним лишь голосом обвалить на их далеко не Атлантовские плечи небосвод? Чья неминуемая гибель стала для детей злым судьбоносным роком? Или чья жизнь душила их смертельным зловонием?       — Я не видел, — выдавил Сова, когда они выбрались на поляну перед домом. — Хотел заглянуть, но мне не дали…       Петров заметил, как на кухне горит, освещая ему путь, люстра. Оля, похоже, не спала…       Мальчишка схватился ладонями за голову, опускаясь к сырой земле. Череда тяжелых всхлипов предвещала истерику, и белокур поспешил спуститься к нему и обнять, насколько смог.       Страх объединил их. Открыл пред друг другом.       Дите под ним затряслось, а с подбородка полились горькие слезы. Он тихо хлюпал, пытаясь удержать в себе остатки жидкости. Антон поражался, как сам до сих пор не разревелся.       Как странно, думалось ему, сначала он утонул в зверином чужаке, разглядывая немигающими глазницами весь терем, а затем в одночасье познакомился с прекрасной смертью.       И сумел от нее убежать.       На этот раз.       — Антон, я бы умер, — Сова задыхался, судорожно искал руками резинку, чтобы скинуть с себя куриное лико. — Умер бы, если бы увидел!..       Ведь смерти боялся вовсе не зверь, а мальчик Савелий — человек.       Олин силуэт сместился. Тень, похожая на извилистую амебу, двинулась влево. Дверь отворилась.       Как только Сова услышал ее присутствие, вскочил с места и, по-птичьи чертыхнувшись, улетел в город.