Тихий омут

Теплоту и нежность лета Я создал в цветах Жар огня, полоски света Как в твоих глазах Думал, что ты догонишь, Думал со мной полетишь ввысь Но забыл про одно лишь: В моде не авангард, а реализм Монеточка

      И вот, Антон вышвыривает его из дома, перед этим тактично оповестив о своих намерениях выебать старого серого пердуна. Или не намерениях, пока плевать. Рома не врал, когда говорил, что для него все случившееся — перебор.       Если он не ошибается, точно также, под тяжелым сигаретным дымом он уже покидал Петровский дом в таких же тяжелых раздумьях и доселе был уверен, что точно решил пойти на риск.       Попробовать.       Дать маленькую надежду сложившемуся, как кусочки пазла, бреду.       Он, вроде, принял и Антона, и его непонятные чувства, и свои непонятные чувства, потому что никогда не шел вразрез с самим собой. Подавить Рома мог многое, еще большее — контролировать, но Антон изначально вываливался из зоны ответственности и не принимал возражений, пусть, и не в открытую.       Но улицы все-равно сѝзо набухли, фонари резали глаза, а бачки для мусора смотрелись, как отличный повод выпустить пар. Не из горла — из башки.       До него не сразу дошло, как опрометчиво он себя наебал.       Рома с силой пнул ближайшую урну. Та рьяно закрутилась на перекладине крепеже, рискуя выставить свое смердящее нутро на показ.       Смешно, он чувствует себя, подобно этому зеленому ведру.       Еще одна крепкая затяжка, пустая попытка успокоить разъяренное сердце. А если он не сможет так же удержать все в себе? Что, если само вылезет?       Страшно было представить реакцию одноклассников, матери, даже Бяши. А вот реакцию уебана-номер-один предугадать невозможно. Глубокомысленно захмыкает или скажет что-то из серии “добро пожаловать в клуб”. Реально уебан, самый хитровыебанный, загадочный, самый далекий от него.       Вечно куда-то убегающий, решающий какие-то свои вопросы с серым, в которые — ну, естественно! — Роме проход был заказан, причем самим белокуром.       — Вот жеж, блять, — он тихо выругался.       Лучше бы вообще тогда не приезжал, если только и может, что мозг ему делать.       Будем честны, в прошлый раз он так не злился.       Рома собирал вокруг себя совсем не облака, тучи пускали искры из-за него. Заметь он хоть одну неприятную рожу на своем пути, докопался бы, просто так, чтобы наебашить не себе или Антону, а кому-то третьему.       Кто никак не повлияет на взаимоотношения. Их нужно выстроить идеально, и Рома пытался, но Петров не оценил — высмеял его.       Когда над ним вообще в последний раз смеялись? Когда Рома был предметом чужой потехи?       Да никогда, блять, ни разу.       Ни одного, сука, разу не было, чтобы кто-то вообще взял и по серьезке над ним угорал. Этот смеется.       Ему весело? ВЕСЕЛО?!       Было бы с чего.       Рома чувствовал себя истеричкой. Глупым идиотом, который не выкупил главной мутки, тем самым маленьким Пятифановым у доски с клювиками, различия в которых он не понимал. И хоть ты тресни, Антона послать нахуй — исключено. Все их прежние “идинахуи” простые и почти дружеские, а сейчас слать даже неудобно.       Еще поймет, как прямой призыв к действию и похуярит к серому. К кому же еще-то, блять, Рома ведь не здесь, Рома не сводит Тошеньку в блядушник, Рома не станет заливать в Петровскую глотку алкоголь, чтобы выебать, Рома не будет перед ним выебываться всякой хуйней и Рома не станет его унижать, в случае неудачи.       Что их вообще связывает?       КАКИЕ отношения они поддерживают? О чем разговаривают?       О чем может разговаривать мужик, которому точно за тридцатник, и малолетка?       Улицы, словно, продрогли от тяжелых шагов, но он не топал, не шумел особо, если не считать той мусорки, просто шел. Сочась ненавистью.       Перекопил ее в себе, передержал и, как на дрожжах, бахнул в разные стороны. И желчь срикошетила. Антон ведь не дал ему четкого ответа, не согласился и не возразил. Просто поржал.       Откуда в их маленьком городе такое количество пидарасов? Вот это действительно смешно, глупо, блять, у серого ничего не может быть с Антоном. Несусветица ебаная.       В подъезде никогда не работало отопление, бетон морозил площадки и пролеты. Рома быстро настиг дом, вломился внутрь и долго стоял в прихожей, осматривая родной коридор.       Отеческие пенаты всегда остужали характер, дома можно злиться только на родичей, но свои проблемы принято оставлять вне стен квартиры. Мерзко от самого себя, от того, что он не может собраться и принять волевое решение.       Рома даже не знает, какое решение будет в правду волевым — пойти против Антона или за. И есть ли какая-то градация этих “против” и “за”.       Кроссовки остались за дверью, сам Пятифан вошел в свою комнату и, не оглядываясь, сел на кровать. Матрас не спружинил, сразу принял удобное для хозяина положение.       Через окно Рома видел, как один из фонарей странно мерцает. Вроде, нормально работает, но нет же, в сравнении с другими, что-то с ним было не так. Он выбивался из стройного ряда и чересчур ярко пестрил.       А потом несколько раз моргнул и потух. И не пестрил больше.       Рома бы запер где-то Антона.       Туда, где никто до него не доберется, где таинство их союза будет возведено в абсолют, ведь сохранность его будет полностью на плечах Пятифана. Где нет других людей, которые так и норовят залезть в белую голову и спутать ей мысли.       Если бы такое было реально, все беды улетучились бы. Необходимость в объяснениях другим, в объяснениях самому Антону — пропали.       Однако Антон все еще упертый еблан, в добавку — тролль и сатир межпланетного уровня. То не плохо, именно оно стало причиной влечения к нему. Но это создает проблемы.       Суть волевого решения свалилась резко, засвистела перед носом и упала в мозги. Фонарь, как думалось мертвый, вновь засветился. Проводка сама себя починила.

***

      — Я согласен.       Он согласен.       Рома не смог обернуться и зыркнуть на белокура, не смог осознать, что четко услышал. Он был разомлен их лобзаниями и подорван следующим за ними разговором. Но даже так — нихуя себе, он вступил в отношения.       И Тошка-то поддался. Выбрал Рому.       Правильно сделал.       Ребята дожидались их в машине. Дождь обмывал четкие края девятки, как из ведра хлабучил по стеклам, пока подростки смеялись над чем-то. Рома прошел чуть дальше, колебался, пока Антон выходил из своего укрытия и кривился от резкой влаги.       Белый быстро нагнал его и вдвоем, сутулясь от артиллерийского шквала капель, они поспешили к салону, завалились на заднее под громкий хохот Полины с Кабой, что сидели около руля.       Антон продвинулся ближе к дальнему окну, а Рома бултыхнулся рядом с ним, они оба повернулись в ту же сторону, куда смотрели остальные и поняли в чем дело.       Матерясь, Тутанов пытался оттащить Катю от Бяши, пока тот аккуратно сощкрябывал с нее грязь. Дождь не тревожил их, бурят вообще улыбался, а блонда дергалась от каждого движения в свою сторону.       — Они хотели сесть прям так! — объяснила им Полина, улыбаясь.       — А что с ними? — спросил Антон, потирая предплечья.       — Любовь, Антон, любовь, — хмыкая, ответил Каба.       В своей шляпе он выглядел не забавно, а крайне предусмотрительно, как мудрец, который сказал важное в самый подходящий момент.       Антон прыснул.       Рома посмотрел на него.       И что-то стало по-другому. Белые волосы, как будто, размывались светом, а капли, что падали с них на кофту, захотелось собрать руками. Сами черты, уже много раз обсмотренные и изученные, заимели какой-то новый шлейф вокруг себя.       Ну да, Рома же посмотрел на своего…       Фу! Ну, и гадость.       Дабы не провоцировать очередной самопальный конфликт, Пятифан нахмурился и отвел глаза, как бы, на драму, развернувшуюся около ипподрома. Катя вырвалась из Тутовских рук и набросилась на Бяшу, они упали на земь, следовательно, вновь покрылись грязью.       Тутанов поглядел на них, поглядел и, сплюнув, потопал к своей девятке. Полина с Кабой, а вместе с ними теперь и Антон, опять расхохотались.       — Поль, гони назад, — оказавшись около двери, скомандовал Тамка.       Морозова выпорхнула с водительского и проскользнула к Роме.       — Оставим их так? — притворно озадачено спросил Каба.       — Да, — Тутка еще раз сплюнул, теперь уже через открытое окно. — Пиздец.       Они с Антоном встречаются, емае, куда мы попали. Пока заводилась машина, пока она отъезжала и разворачивалась, не смотреть влево от себя оставалось возможным.       Потом стало тяжелее.       Вот она, та самая тайна, вот, какова она в деле. Азарт, чувство, что в любой момент кто-то о чем-то догадается, посмотрит, заподозрит. Что даже сам Петров сейчас, как скажет всем об их секрете.       ИХ секрете.       Все таки он не может не глянуть. Карие глаза вернулись к Антону и зависли на нем. Все тот же, но совсем другой. Даже не по внешности.       По ощущению.       И поцеловать нельзя, за руки взяться тоже, как-то показать всем свои полные на этого человека имения. Но главное не то — Антон ведь сам дал согласие. Принял такое же волевое решение.       И когда признавался тоже принял. На что он тогда рассчитывал? Как догадался, что безумная ставка отобьется?       Роме точно мерещилось, что Антон не до конца изучен. С новой талдычущей силой это нужно было исправить, посидеть с ним где-нибудь наедине или заговорить на иврите, чтобы понимали только они вдвоем.       Ограничений он требовал сам, всегда им придерживался, но сейчас отнюдь не то время, когда он в них нуждался. Жаль, что больше сдриснуть не выйдет.       — А куда мы? — спросил Антон, игнорируя чужие глаза.       — Давайте ко мне, — предложил Каба, пробежав по всем взглядом. — Близко ведь, а еще у меня пы-ыво, — последнее он смешно пробасил.       — А я не пью пы-ыво, — передразнила его Полина. — Только светлое иногда.       — И светлое есть.       — Живем-живем! — было видно, что Морозовой стало гораздо легче после того, как двое великих любовников остались позади.       Полина пожертвовала очень важным — своей гордостью — когда согласилась на авантюру. Но зато хоть посмеялась с придурковатой двойни.       И как им не страшно вот так при всех показывать весь пиздец, что у них происходит. Рома по сей день не понимал, почему Смирнова не пресекает это. Может, ей нравится Бяша, потому что он единственный, кому не получается закрыть рот?       Чем-то похоже на них с Антоном.       Они с Антоном.       Еба-ать.       До самого прибытия компании в Кабуринскую обитель, Рома старательно изучал стекающие по окнам струйки воды, никак не участвуя при этом в диалогах или смешках, посвященных брошенным на произвол судьбы любовникам.       У Кабурина красивый и аккуратный дом с кучей разбросанных по всему участку беседок и псевдо-бытовок. Все, как на подбор из лиственницы, светлые и приветливые, даже под проливным дождем от засаженного всякой всячиной места веяло чем-то житейским и бодрым.       — Во-он туда чапайте, — Каба еще в салоне указал им на дальнее здание с широкой террасой.       Наученный горьким опытом он знал, что некоторые могут запутаться в маленьких сарайчиках и залезть, куда не стоило бы. Из-за этого однажды Бяша, будучи еще совсем дитем, попал в наскоро сооруженный балок, где отец разделывал лося. Чудовищное кровавое зрелище распущенных по полу потрохов и железный запах оставили неизгладимый след в бурятской душе.       Бяша боялся крови до заики, в худшем случае, до потери сознания. Единственное исключение — драки, но только тогда, когда он не один.       А еще он опасался Кабурина-старшего и долгое время считал его психом.       Поэтому ныне Каба каждому прихожанину в его милый дом всегда четко и ясно показывает ТОЧНОЕ место, в которое ТОЧНО можно идти. Особенно, когда на пороге появляются дамы, в нынешнем случае — Полина.       Хотя она не то чтобы пуглива и, вроде, в детстве ходила с дедом на уток.       Антон с интересом рассматривал мокрые крыши и маленькие окошки. Домики походили на забавную грибницу, иногда перемыкающуюся заборами. Маленький городок внутри нескольких соток, каждый из частей которого излюблен хозяевами.       Они с Полиной выскочили из машины примерно в один момент, бросив затупевшего в своих думах Рому. Тот оклемался только когда его Тутка по носу щелкнул.       — Ты чего такой, братюня?       — А, да ниче, — Пятифан проморгался и вылез следом.       Пока хозяин “грибницы” объяснялся родителям и подбирал из подпола ящики жидкого золота, мокрые гости пробрались до дальнего строения и понемногу приводили себя в порядок, стоя под террасным навесом.       Антон с Полиной выжимали волосы, а Тутка звонил Бяше, объяснял, где они и извинялся перед Катей, которая, как услышали буквально все, покрывала бестолкового водителя отборным трехэтажным матом.       — Ты, блять, пи…, — не дав блонде закончить, парень сбросил. Его испуганные глаза бегали по свидетелям собственного унижения и искали в них поддержки.       Первой отозвалась Полина.       — Все хорошо будет, я ее успокою, если что, — девушка выдавила улыбку. — Ты правда пытался, Влад. Мы все это видели.       Рядом с дверью было расставлено несколько кресел в короткий ряд. На одно из них сел Рома, продолжая грузиться происходящим. Белокур внимал его состоянию и понимал по-своему.       Он жалеет?       Рома не из тех, кто подолгу обмусоливает свои проебы, но Антон видел воочию, что тот загнался не по-детски. С достижением цели интерес нередко продает, а их ситуация к тому же усложнена там, что они одного пола.       Это реализм, к сожалению, в розовых соплях долго понежиться не вышло.       Вот бы отмотать время на полчаса назад и отказаться или вообще ничего не ответить. А лучше сказать, чтобы Пятифан подумал подольше о серьезности своих побуждений.       Рома ведь не пидор и никогда им не был.       А Антон никогда не прекратит держать дистанцию, сколь бы долго другой не бился об заклад, лишь бы сдержать неадекватный самоанализ.       Он облизал вновь обсохшие губы. Воспоминания о поцелуе свернулись тугим узлом под ложечкой, сердце екнуло.       Отказаться от Пятифана будет тяжело, но лучше сейчас, чем потом, когда у Антона не останется сил не испытывать потребности в человеке. Он и так зависим.       А еще он осознал количество секретов, которые станет куда тяжелее прятать в связи с контролирующими замашками. Они БУДУТ ссорится, по-другому, в новом антураже.       Антона загонят в угол эти отношения. Рома загонит в угол, прижмет и вытащит всеми правдами и неправдами то, что ему нужно. Теперь-то у него немаленький понт на это есть. Тяжелый, увесистый.       Они в отношениях, значит, должны быть на доверии.       О каком доверии идет речь, под носом белокура разворачивается звериный ужас, ему еще до сентября надо как-то попасть в тот дом и сказать про маску, взять конфет.       Ебучий случай, во что он ввязался…       Еще раз бросив исподлобья взгляд на понурого Пятифана, Антон тихо вздохнул и решил больше на него не смотреть.       Точно жалеет.       — Короче, ребят, вот наше пы-ыво! — Каба заскочил на террасу, как из пустоты. — Дверь приоткройте.       Рома встал и, клацнув ручкой, открыл вход. Довольный Кабурин заскочил в прихожую-гостинную и поставил два наполненных ящика на овальный стол, вокруг которого разбросались такие же, как и на террасе, кресла. По стенам шли заваленные стеллажи, а проводка за ними черными узорами бороздила доски. Прихожая-гостиная оказалась каморкой, достаточно уютной из-за теплого светильника все на том же столе. Работал он, похоже, перманентно.       — Моя мамана одолжила нам рыбы!       Веселье рыжего активно поддерживали и Полина, и Тутанов. Они зашли внутрь следом. Рома все еще стоял у двери, а Антон напротив него. И они не смотрели друг на друга.       — Все нормально? — тихо спросил Петров, пока остальные опять над чем-то рассмеялись.       — Потом.       Пятифан резко развернулся и последовал примеру приятелей, сходу закидывая какой-то развязный юморок в сторону Кабуринской шляпы. Компания вновь раздалась улюлюканьями, которых Антон больше не мог понять.       Как и не мог понять, зачем вообще сюда приехал.       Рома вперед всех открыл бутылку, крышка прыснула, послышалось глухое шипение. Ему нужно куда-то это деть из себя. Пиздиться нельзя, тут, как бы, не с кем и не с чего.       А близкое присутствие Антона рядом творило с ним страшные вещи, даже его вздохи больше нормально воспринимать не получается. Он слишком рядом.       Это как поставить перед изголодавшимся тарелку с гуляшом и сказать, что есть нельзя, потому что другие смотрят. Ну, блять, так пусть не смотрят!       Отнюдь Антон не гуляш, а другие, если их попросить, смотреть не перестанут.       Алкоголь не жег, приятной негой расползался по горлу до самого желудка. Первый глоток всегда самый насыщенный, самый вкусный, дальше ты просто потягиваешь и распиваешься, потому что весь остальной пивной объем уже не обладает той же сладковатой-горьковатостью.       Петров неслышно появился в помещении, прикрыл за собой и сразу же бросил взгляд на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж.       — Там туалет и ванная, мы с батей так экспериментировали, — Каба заметил чужое любопытство. — В итоге это совсем непрактично, но такой угар зато был, пока это делали!       — Фига, — Антон хмыкнул. — Твой отец строитель?       — Типо того, да, но вообще он много чем занимается. Рукастый дядька. Так, стоять, сначала пы-ыво!       Протяжная интонация послужила “стопом” для Антона, который во всю посягался на неуклюжую лесенку, такую же несуразную, как и вся конструкция домины. Он послушно принял протянутую бутыль, заранее открытую и отхлебнул не без удовольствия.       — Теперь эта зараза, — про винтовушку, — станет нашим наказанием!       С появлением алкоголя в крови, Кабурин раскрылся с неоднозначной стороны — профессионально конферансьешной. Самопровозглашенный тамада решил слету посвятить автоматически вписанных участников в суть конкурса:       — Игра схожа с “я никогда не”, вот только в конце, то бишь, когда придут Катя с Бяшей, самые опытные, — это слово он растянул и выразительно закивал, — полезут наверх.       — А если убьемся? — Полина ковыряла горлышко бутылки и рассматривала неустойчивый шест с бетонными приростками, который до кучи болтался далеко от стены.       — Ниче, подстрахуем, — Тутанов хмыкнул.       — Ну, что ж, дама и господа, присаживайтесь, — Кабурин шлепнулся на самое дальнее кресло и жестом пригласил за стол гостей.       Полина заняла стул справа от ведущего, рядом закряхтел Тутка. Антон присел к Кабе, Рома — к Тутанову, таким образом между ними образовалась щель аж в два свободных места.       — Правила игры-то все знают?       — Все, все, — девушка ответила за остальных.       — Тогда, друзья! — интонация Кабы стала совсем, как у Якубоча с “Поля Чудес”. — Больше не пьем, только, когда надо. Первый раунд, начинаю я. Я никогда не падал с лестницы!       Антон сделал нервный глоток. Единственный. Остальные, заметив это, удивленно заукали.       — Как это было? — трагично потребовал рассказа Каба. — Как?       — Да я чет не выспался, ну, и это, с утра вышел из комнаты и, — пальцем он показал спираль, — кубарем свалился со второго этажа.       — Как нужно было не выспаться…       Белокур растерянно улыбнулся и пожал плечами. Факт недосыпа был напрямую связан с Алисой и ее первым появлением. А еще в гонках против Бяши с Ромой.       — Ладно, едем дальше. — подхватила Полина. — Я никогда не списывала экзамен!       Пятифан, а с ним и Каба, а с ними и Тутка отпили.       — Вопрос плохой, потому что очевидно же, кто списывал, — проглотив пиво, выразился Рома.       — Я жду от вас самого необычного случая, — мурлыкнула Морозова, опирая голову рукой.       Пацаны задумались. Рома вспомнил тот самый “необычный случай” и воспринял, как возможность кое-что узнать.       — На ОГЭ по матеше мне дал списать Петров, — все вновь глянули на Антона. — Вот только странно это было, потому что на тот момент мы не очень общались. Чего ты тогда хотел?       — Наладить взаимоотношения, — честно признался белый. — У нас просто недопонимание вышло и я, как бы, старался поправить это. Но там также большая удача, что у нас были одинаковые КИМы.       — А я вот себе в трусы шпору засунул, — вспомнил таки Тутка.       — Эту историю можешь не рассказывать! — отрезала Полина, видя, как взбудоражился говорящий. — Мы верим в твои способности.       — Блин, а я взял и, как объяснить-то, — Кабурин подбирал слова. — Короче, записал все ответы на лист, но зашифровал в формулы по физике. Учитель так ничего и не понял.       — Ты выдумал собственный язык? — недоверчиво уточнил Тутка.       — Типо того, я все гуманитарные предметы так закрыл.       — Лень порождает гениев, — Морозова вздохнула. — Кто следующий?       — Я никогда, — Тутанов затих на секунду, — не был безответно влюблен, — горько шмыгнув, сам вопрошающий отпил.       Без задней мысли Антон повторил, а потом понял.       Понял, как обосрался.       — С этим, — Каба кивнул на потемневшего от печали, — нам все ясно, а вот с тобой нет.       — Да, Антон, — подал голос Рома. — С тобой нам ничего не ясно.       Пятифан посмотрел на него с прищуром, Антон ответил тем же.       — Ну, была одна еще в старой школе, — уклончиво парировал. — И на какое-то время я выпал.       — А сейчас? — Полина улыбнулась.       — А сейчас уже все.       — Что все? — дожимала девушка. — Влюбился в другую? В кого, мы ее знаем?       — Да нет, просто та уже разонравилась.       Это что за диалог, блять. Для кого она выпытывает?       — Я следующий, — Рома пробежался пальцами по столу. — Я никогда не врал своим близким.       После этой фразы бутылку пригубила Полина и, чуть застопорясь, Антон. Рома ждал, пока они закончат и лишь затем сделал свой глоток.       — Сразу скажу, — Морозова примирительно подняла руку, — врала родителям. В основном о том, чем занимаюсь в городе.       — Идентично, — Антон удивленно посмотрел на свое темноволосое спасение.       — А если не родителям? — Пятифан склонил голову набок.       — А это уже другой вопрос, — лукаво хмыкнула Полина. — Антон, теперь ты.       Все в кругу не были пьяны по большому счету. Но передвижение по той самой винтовой лестнице уже казалось сложным. Пока они сидят все хорошо, но когда встанут и поползут на второй этаж, а потом того хуже — начнут спускаться…       …будет фееричное шоу.       — У меня никогда не было кумира, — первое, что пришло в голову.       Выпила только Полина.       — А вы что? — искренне не поняла она. — Антон, у тебя нет любимых художников?       — Мне из художников только Куинджи, да Босхо нравятся. Но без фанатизма. А у тебя кто?       — Хилари Хан… скрипачка такая современная. Так, а у вас? Вы же спортсмены, не равняетесь ни на кого?       — Неа, я вообще для себя занимаюсь, — Каба прыснул.       Тутанов, слушая неизвестны ему имена, нахмурился.       — Я в детстве на Бритни Спирс дрочил, считается?       — Детство, это когда? Вчера, неделю назад? — поддел Рома.       — Ясно мне все, не продолжайте, — Морозова откинулась на спинку кресла. — Второй раунд?       — Ага, только теперь пьем в два раза больше. Чтобы нескучно, и язык развязался. Итак, я никогда не видел зверей.       За столом вдруг стало неприятно тихо.       Размытая формулировка вопроса порождала сомнения. Если Антону пить и сходить на дурачка, который подумал про обычных лесных медвежат и лисят, то лучше бы первым выпил Тутанов. Если они говорят про ТЕХ САМЫХ зверей, то ему точно пить нельзя.       — А ты про каких зверей-то? — Пятифан потер висок.       — Про тех самых, — как мысли Антоновские прочитал.       — Ну, как видишь, среди нас везунчиков нет.       Антон сжал зубы, немного поморгал и выглядел, как ему казалось, абсолютно нормально. Так и было.       — А если кто-то из нас врет? — разгонял Каба.       — Кто именно? Я или Полина — бред, и ты сам знаешь почему. Тутанов, даже если их и видел, то либо не заметил, либо забыл нахуй. Антон тут слишком мало времени провел, — Рома звучал уверенно и спокойно, словно, разбирался лучше всех остальных.       И для Антона это стало новостью, он не ожидал подобной осведомленности. То, что зверинец имеет какую-то известность он понял из разговора с Харитоном, но род самой славы не раскусил. И помочь с этим мог… Рома? Серьезно?       — Что за звери? — почти честный вопрос с его стороны.       — Местная секта или сборище наркоманов, как тебе удобней, — легко ответил Рома. — С ними опасно связываться, убить нахуй могут, ты поаккуратней будь.       — Ну, лето-то уже закончилось, — Каба толкнул Антона в бок. — Так что не парься. Они только летом жертв ловят.       Холодная капля спустилась от затылка по шее вниз, впечаталась во влажный ворот, впиталась. Силясь, Антон еще раз моргнул, переложил немного руки и опустил глаза. Ему бы сейчас тяжело задышать, поймать паническую атаку и забиться в истерике.       — У вас под носом живут убийцы? — звучит правильно и напуган он новостью, а не тем, что имеет к ней прямое отношение.       — Они уже кучу лет не появляются, не парься, Тох, — Рома был единственным, кто даже сквозь маску отрешенности увидел, что Петрову страшно. — Я вот всю жизнь живу и не разу, где бы не шлялся, их не видел. В девяностых да, частенько валили народ, а щас издохли все.       Не издохли, а были избирательны.       Слова, что Антон слышал после добирались до него через толщу воды. В ушах звенело, даже алкоголь не решал проблему испуга. Его выбрали. Вот зачем пичкали наркотой. Чтобы убить затем.       Кричать нельзя. Не сейчас.       — Антон, — тихо произнес Рома. — Ты че?       Все смотрели на него. Он не справился, самообладание потерялось в шквале грянущего ужаса.       Все сложилось, как простейшее уравнение. Вот тебе и танцы под Луной, вот тебе и халявная наркота.       “Тайга принимает лишь достойных, и я уверена, что ты один из них”.       “Ты должен стать нашим”.       “Нашим Зайцем”.       В голове зашербушал знакомый голос. Не Алисин, тот, что появился позже.       — Извините, мне, кажется, плохо. Помимо того туалета, есть еще какой-нибудь?       — Э, легче в тот, — Каба встал из за стола, хотел помочь Антону, но он остановил его рукой и сам спокойно дошел до лестницы, ватными ногами засеменил наверх.       Голова гудела по-страшному, проклятая латынь билась о виски, разрывала капилляры       — Ну, вот и нахуя ты эту тему завел, блять! — взъелся Рома, вскакивая следом.       — Я ж не знал, что он так, — Кабурин честно не хотел, правда не думал, что кого-то может подобное напугать.       — Даже и не факт, что это все правда! — поддержал Тутка.       — Пиздаки прикройте, — рыкнул Пятифан.       Оба парня стушевались, не рискуя пуще злить и так разъяренного Пятифана. Он залетел на второй этаж следом.       Что-то точно вонзилось в него, несколько раз нанесло убийственные раны. Контуры делились и плыли, прерывались и дергались. Ванна нашлась почти на ощупь, Антон оперся руками на раковину и позволил себе задышать. Рвано, часто.       Заячий голос растерял весь смысл, его не слушали, а от того почти не слышали.       Антону нужно подумать.       Зверинец выбрал его не просто так, вот он и ответ на давний вопрос. Его хотят убить, принести в жертву, похоже, тому деду или кому еще. Его окружала ложь, и она охотно просачивалась сквозь него к другим людям.       Все вокруг всё знали с самого начала, звери таились по углам леса еще давно. И они не без резона прячутся, как пауки, как мерзкие ночные охотники, они рыщут по округе в поисках глупого и наивного дурака.       Такого, как Антон.       Его водили за нос. Обманывали.       — Тох, ну чего ты.       Вот оно, блять, и началось. То, о чем Антон догадывался, оказалось реальностью. Пятифанов принялся вынюхивать.       — Все это время в вашем лесу сидели больные фанатики. Почему полиция с ними ничего не сделает?       Рома вздохнул.       — Их не могут поймать. Наводки всякие приходят, но эти ебики быстро улепетывают по всей Тайге, а там их, — он развел руками, — хуй найдешь. Ты реально так запарился из-за этой херни? Они никого не трогают, я б узнал.       Антон еле сдержал горькую ухмылку.       Это почти забавно.       — В городе ведь продают люди.       — Не больше, чем в других таких же городах, Антон, — Рома сделал к нему несколько шагов, остановился в проходе. — Все нормально, емае. Ты что, — сощурился, — все-таки видел их?       — Полинин дед сегодня спрашивал у меня то же самое, — белокур поднял голову и посмотрел на свое отражение.       Внизу послышался грохот. Трехэтажный мат, что верещал на Тутку из телефона перебрался в настоящее и лился из женских уст. Катя с Бяшей добрались, игра окончена.       Пора заканчивать разговор.       — Пойдем.       Он попытался выйти из полупустой ванной, но его остановили. Пятифан перекрыл ему дорогу своей же рукой.       — Во-первых, ты не ответил на мой вопрос.       — Видел, — со вздохом.       — Деду ты тоже самое сказал?       — Да.       — Вот и правильно. Он шарит за все и, если прям пиздец начнется, он узнает. Антон, — последнее сдавленно и гораздо тише.       — Что? — раздраженно.       Рука, что упиралась в голый косяк, приблизилась к белым волосам, пропустила пальцы скзвозь них, легко почесывая.       — Тебя никто не убьет. Все будет хорошо.       Не будет. Это идиотская выдумка человека, который просто не знает, в НАСКОЛЬКО большем он участвовал , чем простая встреча. Ему уже показали того, кому потом скормят, он уже перепробовал конфеты.       Он уже зависим.       — Ну, что ты раскис, ебэне.       Пятифан закинул другую руку на плечо Антону и, прижав к себе, выволок из ванны. Белый пытался что-то рыкать, хотел поругаться, однако ничего путного со своим положением не сделал, его все еще тащили.       — Наш Тошенька испугался зверяток, — мямлил Рома. — Хочешь, я сегодня посплю с тобой, чтобы бабайка не пришла? Обещаю, тебя никто не тронет.       — Пятифанов, ты придурок? Отпусти меня!       — Не, не хочу.       К лестнице выходом в полу служила дыра, и пока остальные разнимают Тутанова со Смирновой, до них двоих особо дела нет. Рома высвободил из хватки сердитого Антона, точнее, чуть сменил ее — теперь держался руками за плечи, стоя со спины.       — Что, скинешь меня? — с вызовом поинтересовался Петров. — Давай, только толкни посильнее.       — Ой, да нахуй мне тебя вниз кидать, — спокойно ответил Пятифан, опускаясь руками на локти. — Но если ты хорошо попросишь, могу и кинуть, конечно.       — Оставь свои дебильные подкаты кому-нибудь еще.       — Кому это?       Похоже, Рома откис или же ситуация сама так сложилась, он пока не понял, но его веселило, значит, порядок.       — Ну, давай, Тох, накидай мне вариантов. Я уверен, у тебя отличный вкус, — под конец он глухо загоготал.       — Все, Ром, я понял, теперь отпусти.       — Нехрен заднюю давать, — Рома стиснул руки.       Даже через флис Антон почувствовал, что ему не выбраться. Хватка мертвая. Ебаный спортсмен, посмотрите на него.       — Ну, и чего ты от меня ждешь? — спросил, как можно сдержаннее.       Из одного агрегатное состояния — подавленного страха — он перекочевал в другое — раздосадованное и злое. Потому что Рома смеялся сам не ведая над чем.       — Ответа. К кому мне шары катить?       — К кому хочешь.       — Хочу — к тебе. Но ты выебываешься. А еще грузанулся по херне.       Либо Рома идиот, либо Петров и правда накрутился с пол-оборота, потому что хотел верить в чужую опасность.       Антон во многом не уверен. Услышал что-то от кого-то, Тутанов вообще сказал, что это не правда. Нужно больше покопаться и проще всего, очевидно, с Ромой.       Зря прятался?       Возможно, но прямо сейчас выяснять уже не охота, плюс, их ждут, пока они торчат здесь и порождают смуту в коллективе.       — Признаю поражение, — белокур поднял ладони вверх, показывая мировую.       — Неправильный ответ.       — А чего..? Хорошо. Рома ты был прав, я сказал ерунду. Приставай, пожалуйста только ко мне всю оставшуюся жизнь. Давай жить дружно, — на одном дыхании. — Я снискал вашего прощения?       — Первый раз, как говорится.       И Рома все-таки толкнул его, достаточно, чтобы он успел затормозить на пятках перед ступенью и, мотнув головой, молча спуститься к компании, которая была задавлена и уничтожена Екатериной Смирновой.       Легкое опьянение мешало спуску не так сильно, как шаткость самой лестницы, при подъеме это так не ощущается. Антон придерживался рукой за шест, но когда сверху показался Рома, каркас перестал иметь особый смысл.       Поэтому Петров легко спрыгнул и оглядел присутствующих.       Катя сидела во главе стола, вместо Кабурина, Бяша любовался своей принцессой чуть поодаль. Полина, не сумевшая успокоить подругу, нервно поглядывала на открытую дверь. Антон повернул голову за ее взглядом и нашел... Тутку.       Он валялся за террасой в кустах, а над ним возвышался Каба, пытаясь как-то подбодрить разбитое вдребезги мужское эго.