Тихий омут

Когда-нибудь ты умрёшь и вернёшься туда Где мама так молода и папа рядом с ней Ты ничего не поймёшь, крошечный и немой Будешь подолгу глядеть на них И вдруг, в голове пляшет белочка В голове пляшет девочка Прячет записочку, а в ней… тима ищет свет

      Руки немели, а лопатки отдавали болезненной немощью. Когда мама пришла разбудить его в первый раз, Савва проигнорировал зов полностью, на второй — пришлось подняться.       Он ненавидел школу.       В особенности, начало учебы. Бесконечный джетлаг, такого размаху, будто, тебя перебросили с другого континента в ненавистный дом и заставили в три секунды акклиматизироваться и вспомнить, что такое подъем в семь, а то и в шесть утра.       А Савелий почти не спал. Вынюхивал днем для Ромы, ночью — для зверей. И он быстро привык к исследованию и постоянному анализу чужой жизни. Его собственная была далеко не так интересна окружающим, вот он и подстроился под их вкусы.       Лето пролетело чересчур скоропалительно, осталось грубым воспоминанием о несвойственном ему раньше трудоголизму. А теперь еще и поганый гранит науки грызть, да кто бы сказал как, если у тебя зубов не осталось.       Форму ему услужливо принесла домработница, дежурно спросив, как тот себя чувствует. Честно ей никто никогда не отвечал, это знали все участники пустых диалогов.       Зачем она спрашивает тогда?       Вот Савелий и решил ей ничего не говорить. Хмуро выхватил из женских ладоней черно-белую мишуру и неуклюже принялся надевать несносные тряпки на себя. Домработница, похоже, поняла ребяческое недовольство — ушла, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Сраное первое сентября.       Мальчишка завис, когда до полной готовности оставался всего один носок. И завис он надолго.       Не найдя сына в столовой, маме пришлось опять подниматься по широкой лестнице, браня никудышных работников, и обнаружить своего мальчика в полной прострации, да еще и без одного носка.       — Савелий, — по сравнению с ребенком, она была уже собрана на работу. Строгий костюм очень шел огненному каре. Ей-то не приходилось сегодня с утра осознавать бесполезность образовательной системы.       Савва глянул на нее устало и загнанно. Жизнь все идет и идет, а он все также никуда не успевает. Даже в школу.       На линейку мама его подвезла, но по дороге заранее сообщила, что остаться она не сможет. Да и зачем, он практически восьмиклассник. Не дите, в общем, сам справится.       А Савелию хотелось быть дитем. И чтобы мама побыла с ним. Раньше его “маленькость” понимала только сестра, но сестры-то сейчас рядом нет.       Темный кроссовер остановился у пик школьного забора. Широкие створки ворот были настежь открыты, а около входа уже кучковалась началка, их можно различить по огромным бантам и несоразмерным телу портфелям. И так каждый год.       — Хорошего дня, милый, — улыбнулась мама.       — Спасибо, и тебе.       Вздохнув, он открыл дверь авто.       Погода оказалась на удивление свежая. Небо слепило своей чистотой, а ветер, скорее, баял, нежели резал кожу, как это происходило в последние дни августа.       Все такое бодрое и пестрое, что Савва в очередной раз поймал себя на чувстве, что он здесь лишний. Стоять около школьной коробки, в окружении заряженных на продуктивный год учеников и сокрушаться о собственную усталость.       Ему надо в лес.       Здание школы походило на полый квадрат, одна из сторон которого — еще одни ворота. Жерди торчали меж колонн, подпирающих третий этаж. Площадку внутри квадрата сегментировали мелом, чтобы никто точно не потерялся. Пока Савелий искал свой “восьмой гэ”, чуть не столкнулся со знакомой спиной.       То был Антон.       В белой накрахмаленной рубашке и выглаженных брюках, с заброшенными на плечо своей и сестринской сумками. Он вел красивую Олю под руку, остановился и указал в сторону, где собирались шестиклашки. Девчонка что-то громко ответила ему, и, пробираясь через остальной народ, они достигли правильного “шестого вэ”.       Плохо соображая, что он сейчас не в маске, и его очень вряд ли узнают, Савелий попятился назад, опасаясь раскрытия, как вдруг ударился о кого-то.       — Рыжий, блять, зырь нормально, куда прешь! — раздалось над головой.       Хорохорясь, Пятифанов размашисто толкнул мальчишку плечом, тот, не успев еще раз испугаться, отшатнулся в сторону. За Ромой весело вышагивал Бяша и, глядя на Савву, шутливо хрюкнул.       Робкому почти-восьмикласснику оставалось только смотреть, как два хулигана, выряженные неподобающе себе официально, приближаются к Петровым и приветливо пожимают друг другу руки.       С Антоном Рома почему-то обнялся…       Если бы не одноклассник, позвавший Савелия, он бы так и продолжил пялиться на непонятные проявления и лучезарные улыбки. На территории “восьмого гэ” собрались уже почти все, даже классрук — низеньких плотный математик с полированными залысинами — подоспел и понемногу раздавал указания особо шебутным подросткам.       Линейка в привычном ее понимании проводилась только у началки, средняя и старшая школы же просто разбредались по кабинетам после речи. Когда директриса вышла на широкий школьный порог, Савва вновь усмотрел Антона, а рядом с ним двоих девчонок, его подруг. Но вот Ромы и Бяши с ними не нашлось.       Побегав глазами по чужим затылкам, он заприметил таки те, что искал. Двое стояли поодаль и печально смотрели на болтающую троицу, Пятифанов вообще схватился за голову.       А…       Они в разных классах.       Впрочем, неудивительно, с их-то успеваемостью другого варианта, кроме “общаги” им не светило, а Антон с дамочками, похоже, дорвались до гуманитарки. Хорошо, хоть в коррекционный не сбагрили, он-то в другом корпусе.       Злорадная ухмылка нарисовалась на веснушчатом лице. Первое сентября не только у Саввы задалось отнюдь не на славу.       Директриса закончила по-обыденному величавый манифест, и восьмиклассники, под зорким надсмотром математика, отправились на третий этаж. Тяжелые чугунные двери сегодня сохраняли зловещую разинутосить, переступив невысокий порожек, Савва почувствовал носом характерный запах скуки и уныния.       На лестнице он опять вляпался глазами в Олю, шестые приходятся им соседями.       Неприятно…       Шаг за шагом, преодолевая высоту, от которой за лето отвыкли ноги, он грузно осмысливал свое положение. Намеревался устроиться поудобнее, но как, если вокруг него собралась самая гремучая компания из возможных. Риски, как же он их ненавидел.       Уже в коридоре, игнорируя чьи-то приветливые возгласы, Савелий прислушался к речи младших: с Петровой активно знакомилась староста, рассказывала, как у них в школе замечательно и что есть кружок рукоделия. Еще пара помпезных девчушек шествовали рядом, поддерживая беседу улюлюканьями и агаками.       — Надо будет подойти к нашей технологичке, Инне Ивановне, она все объяснит, — шепеляво тараторила девчонка, пока Оля слушала и кивала.       Ничего интересного, впрочем. Парень ловко залетел в кабинет, когда девочка обернулась, почуяв кого-то за спиной.       — Ты чего?       — Показалось, наверное, — пробурчала она и вернулась к новой приятельнице.       — Итак, господа, — деловито обратился математик к заходящим подросткам, — рассаживайтесь.       Савелий занял знакомое место у окна. Именно здесь в особо крупном маштабе концентрировались все сплетни и новости, в первую очередь, из-за сидящих спереди.       Стратегически, это идеальное расположение — все слышно, а в разговоре участвовать не обязательно. Если же тебе что-то конкретное интересно, всегда можно обратиться, и очаровательные Машенька и Глашенька растреплют любую деталь и вероятность.       Звонки в первый день не работали, приходилось ориентироваться по часам, но Савва не следил за временем: с первых секунд внимал девчачьим разговорам.       — Видела новенького? Беленького такого, — прыснула Машенька.       —Ага-а, сипмотюлька, — закивала с шепотом Глашенька и захихикала.       Савелий упал подбородком на ладонь и тихо вздохнул. Разве над новенькими не принято издеваться, нет? Что за фан-клуб Петрова начинается…       — Он еще и с Пятифановым дружит, хулиган, наверное.       — Не-а, я слышала, что он художник. И спортсмен.       — Ба-а, — мечтательно потянула Машенька. — Ну, капец, несите тряпки.       Подружка толкнула другую в бок.       Все, хватит.       Похоже, сегодня Машенька с Глашенькой не порадуют его чем-то стоящим. Странно слышать слова восхищения в сторону человека, с которым вы, буквально, шнырялись все лето. И жили очень сложную, тяжелую жизнь.       Внутри колыхнулось гнилое желание — выложить и такие подробности про “симпотюльку” Антона. Либо выдать их друзьями, каким-то близкими.       Савва присек это.       До определенного момента, он безликий слушатель. Его должно не быть, пока конкретные люди не пожелают его существования. Такая судьба не в тягость и ответственности минимум.       Сорок пять минут миновали на раз-два, все-таки классный час, беседы ни о чем. Но впереди еще три таких же, а химичка вряд ли даст им бить баклуши. Савва выскочил из кабинета так же быстро, как зашел. В коридоре скопились люди, слева от него весело стрекотала Оля, окруженная группой одноклассниц. Она мило трепала собранные в хвосты волосы и смеялась.       Савва задержался ненадолго на ней, а потом вспомнил (не без помощи глумливого сверстника, что вышел за ним) — ему нужно пройти мимо них, к физику.       Состроив самое серьезное лицо, он засеменил меж девичьих рядов, опасливо взглянув на Олю. Та посмотрела в ответ и, не найдя ничего особенного, с усмешкой вернулась к прежним собеседникам.       Слишком довольная.       И благовидная.       Он ведь так ее напугал тогда, если честно, Савелий полагал, что младшая Петрова совсем стухнет. А она… просто по боку. Или же это видимость. Но очень неплохая видимость, Антон смог ее как-то успокоить, и это отчего-то радовало.       Подходить к старшему Петрову он пока что не решался. Там, во-первых, Рома, во-вторых, какая-то муть с серым. Волк, вроде, раскрылся, Галка недавно рассказывала, что видела их вместе с Сергеем.       Пропустив нужную дверь, Савелий прошелся дальше, до поворота в соседнее крыло, где чаще всего ютились старшие.       Петров в самом деле был там, без всяких Ром и Бяш, облокотившись на бледно-зеленую стену, буднично переговаривался с президентом спортивного клуба: низким пареньком из десятой параллели.       Свет люминесцентных ламп, развешанных вперемешку с панелями растрового потолка, подчеркивал синяки под голубыми глазами.       Тоже не выспался, как Савва его понимает.       Не найдя причин оставаться, Савелий вернулся к своим. Кто-то вновь попытался втянуть его в разговор, в этот раз он охотно ответил и включился в приземленную коммуникацию, временами невзначай обращаясь глазами на сияющую Олю.       И никто не заметил его тревоги.       Физик, храни его Боже, человеком был понимающим и крайне опытным в делах дитячих. Грузить лекционным материалом не стал, вместо этого весь урок рассказывал, как в их годы разбил себе голову, ухнув в крыло настоящего трактора. Он тогда убегал от преследователей и, чувствуя ближущийся триумф, решился на роковую издевку — показать язык через плечо. И так показал, что не заметил синие крылья железного коня.       Ударился сильно…       Настолько, что до сих пор имел явные проблемы с памятью, которыми бесстыдно пользовались маленькие проныры, не желающие писать контрольные работы.       Пока седой бородач разгонял подробности реабилитации после инцидента, Савелий попробовал впитать новые слухи от барышень спереди.       — Старшеклассницы так расфуфырились в этом году, — Глашенька сдавленно вздохнула.       — Просто трындец… выглядят, как бабки какие-то.       Девчонки ядовито рассмеялись, а рыжий мальчишка у них за спинами признал окончательно, что сегодня желтая пресса не порадует его содержательностью.       А что в целом на повестке дня?       Антон собирается вступать в спортивную секцию, значит, забросит ходить в зал. По хорошему, должен. Если так, то список его знакомств внутри школы разрастется, а это плохо. Слишком большое количество контактов — опять риски, которые могут подставить их всех.       Последняя стычка с Волком ясно дала понять, что за промахи карают и карают не гречкой в углу, а кое-чем посерьезнее. Гул собственного сердца застучал с такой силой, что Савелий перестал слышать все остальное.       Он был близок к смерти. Его смерть планировали.       — Друзья мои, — пробасил физик, — урок окончен. Будьте осторожны около тракторов!       Класс рассмеялся. Савва стих, затянутый в скоропостижные мысли, и вышел почти последним.       К концу сентября, так было в прошлом году, зверинец разбредается кто куда. Волк просто исчезает с радаров, мальчик не мог припомнить, чтобы встречал его вплоть до января, а Алиса с Медведем так и живут в хозяйском доме, крайне неохотно пуская туда Савелия.       В этот раз все иначе, Алиса очень точно подметила.       Оказалось, что Хозяин леса не сильнейший человек на земле и даже не полубог, которым себя чтит, раз привил именно такое отношение к себе со стороны сестры. Он старый и слабый, и вот-вот окочурится.       Толпы подростков рассасывались в кучки, аутсайдеры и анимешники, не находя своих друзей, прятались по углам коридоров, утыкаясь в книги и комиксы. Парни гоготали, а девушки стоящие рядом смиренно улыбались. Каждому было что рассказать о прошедших месяцах.       Савве рассказывать больше ничего не хотелось.       Он смотрел в недалекое будущее, узрел ту самую большую беду, которая казалась эфемерной. Сам Хозяин, если честно, казался ему эфемерным, он допускал, что его вовсе нет и никогда не было.       Скоро точно не будет.       А что случится с остальными, с теми, кого он подсадил на иглу, сделал совсем не самостоятельными       Без лидера зверинец погибнет.       Это может сыграть и на руку, но интуиция верещала — все будет не так просто, старый дед утащит за собой, если не всех, то хотя бы сестру. А идей по спасению больше не было, Антон никуда не направил свои домыслы, никому ничего не рассказал.       Они с Олей, как два полных идиота продолжают строить впечатление обычной жизни.       Словно, никто кроме Саввы не понимает, КАКАЯ проблема свалится на их головы совсем-совсем скоро.       Какие-то уроки гасли в воспоминаниях, Саваа углубившись в свои переживания о будущем себя и сестры, смог прийти в сознательность только на треклятой химии.       Он не любил ее до коликов. Буквально. Как только мерзкая тучная тетка затрещала о программе на год, у него тут же засосало под ребрами.       Еще на подготовительных, что им ставили вместо биологии, его терпения не хватало.       — Можно выйти? — перебивая преподавателя, попросил он.       Женщина прошлась по нему недовольным взглядом. Состояние учебного процесса еще не достигло агрегатного состояния, достаточного для ее тотального нервоза, который, естественно, всегда касался именно бестолковых учеников. Она еще была терпелива и даже снисходительна.       Так что химичка отпустила, ничего не сказав и не рыкнув.       Савва брел по пустой школе с наслаждением. Думать в тишине легче, а мыслей-то много. Сколько ему предстоит взвалить на себя перед тем, как его неказистый стан окончательно рухнет?       Он ведь никогда не отличался особым героизмом или дальновидностью. Было бы чудно, сделав он верную ставку на Зайца, но тот пока молчал.       Почему ты молчишь, Антон?       Заверещи уже наконец, что до тебя домогаются, скажи каждому, что видел зверей. Устрой скандал.       Скандал все решит, звери боятся огласки.       Скрипучая дверь туалета в этот раз не проронила ни звука, Савелий странно посмотрел на косую деревяшку. Возможно, летом что-то, да починили.       Стоило ему сделать пару шагов, как он услышал голоса, доносящиеся из помещения с кабинками. От умывальников оно отделялось стеной, чтобы тебя заметили оттуда нужно развалиться на подоконнике, но Савелий не полоумный.       К знакомым голосам он прислушался.       — Тоха, это какая-то залупа, — шипел Пятифанов, похоже, смеряя кафельный пол поступью. — Хуй увидимся теперь.       — Ром, не заводись с пол оборота, — спокойно ответил на злобные возгласы Антон. — Найдем время.       — Хрена. У меня осенние сборы, все свободное время мне нужно быть в зале. Еще и… этот скоро приедет.       Савелий приблизился немного, ибо голоса отталкивались эхом от стен и путались между собой. Парни разговаривали довольно тихо.       — Кто приедет?       — Батя мой, — отрезал Рома и тут же вернулся к старой шарманке: — Короче, я хер знает, что нам делать. Ебать, даже смены нахуй разные. Это как вообще? — кажется, он пребывал в состоянии тихого ахуя, о том свидетельствовал тон.       Примерно то же Савва наблюдал во дворе школы.       Антон порывисто вздохнул и, похоже, подошел к другу, стал раздраженно шептать:       — Хватит, а. Не сможем видеться, так отдохнем друг от друга. Нам необязательно быть вместе двадцать четыре на семь.       Савелий крайне неточно мог представить о чем их беседа и зачем Роме сидеть с Тошей вместе постоянно. Но он разделял мнение Петрова о том, что бесконечно быть вдвоем им не стоит.       — Че бля? — взъелся Пятифан. — Если тебе похуй, так и скажи.       — Да не похуй, господи…       Антона, как и Савелия, задолбала эта школьная канитель. Складывалось такое ощущение, что Рома — тупой ребенок, а его товарищ лишь пытается донести до темной бошки правильные мысли.       Зачем он переиначивает слова?       — Все будет хо-ро-шо, — пытался Антон. — Мы не разъезжаемся на тыщу лет по другим странам. Мы все еще вместе, все еще тут…       — Пф-ф, “вместе”, да-да, — Рома кисло цокнул. — Два педика устроили семейную драму. С бабами у меня таких проблем не было.       Савелий на секунду превратился в каменную статую, челюсть смешно отвисла, а глаза обратились пятикопеечными монетами. Как человек, подгтовленный к разному нонсенсу, Савва полностью провалился в своей роли.       Его выражение сейчас сообщало обо всем на свете.       Будто, он за раз съел целый лимон, а потом запил касторкой. Жаль, что не помер.       — Отношения нужно иногда выяснять, — задумчиво посетовал Антон. — Если этого не делать, они могут быстро закончиться. И… я все еще не понимаю твое отношение ко мне.       — О чем ты? — с пшиком Рома закурил.       — Ну, мы встречаемся, насколько я понимаю, — говорил очень аккуратно. — Но ты шугаешься меня хуже, чем я тебя раньше. Если уже надоело или ты передумал, лучше разойтись.       Встречаются?       Чего..?       — Как, блять, легко ты готов от меня ливнуть. Заебись.       — Я не об этом.       — А о чем тогда?       Еще один вздох, более протяжный и немного вымученный.       Савва попытался осторожно высунуться из за угла, выяснить, что за чертовщина происходит. Может, там есть еще кто-то? Или хотя бы какое-то опровержение ужасной правде, свидетелем которой он только что стал.       Их было двое.       Антон оперся на дверь одной из кабинок, а Рома нервно тянул сигарету напротив, они смотрели друг на друга и не замечали мельтешение сбоку от себя.       — Давай закончим этот разговор, — твердо отчеканил белокур. — Мы ни к чему не придем. Все, успокаивайся давай.       Он приблизился к Пятифану и положил ладони ему на плечи, тот недовольно дернулся, но после того, как холодные руки притянулись к шее, смиренно остановился.       — Все будет хорошо, — повторил Антон. — Не переживай.       Рома что-то пробурчал, нахмурился, явно не верил в чужие слова.       — Ага, — едко скривился, — а пока я буду занят, ты опять поскачешь к своему ахуенному дружку. Пиздато все будет, Тох, прям ахуенно.       Савелий не выдержал слушать их дальше, жмыхнул назад к умывальникам, а затем вообще вышел из туалета, не заботясь о шуме.       Несварение как рукой сняло.       Возвращаясь в класс, он быстро перебирал варианты, как предупредить Зайца о серьезных последствиях, которые могут светить ему, если он не остановит свои романы с Романами. Волк такой новости не оценит.       Помнится, он слышал как-то от Алисы, что тот то ли убил, то ли до полусмерти избил одну из своих бывших, которая позволила себе заинтересованность в ком-то другом. Дикая история и что странно, сам серый редко о подобных распространяется.       И Антон, естественно, не догадывается, что его шашни могут лишить жизни, как его самого, так и Рому, который, оказывается по мальчикам.       Но как это возможно, он же избивал парней, хоть сколько-то схожих с педерастами. Так выражалась его латентность? Или что? И почему именно Антон стал его любовным интересом.       Исходя из разговора, у них все не так гладко, может, разойдутся нахрен, пока Волк несведущ.       Было бы славно, конечно.       Химия завершала их учебный день. Возможности найти Антона среди толпы сегодня уже не будет. Как-то достучаться до белой головы точно нужно, иначе он подохнет быстрее, чем поймет, с кем связался.       Заяц должен жить!       Хотя бы ради него с Алисой.       Учительница продолжала монотонно рассказывать, какой ад из водорода и гелия их ждет, а перед самым окончанием урока, как бы, на десерт, сообщила, что у них и домашка будет.       Савелий не слушал ее, все еще скрученный сложной вереницей мыслей. Необходимо выдумать стратегию, чтобы разрешить все без крови. Назревало что-то паршивое, и оно не было ушатом воды из ниоткуда, это что-то собиралось и обрамлялось очень давно.       И смерть Хозяина либо положит этому конец, либо породит чудовище.       Чудовище в лице серого, большого и страшного, зубастого. Того, кто не кусает за бочок, а пускает в лоб пули.       Только Хозяин держит Волка под контролем.       Пусть, они и не знакомы, Савва понимал — от смерти его спас именно он. Он же не дает серому убить сестру, как бы сильно тот ее не ненавидел.       Выходя из школы, Савелий заметил шумную компанию на “курилке”. Там был и Антон, и Бяша с Ромой, и их подруги. Оля тоже стояла рядом и всячески участвовала в разговоре, в основном, с дамами постарше. Те, кажется, были ею очарованы.       Поправляли хвостики, гладили по голове.       Савва мог бы их понять, младшая Петрова на удивление миловидная и жизнерадостная. Первый человек такого возраста, который смог удержать психическое равновесие не смотря ни на что.       А ведь ее брат наркоман. Какого ей смотреть на это? Возможно, она хочет присоединиться?       Могли бы они стать с Савеием друзьями, если бы не его крайне некрасивый приход к ее дому?       Утопическая фантазия, невозможная в реальном мире, сильно выхватила паренька. О чем-то приятном думать куда потешнее, чем пытаться на одном мозговом штурме спасти всех от смерти.       И Савве так нравилось это состояние, что он опять проявил невнимательность.       Даже глазом не моргнул, когда на другой стороне дороги появился дед, который, как только увидел его, начал сверлить взглядом. Любой другой человек бы точно отошел или хотя бы задумался и своем внешнем виде.       Но Савелий не заметил.       Через минуту они оказались примерно на одном уровне, и пенсионер больно схватил его за предплечье. Парень моментально пришел в себя и стушевался. Сухая мозолистая рука держала с непомерной для старческого возраста силой.       Он перевел взгляд от хвата на самого человека, что так бесстыдно отвлек его и испугался еще сильнее.       В него злобно впивались выпученные, как два горящих шара глаза, от которых в стороны бежали мелкие морщины. Лицо старика обрамляла седая грива, дополняя почти звериный образ. Пышные брови укоризненно свелись к переносице, а рот приоткрылся, показывая железные зубы. Их острый блеск напоминал заточенные ножи. Вот-вот он схлопнет пасть и откусит мальчику нос или губы, или кусок головы.       — Это ведь ты, — надсадно произнес он. — Ты бегал по крышам.       Савелий опасливо озирался, пытаясь избежать ответа на поставленный вопрос. Этот дед не мог видеть Сову, не должен был.       — Как твое настоящее имя, мальчик?       Паника трясла его ноги, он еле стоял. В каком-то смысле держался за жуткого Крампуса, не мог двинуться с места от его устрашающего вида.       Но жилистая рука сама отпустила его, толкнула в сторону, подальше от себя. С омерзением дед махнул ей и спрятал в карман пиджака. Отвернулся и, ничего не говоря, побрел в сторону школы.       Что это было?       Сердце трещало по швам, по спине бежали капли холодного пота. Ужас, что нес собой этот человек мог конкурировать с Волчьим. Кто он такой и как ему удалось так легко различить его двуликость?       Отдышавшись немного, паренек побежал домой, не помня себя. От страха у него сводило желудок, не вовремя о себе напомнили колики. Сумка постоянно спадала с плеча, он нервно поправлял ее на ходу, мелко матерясь и шугаясь каждого шороха.       Подумал о хорошем, нечего сказать. Тут же поймали, раскрыли.       До КПП добрался совсем без сил, пролепетал охраннику фамилию и лот, под которым сдавался их дом. Злился даже на ничего не понимающего мужика в форме, хотя тот просто исполнял свои обязанности.       Их улица ограждлась каменным забором, пройти или проехать внутрь можно было по пропуску или же, в том случае, если ваше лицо знакомо охране, сообщением конфиденциальной информации.       Но Сова постоянно перелетал через заборища и оставался безнаказанным, из-за чего сейчас маленький Савва чувствовал свою слабость в разы сильнее. Повернув к дому, он запрыгнул на порог и ввалился в прихожую, путаясь в ногах, бросил обувь на мягкий пушистый ковер и побежал на второй этаж, в хозяйский туалет.       В доме ни души.       Домработница, скорее всего, уже ушла, закончив исполнять свои обязанности, где-то на столешницах, наверное, оставлена записка о приготовленной еде. Витиеватые люстры впускали запутанные лабиринты бисера и оставались выключены. Диваны, расставленные вдоль высоких узких окон, прикрыли чехлом, а шторы за ними плотно завесили. Богатое убранство смотрелось одиноко.       Словно, в заброшенном особняке крохотный Савва бегает по широким коридорам и путается в своем же жилище, забывая, какая дверь куда ведет.       Глупая ситуация.       В зеркальном потолке ванной он смог рассмотреть свое лицо.       Вымотанное и бледное, первое сентября прошло ужасно. Савва взбесился с собственного вида и переключился на облупившиеся куски латунных вентилей над раковиной.       Сколько бы их семья не зарабатывала, мама все равно продолжит скупать старье на птичьих рынках и выставлять помпезные гарнитуры по всему дому. В последнее время она зачастила приобретать абсолютно, по мнению сына, ненужные украшения и ламбрекены, развешивала их, как мохнатые сопли, под каждый карнизом и оставалась крайне довольна выбором.       Папа терпеливо принимал это, а, может, не замечал.       Дойдя, наконец, до спальни, он утомленно прилег на кровать и тут же задремал, позабыв про перекус. Не очень благоразумное решение — он даже не завтракал.       Его окружила темнота, сначала мягкая, а затем она обросла слизью и формалином, будто, его впихнули в колбу с консервантами. Савва медленно покачивался внутри него, пока пузырь не хлопнул и не пропал.       Он оказался в приятном сновидении.       Кристальное небо возвышалось над ним, ласково касалось выверенных сиреневых рядов лаванды. Кусты пышно пестрели, распускали в стороны стебли. Росли на глазах. Утоптанная дорога, на которой он стоял, вела в разные, абсолютно разные стороны.       По одной от него удалялись Петровские спины. Брат и сестра, как он сам всегда мечтал, шли вместе, разговаривая на непонятном языке. Их речь дергалась и путалась, слоги то прерывались, то заменялись на совсем не нужные, от чего сказанное теряло смысл.       Савва не видел их лиц, зависть знала лучше — они счастливы.       Счастливы оставить его, быть только вдвоем в мире, где никому кроме них нет места. Там, где они настоящая семья.       Он обернулся, встретился с давно забытым сестринским ликом.       Она все такая же красивая глядела на него ярко-изумрудными огнями, но недолго простояв в таком положении, отвернулась, как Петровы, и отправилась в противоположном направлении. В темноту с корягами и липовыми ветками. Подобая лавандовому строю, те уплотнялись в толщине, совали куда ни попадя свои мерзкие палки, лезли сестре в волосы и опутывали женскую фигуру.       От них веяло тревогой и ужасом, вдалеке мальчик увидел разгорающееся пламя.       Оно с удовольствием бы отведало сухостоя и листьев, в которые, как древнюю ведьму, закутывали Алису.       И Савелий рванул за ней. Хотел сохранить в памяти забытое напрочь лицо. Хотел вспомнить и передать это впечатление ей же. Чтобы она тоже вспомнила, как выглядит.       Сняла с себя маску, ушла из чащи.       Но Савва проснулся, когда почти достиг ее. И то одиночество, которое он чувствовал по возвращению домой, ринуло еще глубже. Хлестало, злило — порождало в нем порывы, совсем ненужные птичьему положению.       Может, убить к черту Волка? Прямо сейчас пойти в полицию и все рассказать. Плевать, что с ним будет, ЭТО и есть спасение.       Рассказать правду. Не через Антона — самому.       В окно постучали. Сильно и гулко, до дрожи стекла.       Покачиваясь ото сна, Савва вскочил и прыгнул к закрытым створкам. Подумав, распахнул их. Но внизу никого не было. Он не нашел там сестры, а именно на ее появление он рассчитывал.       Смог бы тогда рассказать ей о своем верном плане. Поделился бы, и она поняла бы тоже.       — Алиса? — спросил он в пустоту, но ему никто не ответил.       Только чужие дома, такие же сложные и белокаменные, как их собственный, темнели под закатными лучами, скрытыми за пеленой облаков. Где-то стрекотнул певчий кузнечик. По дороге проехалась соседская машина, сверкнула фарами и проплыла дальше.       Савва выдохнул и отошел, почти-почти уселся на стул, желая спрятать лицо в ладонях, как вдруг сверху, вперед ногами, в комнату прыгнула громоздкая фигура.       Пролетела вперед на метр, отпустила ручищами фасадный сандрик и приземлилась.       Топнув увесистыми ботинками о пол, она заставила все в спальне, а, может, и в доме содрогнуться. Савелий вскочил и отпрянул к шкафу, прижался к нем, как к последней опоре. Он чиркал ногами о пол, вдавливая самого себя, словно, собирался слиться воедино с деревянным массивом.       Его не оставят в покое сегодня.       Фигура отряхнула плечи и, рыкнув, выпрямилась, почти задевая серой макушкой потолок. Резко повернулась на рыжего отщепенца.       Из под бешеной волчьей морды послышался деловитый свист.       — А ты хорошо устроился, — голос звучал весело и по-доброму. — И на кой хер Алиска деру отседова дала?       Савва громко сглотнул.       Это был первый раз, когда кто-то из зверей видит его без маски. Более того, это был первый раз, когда Волк сам проявляет к нему интерес.       — Не ссы, я по делу пришел, — он хрипло рассмеялся и ухнул на кровать. Та почти сломалась под его весом. — Мебель у вас, аристократов, то еще говно.       Закинув руки за голову, мужчина причмокнул и довольно вытянулся. Гавайская рубашка задралась и Савелий заметил множество мелких шрамов, как на руках, так и на открытой шее.       В ночи их не видно.       — Ты же у нас мальчик прошаренный, верно? Все видишь, всех знаешь, — рассказывал, как какую-то историю.       Савва вспомнил, как в мае к нему подсел Рома с Бяшей. То грозное впечатление отпечаталось на обратной стороне век, но теперь теряло влияние.       В его доме Волк.       Волк, который его почти убил.       — Накидай-ка мне пару слов про Пятифанова, м? Несложная задачка, правда? — пасть, застывшая в вечной улыбке обратилась на трясущегося у шкафа мальчика. — Слыш, малой, охлади траханье, я не вольну тебя. — Хохотнув, он добавил: — Пока что.       Он же не хотел убивать дите, сам это сказал. Вектор ценностей, похоже, сменился.       — Что именно, — спотыкаясь на каждой гласной, спросил Савва, — ты хочешь знать?       — Все, — закинул ногу на ногу. — В особенности про его отношения с Зайцем. Ты там только давай не ври, а то ведь, сам понимаешь. Взбеситься могу.       Сквозь свое тяжелое дыхание, Савелий решил впервые в жизни солгать тому, кто явно желал его существования сейчас. Самому опасному из тех, кто мог бы такого пожелать.       — Они дружат. И в-вообще, — еще пару секунд на одышку, — сегодня ко мне подошел какой-то дед. Он, кажется, знает, кто я.       — Харитон, что ли? Ой, бля-я, разберемся с ним, — Волк задумался об этом самом Харитоне. — Он что-то говорил про Зайчиху?       — Про Зайчиху?       — Ну, да, может, там, где она, с кем она.       — Она..? — Савелий не знал, о ком идет речь. Сначала предположил Антона в качестве “зайчихи”, но нет, Волк о ком-то другом толкует.       — Не тупи, емае! — настрой моментально сменился с милости на гнев. — Говорил или нет?       Савва прижал подбородок к груди и руками скрыл лицо от возможного нападения, но серый ничего не сделал, лишь начал стучать каблуком о паркет.       — Нет, — еле слышно мыкнул мальчишка.       — Ну, и все, епта. Походу, кабанчик наш внатуре не в курсах, где шелупонь эта шляется. А с ней бы хорошо разобраться, понимаешь? — интонация вновь выровнялась, Волк наклонил голову. — Хозяин-то скоро откинется, а у него закусон только на белобрысую пизду. Понимаешь, нет?       Савелий положительно мотнул головой, все еще держа невербальную оборону.       — По еблу твоему тупому вижу, что ничего ты не понимаешь. Ну, и ладно. Давай дальше, что там у этих голубков.       — Я правда ничего не знаю о них, — первая слеза упала с левого глаза и покатилась по щеке. Вторая двинулась следом.       — Пиздишь ведь. Чую, пиздишь. Зачем обманываешь дядьку?       Теряя последнюю сдержанность, Савелий расплакался. Тяжело хлюпая носом, он вытирал все поступающую соленую воду с глаз рукавом рубашки. Он вымотался, он хотел к сестре.       — Ой, да че ты ноешь-то? — Волк поставил вторую ногу на пол и поднялся.       — Я правда не знаю, — тяжело врать. Особенно — ему.       Заяц должен жить…       — Они иногда бывают вместе, — он рвано вздохнул, собираясь с духом. — Но… просто дружат. Антон, вроде, рисовал его… все, больше ничего, — практически писком.       Речь постоянно прерывалась всхлипами и охами.       — Если не остановишься, кто-то может подумать, что я тут трахаю тебя, — еще один смешок. — Интересный бы был поворот, но на твое счастье рыжие уродцы не в моем вкусе.       Мужчина подошел к нему и протянул из кармана носовой платок. Савелий посмотрел сначала на бархатную ткань, а затем вымученно глянул на серого. Тот опять прыснул.       — Нет, правда, — он не мог удержаться, — на меня так только шлюхи после ебли смотрят, — расхохотался.       Савва принял платок и ничего не ответил. Ему было слишком страшно.       — Не хочется быть шлюхой, да? — лукаво поинтересовался Волк. — Тогда, знай, кому служишь, паршивец.       И Волк нанес тяжелый дар, той же самой рукой, которая секунду назад протягивала мальчику платок.       Савелий издал глухой хрип и опустился на пол, хватая ртом воздух. Боль растеклась по всему телу, концентрируясь в самых кишках. Воздуха вокруг стало мало, а тот, что оставался досягаем — налился свинцом. Даже вздыхать стало больно, как и двигаться, и думать.       Скупые слезы продолжали течь, пока Савва старался ладошками присмирить жжение. Внутри точно что-то треснуло и вытекало наружу, каждым новым приливом провоцируя нестерпимую, ушлую резь. Горячее что-то поднималось от гортани все выше, переполнило горло и забиралось в трахею.       — Ну, так что, малой? — он сел на корточки, хватанул мальца за волосы. — Вспомнил что-нибудь?       Савву сейчас вырвет.       Последнее, о чем он мог вспомнить, это красота сестры и теплые когда-то руки матери, чью старость он, похоже, не встретит. Смерть больше не визжала, не дробила уши своим ревом. Она оказалась явлением более тихим.       Закричать не получалось — внутри разливался жгучий океан, он обуял Савву, крыл глаза звездами. Сознание покидало его.       Интересно, с какой силой его ударили, что он так неуклюже шмякнулся?       — Ты ведь меня пойми, даже дружба с Ромкой на пользу Зайчишке не пойдет. Он ведь внук, знаешь кого? Того самого деда, который до тебя докопался сегодня. И он может знать, куда больше, чем хотелось бы, — Волк разъяснял так, будто, под ним лежал вполне ясно мыслящий человек, а не умирающий ребенок, довольно просто излагал свою мысль. — А если он что-то напердит в ушки Зайчонку? Он ведь съебется. Съебется, как и белобрысая пизда.       Савелий ничего не сказал. Его охватила безмолвная истерика, уже не от серого, а от прямой и простой мысли, первой за сегодня очень яркой, вполне реальной — он умирает.       — Давай так. Потом мне расскажешь, хорошо? Тебе сейчас отдых нужен, все дела, я понимаю. Нечасто с тобой такое бывает, да? Может, я вообще у тебя первый, — хмыкнул. — Ты только это, найди уж, что рассказать, а то неловко получится.       Мальчишка почувствовал, как рвота подошла к горлу. Подняв голову, он думал, что сейчас из его рта вытечет желчь, но вместо этого на полу перед самым носом заметил кровь, густыми нитями ниспадающую вместе со слюной.       — Какой-то ты хиленький. Вызвать скорую или маме наберешь?       — Убийца, — почти неслышно, одними губами вымолвил Савелий, как в замедленной съемке наблюдая искривление мира. Виском он стукнулся о пол, отчеканил с раз и провалился в черноту.       Ему больше ничего не снилось.

***

      Сгоревшую лампочку давно пора было выбросить и поставить на ее место новую. Чьи-то руки умело обхватили плафон и, аккуратно раскручивая, обнажили ту самую стекляшку, внутри которой моталась мертвая спиралька. Но не тронули ее, оставили нагишом висеть на высоковольтном тросе. Как открытый, раздраженный нерв.       Вместо понятных действий чьи-то руки опустились на тумблер, обхватили длинную рукоять и с дребезжащим свистом опустили.       По проводу фейерверком полетели яркие искры, они вспыхивали током и неслись с неимоверной скоростью к той самой стухшей лампочке. Пробежались по троссу и вонзились в паяные контакты донышка. Прозрачная колба дрогнула, затрещала.       Вольфрамовая нить не по своей воле сцепилась обрубленными концами, как примагниченные, те несколько раз мигнули и, наконец неизвестное где-то озарил слепящий свет.       Желтый свет.       Перед глазами загорелись молнии, то ли галлюнация, то ли вены обратились пламенеющими линиями. Через голову пропустили пулю, а потом еще одну. В ушах зазвенело, каждый гигагерц, доходящий до перепонок обострился, заимел чуждый ранее обьем. Он слышал все. Каждое движение, любой шум.       Мышцы наполнились рьяной мощью, они сокращались сами собой, когда Сова подскочил на ноги и принялся озираться по сторонам. Зрачки не двигались, лишь дергались на одном месте, приходилось вращать головой из стороны в сторону, практически ломать себе шею.       Но она не ломалась, кости не хрустели, сухожилия не сводила судорога.       Темнота перестала быть темнотой, он лицезрел мир по-дневному.       Видел, чувствовал.       Хотел есть.       Водород, о котором так усердно рассказывала учительница в школе, взрывался сквозь каскад совсем иных биохимических процессов. Другая энергия питала, казалось бы, умерщвленный тельце. Противоборствуя укладам природы, нейроны зажигались один за одним, протягивали друг к другу лапы и образовывали новую связь.       Нечеловеческую.       Неправильную и неизвестную для Савелия.       Это не Савва стремглав вылетает из своей спальни, это не он перепрыгивает через бортик второго этажа и безпоследственно для ног опускается на пол, пролетая практически пять метров. Это не он идет на кухню и не он распахивает дверцу холодильника почти ломая его.       Савелий погиб от внутрибрюшного кровотечения, вызванного тупым ударом в живот. А тот, кто вышел на арену за него знал, что испытывает вместо маленького рыжего дурачка.       Ярость.       Выкинув в сторону крышку от сковородки, Сова руками клал себе в рот куски тушеной курицы и, не жуя, проглатывал. Давился, но продолжал есть. Следом в ход пошла пачка сосисок, разодранная одним движением. И их он сожрал, не томясь.       Спелые яблоки собрались в охапку, ими он закусывал мясо. Сок спускался по подбородку, сводил язык кислотой. Сова дробил плоды зубами, рычал и злился.       Утолив первую жажду, к нему пришла следующая. Он заметил закатанный не им рукав рубашки. На сгибе локтя виднелся маленький синяк.       Серовласый мудозвон что-то ввел ему, вот почему сдохнуть не получилось. Вот от чего он по-звериному ошивается в доме и не может найти места неиссякаемой злобе.       С дикими воплями Сова сиганул на лестницу, в два прыжка оставил ступени позади и ворвался в комнату.       Волк ушел. Никого дома больше нет.       Проклятый мудак.       Мальчишка схватился за подоконник, принялся разглядывать бесцветные дворы. Сквозь визуальные помехи, схожие с рябью кассетной видеокамеры, он видел всех и вся, лишь разверни голову.       Смотрел на Луну, и она смотрела в ответ, уговаривала, почти умоляла распробовать неизвестное нечто.       В желудке не саднило, от пяток и до мозжечка Сова горел, переливался шафраном. Единственный цвет, который он различал, который он хотел видеть перед собой. И Луна тоже горела.       Горела яростью.       Полумесяц точно смеялся над ним, это не просто тень легла на полушарие, это само небо гортанно хохотало над рождением несносной мелюзги.       Сова обернулся и увидел себя в зеркале.       Сам он, словно, почернел весь, а глаза горели. Лишь они одни, сквозь мрачную фигуру просачивались и озаряли. Вот та лампочка. Это он сам.       От собственного вида стало и мерзко, и легко одновременно. Новое “я”, мало схожее со старым, выглядело красиво и бодро, но как же зло.       И первые мысли нового “я” явили собой суть этого странного существа, окликнутого Совой. Последние мысли перед тем, как Савелий вернется и вновь упадет на пол, засыпая на многие, многие часы.       Казнить зверинец, нельзя помиловать. Весь. Вместе с ебучей лисой.       АЛИСА должна жить.       Пусть, ей претит прежняя простота бытия, похуй. Она дура и двинулась башкой, ее можно упечь в психушку на пару месяцев и выйдет, как новенькая. Она ничерта не понимает и подставила собственного брата, пока тот, оказывается, был обязан всем на свете.       Неблагодарная дура.       И уродина, пока носит маску.       Он все это делает лишь ради нее, а что получает взамен? Ничего.       Это и есть его цена, как брата. И ладно, правильно серый сказал. Но Алису он вернет.       Без ее желания вернет, просто лишит вариантов.