Тихий омут

В мире мармелада сладостно и липко Патологоанатом чёрная улыбка Дети мармелада, я вас ненавижу Вашу безнадежную ёбанную жижу Сатана — это мертвый ребенок Мармелад — это бывшие кости Меня лижет солёное время Мне тепло под улыбкой безумья Хаски

      Вокруг раскинулась синева. Деревья, травянистая поляна и небо — все они погрузились к синеву, словно, проглядывались через унылый фильтр. Словно, они не на земле, а где-то в глубоком озере.       В омуте.       Рома поднял голову и вместо облаков его глаза замылил рассеивающийся туман. Он сидел на скамейке, слишком широкой для него одного.       Лазурь пробиралась под кожу, обдавала холодом, и где-то на подкорке он понял — все совсем не синее, оно бесцветное, просто он пока не растерял остатки зрительного восприятия.       Вдалеке, должно быть, светануло зарево, облепило контуром деревья. Рома его не видел и не слышал, но был уверен, что темнота где-то рядом, скоро заволакивающий атмосферу свет стушуется об пыльный горизонт.       И все погрузится во тьму. Он сам погрузится в нее.       Опустив голову к редким ромашкам, боковым зрением он заметил, что все таки не один. И сразу догадался, словно до этого ему рассказали, кто именно сидит рядом.       Антон.       Он развалился в одном набедренном полотенце и, кажется, совсем не осознавал своей неловкости, умиротворенно рассматривал цветы на поляне, сохраняя излюбленную им полуулыбку.       И синева понемногу стала отходить, уступать новому цвету. Сначала темно-фиолетовому, а затем сменилась на размыто красный. Ромашки обратились неизвестными соцветиями, форма их листьев разбухала и сцеплялась по-новому. Похожие он видел у тети Арьяны, только те были аляповато-оранжевыми.       Вместо солнца деревья разжигало пламя, не кусачее и не обжигающее. Теплое.       Рома потянулся к не холодному белокуру, тронул ладонью его щеку, и тот отозвался, улыбаясь ярко и открыто, повернулся к нему лицом. Больше не оставалось ни выбора, ни терпения. Рома порывисто коснулся чужих губ.       Даже во сне Антон был самим собой — целовался тихо и с чувством. И это затуманивало голову хуже полу-прозрачных облаков вокруг них.       Роме приходилась по вкусу безнаказанность, здесь на поляне он может сделать все, что захочет. Это чувство обескураживало, почти бросало в пляс. Свобода в самом приятном ее проявлении. Ничего не останавливает от того, чтобы опустить руки ниже, провести пальцами от шеи к ребрам.       И ловить эти проклятые вздохи.       И слушать их с упоением, тут же утапливая в новом поцелуе.       Рома отодвинулся от порозовевшего, как и все вокруг, лица, чмокнул шею. Посчитал это недостаточным, глянул на опьяневшие голубые глаза — Антон с ним солидарен. Обнажив зубы, он притронулся к мягкой коже иначе — с острой силой, до боли. Сжимая челюсть достаточно, чтобы разомлевшему белокуру было и приятно, и ощутимо садняще.       Антон охнул и сжал рукой короткие волосы. До ушей донеслось бешенное сердцебиение. Этому Петрову точно нравится боль. Пусть, и во сне и совсем между прочим, Рома подумал, что ему ее нравится доставлять. Что-то было в этом и больное, и правильное. Они могли бы договориться на данном поприще.       Антон поднял голову, открываясь больше. Поднявшись ближе к челюсти, Рома принялся вгрызаться вновь, что породило за собой тихий, еле слышный шепот:       — Хочешь, чтобы все узнали?       Хочет.       Засосы меньшее из того, что бы он сделал с Антоном, дабы удержать того рядом. Как ловко он это подметил.       В жизни от реализации хотелок останавливает давление окружающих и прочее, да и Роме не надо, чтобы другие видели, что Петров просто занят. Это компромиссы с самим собой, а ему нахуй они не сдались.       Важно, чтобы люди понимали, кем он занят.       С журчанием слюны Рома отлип от шеи, теперь уже не такой нежной и бесцветной. На ней распускались огненные кровоподтеки, вокруг которых, как утвердительное дополнение — следы от зубов.       Слепок внимайте, сразу станет ясно, кто автор.       Вокруг пропали последние синие следы, все разгоралось ярко-ярко алым. Даже Антон подсвечивался со спины, из-за чего его лицо казалось еще смущеннее. Всего одно мгновенье, и Пятифан сожрет этого Антона, высосет все соки. Выдерет из него последние задатки вредного характера.       Рома, распыленный уверенностью в том, что делает, вернулся к блестящим губам, одной рукой поддевая махр. Целовался в этот раз с жадностью, вынуждал сесть ближе, прижаться сильнее. Его раздражала собственная одежда, но снимать долго и вообще не до этого. Он крепко взялся за Антоновскую спину, водил по ней и толкал к себе. Белокур извивался, мычал сквозь поцелуй, требовал больше, отдышка мешалась с нетерпеливыми стонами. Пальцы легко отодвинули край ткани, по-хозяйки сжимая бедро, двинулись выше. Беззвучно полотенце начало медленно расползаться в стороны, демонстрируя полную наготу.       Рома вальяжно хмыкнул и опустил глаза к чужому паху. Вместо ожидаемого, его встретило лицо Бяши.       — Ромка, вставай, на! — все та же нахальная морда, оказывается, сидела около него и глуповато улыбалась. — С добрым утром!       — …че?       — Вставай, говорю!       Пятифан нахмурился. Выход из сна в явь пронесся незаметно, в глазах все еще мельтешили ярко-алые пятна. Ярко-алый Антон.       — О-о, — протяжно окнул Бяша. — Да у тебя, на, капиллярам пизда, брат. Вот, что с людьми делает сонный переизбыток!       Бурят расселся на краю кровати, скрестив ноги по-турецки. Вид сохранял обманчиво бодрый. Отекшие мешки под глазами сигнализировали о том, что сам попаданец пробыл бы в кровати еще несколько часов, если бы не утренняя тренировка.       Надо найти того умника, что растрепал Палычу про их вторую смену и надавать по шее за остроту интеллекта.       — Что у меня там, говоришь? — первое, что прохрипело из Ромкиного рта.       — Глаза красные, на. Шмаль долбил и без меня? — в конце хмыкнул.       Проурчав нечто нечленораздельное, Рома поднялся на локтях и слеповато осмотрелся. Член спазмами напоминал о мягком и тягучем Антоне с покусанной шеей.       Большим и указательным пальцем Пятифан поковырялся в уголках глаз и вновь сощурился. Что ж, похоже это и есть смирение. Или же стадия депрессии. Или еще торги?       Да хуй его знает, Рома не то чтобы шибко обдумывал, а еще они видеться с Антоном почти перестали с начала учебы. Их встречи были легкими и, как правило, не содержали в себе ничего, что должно потом оседать на подкорке и позорно провоцировать румянец.       Но “как правило” не значит — всегда. Пора было что-то менять, иначе все, гасите свет.       — Собирайся, друг, а то опоздаем, на. Тебе охота три лишних круга бежать?       — Встаю я. Встаю.       Рома с непринужденным видом принял вертикальное положение и юркнул через открытую дверь в коридор, оттуда — в ванну. Взмахнул вентилем: излив рыкнул и пустил из головы тарантящий шквал. Вобрал воды в ладони и плеснул в лицо, с нажимом растирая.       Ну, и пиздец же ему снится.       Он припоминал, что лет в тринадцать ему тоже сквозь сон мерещился разврат, но то, вроде, были женщины какие-то. Которых он не знал или не мог вспомнить. Стоп, или не женщины? Ему кто-то снился?       Скинув пижаму на стиральную машинку, он сумел во всей красе лицезреть еще живой стояк, с которым было принято решение покончить в душе.       Пока Пятифанов, скрипя зубами, задрачивал воспоминания и смывал с себя стыд, Бяша уже сидел на кухне и флиртовал с мамой своего друга. Пытался, по крайней мере.       — Теть Лен, ну, как же вы, на, будучи столь дивной женщиной и прекрасной матерью, не можете пустить на пару деньков Романа с нами на тусэ. Все будет по-человечески, я вам обещаю!       — Бяш, какое “тусэ”! — но Елена была женщиной холодных нравов и хранила верность своему мужу, бровью не повела и на любовные серенады узкоглазого прохвоста реагировала агрессивно никак. — Нет. У вас учеба, сборы! Это непонятно?       — Да понятно, на.       Уловив безразличие в свою сторону, Бяша приспустил дар убеждения, принял, что красавице Елене нет дела до их важных подростковых планов. Откинулся на спинку стула и скучающе посмотрел в проход коридора.       Че там Рома делает?       Незаметной рысью, хитрый бурятенок шмыгнул в пролет, пока Елена перемывала овощи для будущего супа, пробежал пару метров и остановился точно у двери ванной. Приложил к ней ухо.       Лишь шум воды помехами шипел с другой стороны. Словно, Рома просто стоит под водой и не меняет положения, варится аки рак и теряет время. Он что, уснул?       — Эй, на! Выходи! — Бяша въехал кулаком по двери, на что та пугливо дернулась.       Раздался прерывистый скрип босой ноги о эмаль ванной, грохот, растерянное “ебаныйврот” и гулкий, как удар в гонг, стук задом о бортик. Бурят сдавленно хохотнул, потирая ладошки, и поскакал к спальне.       В который раз он подумал, что комната эта мало как описывает ее обитателя. Светлая, без лишних украшений или растительности, как у какого-то собранного и порядочного спортсмена.       — Блять, я тебя захуярю!       Пока Бяша задумчиво изучал безмятежность антуража, его шею закабалили цепкие пальцы. Шипя и дуя губы, он обернулся. Пятифанов тучей вздымался из под пушистого халата, с его подбородка падали капли, бились о грудь и укатывались в неизвестность.       — Будешь столько хмурится, на, — бурят тщетно попытался вывернуться из чужой руки, — станешь уродом!       — От урода слышу, — процедил Рома.       — Ой, все, — цокнул. — Одевайся, на. Умник.       Рома тяжело вобрал носом воздух.       — Как ты еще не опиздюлился…       Бяша заулыбался и уселся обратно на растормошенную кровать. Легко и непринужденно засвистел знакомую мелодию из “Партии даунов” — альбома Аннигиляторной пушки.       А потом запел.       — Я по лесу бродил, — Рома не обращал внимания, копался в ящике с трусами и носками, — я бутылки искал, — бровь дергается, Рома оборачивается. — Ничего не нашел, — Бяша исходит на вопль, Рома перехватывает с ноги тапок, — в вытрезвитель попал!       И тапок пушечным снарядом летит в бурятский висок, попадает и сносит голову. Бяша падает на пол и умирает.

***

      — Что с тобой сегодня, еп тво-ою ма-ать, — рычит сквозь зубы Рома, сжимая сигарету.       Фильтр махорки скрипит и рвется, но Пятифану от этого не легче. Весь день по пизде идет, и все из-за лучшего друга. До момента, когда Бяшу захочется по-честному убить оставалась примерно одна фраза.       Всего одно слово из худого рта, и зубов бурят сильно недосчитается.       Папиросная бумага, под звонкий щелк резцов, разламывается, остатки табака, как в замедленной съемке, падают на асфальт и скоропостижно дотлевают.       — Епта… — Рома выплевывает кусок фильтра и супиться. — Пошли с Аллке, короче.       Не дожидаясь друга, Пятифан разворачивается на сто восемьдесят градусов и устремляется точно к зеленому навесу крыши старенького ларька. Дверь открывается спокойно и заученно медленно, дабы не отломать слабые петли. Над головой раздается трелью, как ее высокопарно обзывала Тетя Алла, “музыка ветра”. Между собой подростки обзывали подвешенные железные трубки пищалкой и заебкой.       Слабенькая лампочка отражалась бликами от коробок с печеньем и банок, на нижней полке пыхтел свежий хлеб, который с утра подвозил дядька-пекарь. На передних витринах, за толстым пыльным стеклом томились колбасные буханки и сыр. А меж ними, глядя в маленький телевизор с торчащей антенной, сидела полненькая Тетя Алла.       Блестящие, почти беличьи, глаза смотрели в мерцающий экран и внимали каждому слову ведущего программы, рассказывающего очень мутную семейную историю.       — Здрасьте, — Рома кратко улыбнулся.       — О, привет-привет, — Алла поднялась с табуретки и подошла к белому столу-кассе. — Как обычно вам, да?       — Да.       Женщина опустила руку под прилавок и достала оттуда две красные пачки с двумя ламинированными латинскими буквами “эл” и “ди”. Пятифан буднично положил несколько купюр на монетницу. Задержал взгляд на печальной продавщице. Она часто расспрашивала их обо всем, наставляла на здоровый образ жизни.       А сейчас молчала.       — Все хорошо? — ровный голос вырвал Аллу из раздумий.       — Да, Ром, — она нервно отряхнула руки о синий фартук, но те не были грязными..       — Точно? — склонил голову набок.       — Вы только скажите, ес че, на! — подтвердил Бяша. — Всех порешаем.       Тетя Алла прыснула.       — Дак, приехали люди, которых вряд ли можно порешать, Бяшка, — она улеглась на стол, оглянулась и перешла на экспрессивный шепот. — Рассказываю, но только вам, не вздумайте ничего делать. Недавно заходили мужики какие-то, дак, вылитые бандюги, клянусь! У одного во-от такая шрамина, — она полоснула пальцем по глазу. — Не к добру это. Давеча такое было уже, когда еще Козловский народ губил. Дак, точно такие же шлялись.       С каждым словом Рома становился все мрачнее.       — Много? — только и спросил он. — Их много было?       — Дак, нет же, — Тетя Алла выставила вперед указательный палец. — Но то, что они бандюги — зуб ставлю. Никогда не будет нам покоя, — вымученно сказала женщина.       — Услышали, — утвердительно закончил тему Рома. — Любые проблемы — звоните. Мы на телефоне.       Утренний свет пока что не слепил, на улице было почти морозно. Рома повыше застегнул молнию олимпийки и спрятал подбородок в рифленый ворот. Костяшки, неглубоко отогретые магазинным теплом, сразу же озябли. Возможно, от нервов.       Бяша, как и всегда до этого, проблем в потенциальных сражениях не видел, в своем неадекватно приподнятом настроении он, похоже, не приблизился и на миллиметр к пугающей перспективе.       Именно ради такой бездумной молодежи старались их родители. Именно так Харитон видел будущее их города — тихое и спокойное, как полагалось каждому провинциальному многотысячнику. Лишь из уважения к дедушке Рома не нагнетал и всю дорогу лишь курил одну за одной, не теребя приятельский ум.       Наличие в городе бандитов, схожих с прежними, когда-то увиденными Тетей Аллой, при условии, что Антон встречал кого-то из зверей, подводило все к хуевому выводу — звери, во-первых, живы, во-вторых, здоровы, раз им удалось насобирать знакомый контингент. Если это, конечно, имеет к ним отношение.       Как его учил отец, рассчитывать стоит на лучшее, но готовиться — к худшему. А худшее: громогласное возвращение Козловского в город, со всеми прежними регалиями.       Сможет ли город дать ему отпор?       Сможет ли Рома?       Вряд ли Харитону в его-то возрасте удастся также красиво выйти настоящим героем. Дедуля уже подстарел и потерял былой хват, так что в случае чего-то действительно дерьмового решать все придется именно им — спортивному молодняку.       Перед самым входом в зал, как склизская, облупившаяся сахарозой вишня на гнилом торте, в голову прилетела мысль. Антон может первым пойти на убой. Он ведь видел их, отказал им. А если звери воспримут сей факт, как вызов, хамоватость и неуважение к себе?       Зная Тоху, его непреклонный нрав, возможность упрятать его на время приближалась к нулю. Руки заиндевели.       Худшее — убийство Петрова.       Антон должен жить.       — Давай покурим чутка, — предложил, погодя.       — Ром, мы пиздец, как задержались, на.       — Тогда, иди без меня. Я ща подойду.       И Бяша услышал его, побрел в зал получать выговор за обоих, до Ромы дойдут сухие отголоски досады Палыча, бегать только вместе будут.       Рома загоны не приветствовал, но от одной маленькой, никчемно маленькой вероятности, что Антону причинят вред его колотило. Слюна густела, оставаясь на сигарете тонкой пленкой. При повторном касании губами она неприятно оседала, как что-то инородное. Рома скривился и метко сплюнул на облысевшую клумбу близ парадного входа.       Сегодня вечером они должны собираться компанией, и ему необходимо как-то красиво изъебнуться, чтобы уволочь Антона за собой и выторговать у него все, что тот знает, а что не знает дорассказать.       Чтобы уберечь его от этого городского говна, к которому ему совсем не нужно иметь отношения. Он заслуживает лучшего.       Тренировка шла тяжело.       Началась с нагоняя, пропущенного мимо ушей, затем их сбагрили бегать вдоль здания аж пять кругов, вместо обычных трех. И Рома бежал, проветривал вместе с дыхалкой мысли, был настроен вполне серьезно. Физическая активность, как способ успокоиться — величайшая идея человечества, и долбаебом будет тот, кто отрицает полезность хождения в зал для помощи нервам.       Пожалуй, только инвалидам не стоит злоупотреблять упражнениями. Или беременным…       Вернувшись к поредевшей со временем группе (кто-то ушел на занятия в школу), Рома обнаружил пораженного Черныша, над которым в горделивой позе стоял Каба. Мулат нервно бубнил какую-то околесицу, метая взгляд по канвасу, а рыжий победитель, глядя на него, разматывал бинты.       Около них, опираясь на мягкую подушку в углу ринга, хмурился Палыч, то и дело метая взгляды на других.       — Как ты смог меня уделать? — Черныш образумил свою речь.       — Тактика, — Каба постучал по виску и, склонившись, перелез сквозь сморщенные канаты.       — Хуяктика! — обиженно рыкнул Черныш.       — Разговорчики!       Палыч блюстил порядки спортивного клуба и подобные высказывания при себе не позволял.       Только некоторым, особо им любимым ученикам, удавалось слышать из уст тренера брань. Черныш любимчиком не был точно, опосля проявленного остроумия он, также, как и Рома с Бяшей ранее, был сослан на улицу. Бегать и прочищать словарный запас, вывески читать, рекламку…       — Жестоко, — Каба вздохнул, смотря на удаляющуюся спину.       Как зеленый парусник, Черныш маячил футболкой и покачивался, видимо, от досады.       — Справедливо, — наблюдающий все это время сцену Рома печалью не проникся, даже охладел к чужому горю.       Проигрывать Кабурину всегда было неудобно и стыдно, но у Черняги, который пер нахрапом, почти не думая, шансов сохранялась маловато. И если б он какие-то выводы делал из боевок с таким сложно-унизительным соперником, как Каба… но он просто злился и пускал все в театральное изнеможение.              Заебали вы, мол.       — Так, ребят, — Палыч подозвал всех ближе жестом. — Давайте посерьезнее, ну. Сборы не за горами, а вы тут беситесь не пойми с чего.       Лампасы белыми лентами струились вдоль лоснящегося костюма, каждое движение мужчины сопровождалось занимательной динамикой ткани. Вместо того, чтобы внимать новым демогогиям, Рома рассматривал изменчивые блики.       Учебный год только начался, с первого сентября пролетело несколько дней и выходные, никто еще не привык к новому распорядку. Словно, ленивцы, сброшенные в колючие кусты, они старались выбраться побыстрее, но сама физиология стояла против. И это угрюмое состояние теперь растворялось в тревоге, степень оправданности которой оценить Рома не мог.       — Слыш, Ромка, на, — теплый шепот опалил ухо, — давай сразу после трени в школу?       — Рано же, ты че. К Яге охота?       — Да давай, а. Зайдем к нашим красавицам.       Искра заинтересованности блеснула в карих глазах. Рома развернул мрачное лицо на друга и положительно кивнул. Бяша в ответ на добрый настрой показал направленный вверх большой палец.       Как и предполагал Пятифан, спорт вычленил из него ненужное. Заместо привычной нормы по отжиманиям, подъемам и подтягиваниям, он сделал на несколько подходов больше, растратив вместе с тем силу думать.       Вот, и отлично.       В учебную коробку парни двигались вразвалочку. Наверняка их с Бяшей появление в столь ранний час станет сюрпризом. Приятным для Кати и Антона, терпеливо пережитым — для остальных.       Бурят не прекращал веселиться, свистел, гудел и хрюкал с собственных шуток, словно, психбольной с манией. Все-то ему смешно…       Одухотворение Бяши обрело смысл, когда они забрались через черный выход на лестничный пролет. Наконец, Рома был удостоен посвящения в резон сегодняшнего клоунского состояния.       — Мы с Катей, на, встретимся в субботу. У нее мамана уедет, — полушепотом прощебетал он, считая метры до кабинета.       — И ты поэтому себя, как долбаеб ведешь? — в тон ему спросил Рома, выуживая из кармана спортивок мобильник.       Гуманитарии, в отличии от всех прочих направлений, чаще ютились на верхнем этаже, либо в актовом, куда их таскала бывшая театралка, ныне учительница литературы. До конца урока пару минут.       — Бля, у них щас что? — Рома оглянулся по сторонам, словно расписание висело не около трибуны стационарного охранного поста, а где-то на стенах или на полу.       — Хуй знает. Может, позвонить им, на?       — Палево, — Рома хмыкнул, — а я хочу чистой реакции.       Пришлось спускаться обратно на первый, ловить недовольные комментарии уборщицы по поводу неуважения к труду и пересекаться с химичкой, чьи уроки игнорировались всю неделю. Женщина была снисходительна лишь первого сентября, далее, с каждым днем все багровела, а в речи чаще проскальзывал жгучий шепот, прысканья и черная комедия.       Шаги гулко цокали о звонкую кафельную плиту холла. В раздевалке, огороженной криво покрашенной решеткой, собиралась под различной нумерацией верхняя одежда. Преимущественно начально-средней школы, у которой еще хотелка не выросла, чтобы спорить в матерями.       С Бяшей они столько там всякого понапиздили, когда мелкими были… Вскоре Рома осознал всю пагубность этого увлечения, в большинстве — с подачи Палыча. Этот мужик своей чопорностью и строгими понятиями воспитывал парней не хуже домашних. Стало как-то стыдно и воровать, и быть на хорошем счету у тренера… поэтому выбор был сделан.       Напротив охранницы Галины с вздутым и дряблым, как у жабки, подбородком, светилась под стеклом таблица расписания. Хмурая женщина ничего не сказала снующим без дела старшеклассникам, но смерила оценивающим взглядом, нет-нет да ляпнет чего-нибудь.       — Емае, у них русский, на…       — Не менжуйся, преподша другая в сто двадцать пятом. Не Яга.       “Ягой” прозвали Ингу Витальевну, еще одну неугодную парням представительницу педагогического состава общеобразовательного класса. Она задала им “какую-то хуйню непонятную” в первый учебный день, а потом спросила Бяшу, который на все непонятное плюет с высокой колокольни.       Так они с ней и рассорились.       Бурят махнул рукой перед носом, мол, только заговори о ней, плохо сделается.       Парни быстро добрались на пролета. На лестнице их оглушил клокочущий перегруженный звонок. Мощности динамика в круглом панцире не хватало, чтобы звук был хотя бы чистый, из-за чего мелодия, изначально приветливая, терялась и превращалась в режущие помехи. Рома скривился от неприятного шевеления в ушах и ускорился.       Дверь кабинета была открыла, из нее, как из жерла, выплевывались одноклассники Полины и Кати. Ну, и Антона, соответственно, тоже. Последний урок, их можно понять, все хотят домой, но сука…       — Бля, пройти дайте!       — Внатуре, на, мы важные гости из департамента.       — Департамента умственно отсталых? — съязвила Катя, докладывая тетради в сумку.       Она стояла у первой парты первого ряда, ближе всего к преподавателю. Рядом с ней скромно улыбалась Полина, молча поддерживая тонкое замечание подруги.       Девчонки о чем-то коротко переговорились, пока их неудачливые достигаторы толкались через толпу.       — Зачем вам в кабинет, если все-равно выходим? — спросила Полина, подходя ближе, чтобы ее услышали.       Ученики повылазили, дорога стала открытой, но два тарана все стояли в проходе и чего-то ждали.       — Напугали наших, — подытожила девушка, отряхивая ручной портфель от невидимой пыли.       — А где Антон? — спросил Рома, оглядывая класс.       — Он пораньше отпросился, — деловито отозвалась блонда. — До свидания, Светлана Геннадьевна!       Прощание относилось с женщине, что спряталась под партой, перебираясь в ящиках.       — Всего хорошего, — послышалось приглушенно.       Первая смена покидала учреждение, а вторая еще не подоспела. Между ними стоял перерыв где-то в полчаса, но некоторые, такие, как двое дураков-боксеров, припирались раньше. Из–за этого на входе нередко образовывались пробки и очереди.       — А куда отпросился-то? — не понимал Рома. — Он мне ничего не говорил.       — С чего бы ему тебе что-то говорить? — цинично подметила Катя.       — Так ведь дружим, на! — хоть к Бяше фраза не относилась, его тоже задело. — Написал бы ченить…       — К нему Оля на перемене подходила, — задумчиво произнесла Морозова. — Видимо, к ней имеет отношение.       — В смысле “видимо”. — Рома остановился, все последовали его примеру. — Вы не знаете, куда он ушел?       — Эм… нет? — Полина неловко склонила голову и отвела глаза. — Не знаю, просто Антон всегда такой… ну, в общем, мне бывает неловко допытываться у него. Поэтому мы и не давили. Захочет, сам расскажет.       — Ясно, — бросил Пятифан и вновь потянулся в карман за телефоном.       Дуры две, ей богу.       Но Петрова искать не пришлось, он появился сам. Выплыл из квадратной дыры выхода, того самого бокового, в который несколько минут назад ввалились Баша с Пятифаном. Одной рукой держал сумку, второй — пластиковый стаканчик, закупоренный выпуклой крышкой. Голубые глаза поблекли, крупнели от синяков под ними. Смотрелось, как будто, он не спал один или два дня. Еще и одет был наскоро — в коричневый свитер и широкие брюки.       Они пересеклись на повороте в холл.       Полночные воспоминания тут же сделали встречу неловкой. А вдруг, Антон знает, какая извращенная пакость снится Роме и сейчас начнет тешиться или еще что похуже.       — О, а вот и наша пропажа, на, — Бяша удивленно вскинулся. — Дарова, Тоха.       — Привет, Бяш.       Белокур поудобней устроил лямку на плече, подошел и протянул другу руку, тот крепко ее пожал. К Роме обратился корпусом, взмахнув той же рукой — приглашал обняться. Подобное приветствие оставалось единственным жестом дежурной нежности, которой Рома не противился на людях.       — Привет, Рома, — мягко улыбнулся, словно первого сентября они не ссорились.       У Антона, по правде, сохранилось много вопросов после тогдашнего. Например, как Рома в итоге относится к выяснению отношений. Сейчас вот обнимает его как ни в чем не бывало. А вдруг что-то сказать или сделать хочет, но не может, пока остальные здесь.       Их отношения для Ромы будто не дошли еще, если проводить параллель со стадиями принятия — чистое отрицание. И Антона это расстраивало, он переживал, что его просто-напросто бросят, не сумев сдвинуться до торгов или депрессии.       Про принятие он помолчит.       — Во сколько вы освобождаетесь? — Катя задумчиво смотрела в свой телефон.       — Во сколько захочешь, на!       — А если серьезно, — блонда захлопнула откидную крышку и убрала мобильник в сумку, посмотрела на Бяшу. — Чтобы мы понимали, когда выходить.       — Часов в шесть, домой заходить не будем, наверное, — время, в которое можно было прилично обниматься, прошло, а Рома все стоял, держа за спину Антона, умостив голову ему на плечо.       Белокур попивал кофе и игнорировал, что объятия переходят из приличных в неловкие для окружающих.       — А я зайду домой. Слышьте, на, обжиматься хорош! — Бяша, хихикая, просунул кисти рук между ними и резко раздвинул. — Вы прям геюги, на, — рассмеялся.       — У мужской дружбы нет границ, — отбил подкол Антон, делая второй булькающий глоток из узкой откупоренной горловинки. — Вот, зачем они такие неудобные крышки делают? Пить невозможно!       — Чтобы не выливалось, наверное, — успокаивающе предположила Полина, видя, как маленькая неприятность взбесила Петрова.       В последнее время он стал раздражительнее, но уточнять причину она стеснялась.       Школьные коридоры опустели, пару преподов прошли мимо на обеденный перерыв, несколько младших учениц гудели в раздевалке, смехом переходя на тенор, иногда — ультразвук. Бяша с Полиной и Катей завернули в холл, подняли вопрос о развлечениях на сегодняшний вечер.       Антон не торопился нагонять их, обернулся на застывшего Рому — он смотрел на него.       —Ты как? — усталые глаза бегали по лицу, различая для себя что-то.       Он подметил, что меж бровей легла свежая морщинка, Пятифан опять на что-то злился, а еще скоро ему понадобится бритва — отросшие волосы на висках опускались понемногу вниз, похожие на жиденькие бакенбарды. Рома выглядел напряженно, как застывший перед прыжком барс, секунда и пружиной взлетит на воздух.       — Да нормально, — он тряхнул головой, сбрасывая натужность. — Мне с тобой обсудить кой-че нужно. Сегодня. Время будет?       — Конечно, — Антон опять присосался к горемычной крышке и, не получив нужное количество кофе, выругался: — Так, блять!       Крутящим рывком снял с бежевого стаканчика круглую насадку и выбросил в мусорку около туалета.       — Пошли, давай, — кивком Петров намекнул на ребят, что галдели из холла. — Точно все нормально?       — Со мной-то да, а вот ты…       Рома воровато оглянулся. Он точно знал, что камеры, развешанные по углам не работают, а из кабинетов сейчас никто не выйдет, но внутренняя тревога все же заставила его затащить Антона в туалет и только там, в полутьме умывальников, торопливо поцеловать, придерживая того за щеки.       — Ты так отчаянно целуешься, — хмыкнул Антон с улыбкой.       — Что-то не устраивает? — изогнул бровь.       Петров ничего ему не ответил на это, лишь растрепал и так лохматые волосы.       — Тебе бы подстричься. Олька хороший парикмахер. Давай к нам на выходных?       На это предложение Роме нужно было подобрать правильные слова. Он верил, что Олька хороший парикмахер, вот только взаимоотношения у них не сложились. Он извинился, все по-божески сделал, сгущенки пообещал, но девочка все-равно недолюбливала Пятифана.       И эта бессмысленная неприязнь передалась ему. За спиной Антона у них нагнетались настоящие баталии за внимание брата-парня. Хорошо, что мелкая не знала о них с Петровым. Могла начать шантажировать в противном случае.       Но оттяпать патлы-то надо… даже Тоха заметил. Блин.       Машинально Рома потянулся к волосам и пригладил их.       — Ты подумай, — они вышли из туалета. — Завтра, тогда, скажи.       — Да подумаю я, подумаю.       В холле, раскинув на подоконниках свои вещи, собирались девушки. Полина застегивала темно-синюю куртку, а Катя надевала короткое вельветовое пальто и о чем-то безуспешно спорила с Бяшей.       — Это коричневая тряпка, на! Обычная, — утверждал бурят.       — Это, — девушка показательно провела по продольным рубчикам в плотной ткани, — орельдýрс.       — Будь здорова, — пробубнил бурят, скрещивая руки.       Антон прошелся до дальнего ряда в раздевалке и снял с крючка темный бомбер, изнутри пестрящий оранжевой подкладкой.       В целом предмет одежды не был странным, но совсем не вязался с привычным внешним видом Петрова. То-ли слишком брутальный, то ли что. Возможно, проблема была именно в дурацкой подкладке. Катя все таки выдала свой комментарий:       — Что это за цвет, Антон?       Белокур обернулся на нее и растерянно захлопал глазами. Решил проигнорировать вопрос, поставил стакан на пол, рядом положил сумку и принялся надевать дутую куртку.       — Ты по цветам вообще как? — продолжала блонда. — То во всем черно-белом ходишь, то вот так, — она всплеснула рукой в его сторону.       Насколько получалось, он продолжал тактику игнорирования. Сестра говорила, что бомбер, вроде, оранжевый изнутри и, по его идее, это должно было нормально выглядеть.       Все же надо было посоветоваться с ней еще раз.       — Че ты докопалась? — недовольно перебил Рома. — Нормально он выглядит.       — Я не говорю, что не нормально! — спохватилась Катерина. — Но я какой раз вижу, что цветовая гамма в его одежде хромает!       — Да и в рисунках тоже хромает, на, — поддержал Бяша и осекся. — Ой…       — Откуда ты знаешь? — Антон вышел из за металлической изгороди и внимательно воззрился на бурята, сохраняя беспристрастность.       — Бля, короче, на... Я летом еще в зале подглядел в твой альбом. Полез с конца, а там какие-то картинки. И цвета вообще не сочетаются! Но я ниче особо не глядел, на, и это… ну… короче… Сорян, — Бяша видел, как сереет лицо Антон с каждой новой фразой, выливающейся из его рта.       Поэтому решил свой рот прикрыть. У художников, вроде, альбомы — вещь интимная.       — Не, я правда просто из любопытства, Тох. Ты отличный рисовальник, но с цветом беда-бедовая, на.       — Все, я понял тебя, Бяш. Хватит об этом. Не бери больше мои вещи, пожалуйста.       — Нахуй ты по чужим шмоткам лазаешь? — Рома злобно глядел на друга.       Игорек сегодня решил отработать норму порождаемого им раздражения на год-два вперед. Добродетель Екатерины отбила ему голову, он больше не мог нормально соображать и нес хуйню.       Опять расстраивают Антона.       — Забей хер на него, Тох. У него шило в жопе весь день свербит.       — Да ничего, он ведь прав. С цветами беда.       Белокур сохранял напускное спокойствие. Сердце зудело, как от сверла, которое вертелось и разжевывало старую рану. Незаживающий комплекс. Новые глотки кофе не спасали — от того, что он бахал третий такой стаканчик тело отяжелело, а от скачка давления подбирались панические спазмы. Он сглотнул болезненный ком.       — Увидимся вечером! — попрощался со всеми.       Как быстро холодает в последнее время. Днем еще терпимо, но только перевалит за два часа дня и все — ледниковый период. Что их ждет зимой, в таком случае, думать страшно. Антон смиренно преодолевал дорогу, оборачивался на вывески, вглядывался в дома и все больше и больше понимал — его недуг заметен.       До сегодняшнего дня не случалось ситуаций, где это могло бы вылезти. Как творцу, ему важно сохранять нормальность своих навыков. Приятно убеждать других, что твои странные решения, пусть, в картинах, это просто твои решения, а не попытки адаптироваться к личной неполноценности.       Попытки хоть как-то скрасить свою убогость. Кажется, он уже обдумывал это.       Выставленные Ромкины портреты захотелось импульсивно отозвать и вообще прикрыть всю выставку. Антон никого не удивит, даже не близко. А животные картины распроданы — он узнал об этом в банке, сверив счет. Иронично.       Хотелось ли ему объебаться? Да. Каждый день.       Ка-аждый де-ень.       Но после того самого разговора у Кабы страх взял верх над зависимостью, победил и комплексы, и загоны. Его убьют, прирежут, как бройлерного цыпленка и обжарят в панировке.       И будет у зверей уродливый, немощный наггетс Петров.       Глупость какая-то.       И все же…       Теперь, после того, как он вкусил и распробовал цвета, вновь вернуться в черно-белое хуево-кукуево — мерзко. Ему, как ногу отрезали после пробежки и сказали бежать дальше, не скучая по левой коленке.       А он скучал. Как же Антон скучал.       Окажись рядом Алиса, протяни она когтистые пальчики к нему вместе с кругленькой ириской, он бы взял. Раскатывал бы на языке, исходился бы слюной. Но Звери, как в воду канули, словно почуяли то поганое, что о них говорят. Ни Алисы, ни Совы, ни Волка Антон не встречал с того самого в "угол".       Взамен незаменимым сладостям пришло злополучное кофе, временами сигареты. Курить Антон старался в тайне ото всех, а сами цибарки доставал в ларьке, до которого добрался на пробу. Просто заходил во все подряд и спрашивал, а потом — бамс! — и повезло.       Доброй Тете Алле не было дела до возраста покупателей, она верила, что им всем за тридцать, и у них есть работа, жена и дети. Замечательная и чуткая женщина!       Антон сошел с гравия на тропу, обдумывая, как бы покурить, пока дома никого нет. Поднял от серой земли глаза и увидел, что около щербатого забора стоит паренек. Невысокий и худой, в плотной толстовке. На голове танцуют вихры, торчат в разные стороны, придавая мальчугану несуразный вид.       Он заметил Антона и повернулся на него как-то дергано. Под глазами синяки, куда пуще Петровских, губы раскусаны.       Завитки, что дикими волнами падали от макушки, оказались знакомыми.       Прищурившись, Петров неверяще склонил голову. Это же…       — Привет, Заяц, — мальчишка первым подал голос.       …Сова?       Антон нервно теребил дужку очков, подходя ближе. Вспомни лучик...       — Меня зовут Савелий, — продолжил он. — Мы не были знакомы… вот так.       — Зачем ты здесь? — сухо вымолвил Антон.       От раскаченного кофем кровотока, у него крутились кишки, заворачивались, как насаженные на включенную дрель. Глазной фокус, даже в окулярах, терялся, конопатое лицо размывалось на фоне поляны и дальних деревьев.       Сова — самый безобидный из зверей, но он все еще зверь. И где-то рядом может ходить Волк или Алиса. С конфетами. Или с пиздюлями.       Мальчишка на вопрос Антона долго не отвечал. Стоял около гнилых жердей и носился бешеным взглядом, то по траве, то по Петрову.       — Тебя, точнее… нас, — пауза, — скорее всего, убьют. Так что ты должен помочь мне!       — Что? — под ухом зашуршало, кто-то взялся мягкой лапкой за руку и пощекотал пальцы.       — Волк сходит с ума, — продолжил Савелий, прерывисто дыша. Болезненные воспоминания не давали ему покоя. — Прям, совсем сходит. Хозяин скоро умрет, и он… видимо, решил… что надо всех почикать. И нам надо самим его убить!       Слушая неразборчивую речь, Антона кольнуло скептическое сомнение.       — Ты что-то употреблял перед тем, как придти?       — НЕТ! — завопил Савелий и тут же ссутулился обратно. — Нет… я просто… боюсь.       Время поджимало, а вопросов была куча.       — Хорошо, Савелий. — Успокаивающе подняв ладони, Антон подходил к мальчишке. Ме-едленно. — Все нормально. Расскажи мне, что случилось.       Он вспомнил, как дите рыдало после заочной встречи с Лесным Хозяином. От наркотиков у него расшатались к черту нервы и Антону было по правде жаль парня. Он трясся, как маленькая собачонка после дождя.       — Родители знают? — первое, что спросил.       — Нет, — Савелий отвернулся и прижал кулаки к груди, по его щекам потекли слезы. — Нет, они уехали.       — Это хорошо, — вкрадчиво заверял белокур, притрагиваясь к чужим предплечьям. — Что сделал Волк?       — Убил меня. Но я как-то выжил, — затараторил, — потому что он ввел мне что-то, а потом я очнулся, озверел и начал бегать по дому, и потом я посмотрел на Луну, и… и… опять умер.       Как минимум — отходняк, сделал свой вердикт Антон. А, может, рыжий близок к передозу. На глаз тяжело определить. Сколько тот долбил, что дошел до такого состояния?       В нос забралась кислая отдушка пота и рвоты. Похоже, у мальчишка интоксикация. Господи…       — Сав, — большими пальца он заглаживал плотную ткань, — иди сейчас домой, ладно? Дай мне свой номер и иди домой, не надо расхаживать в таком состоянии. Тебе плохо и нужно к врачу…       — Нет! — вывернулся и отпрянул. — Не надо мне к врачу… Ты поможешь или нет?!       Антон смотрел на него прискобрно. Что-то в зверинце точно произошло. Хозяин умирает, так ведь сказал Савелий.       Что делать?       Помочь? Прогнать..?       Парень тяжело вздохнул и достал из бокового кармана сумки запрятанную пачку. Выудил из нее пару сигарет.       — На, — протянул одну мальчишке.       Савелий осторожно принял, трясущимися пальцами повертел.       — Давай покурим и успокоимся, — уверенность Антона действовала и впрямь успокаивающе. Сейчас они перекурят, и все станет хорошо.       Решится вмиг, как Савва и хотел. Он сунул сигарету в рот, сжал тонкой линией губ, ожидая огня. Из того же кармана белокур выхватил черную зажигалку, надавил на рычажок — тот щелкнул, и светящийся огонек поджег табак на кончике. Савелий неумело затянулся. Жар с болью опалил горло, пока фильтр сластил рот.       — Это какие? — он в первый раз видел.       — Вишневая чапа, — ответил Антон, поджигая свою.       Никотин быстро дал в голову неумелым курильщикам. Ноги онемели, голова надулась. Проблемы замедлились, все замедлилось на какие-то секунды, но и их хватало, чтобы не расходиться на истерику.       Савелий никогда до этого не курил, боялся опозориться перед монументальным, как скала, Антоном. Тяжки делал короткие, особо не вдыхал, но даже те неплохо сказывались на жжение в глотке.       — Волк приходил ко мне первого, — он решил таки рассказать, — избил. Всего одним ударом разодрал мне желудок, кажется. Но я как-то остался цел.       — Пиздец, что могу сказать, — Петров рассматривал чужое потерянное лицо. Савелий напоминал ему сестру в каком-то смысле, только чуть покореженней. — И теперь ты хочешь убить его, я правильно понял?       — Так, а вариантов-то нет!       — Все-все, тихо, — жестом он попросил сбавить пыл. — Что там с Хозяином?       — Умирает. Я не видел сам, мне эти, — про остальных зверей, — сказали. От этого Волка и понесло невесть куда. Хотя он говорил, что не хочет убивать детей!       Антон затянулся посильнее. Какого хера происходит? Ситуация доходила до сюрреализма, поэтому он не боялся так, как мог бы. Конечно, пока так, ведь он еще не виделся с Сергеем. И не хотел бы видеться, если честно.       Из кармана был выужен мобильник.       — Номер диктуй свой, — попросил. — Держи в курсе, что происходит. И не иди на Волка один. От него следует держаться подальше.       — Так, он сам ко мне пришел, — мальчишка скривился, будто, вот-вот заплачет. — Чтобы…, — замолчал. — Что у вас с Ромой? Только честно.       — Ничего, — отрезал. — Номер.       — Ты врешь! Я видел, как вы целовались в туал…       Договорить не дали — закрыли рот рукой, больно хлопнув по щеке. Недобитая сигарета выпала из пальцев.       — Ты еще поори давай! — сквозь зубы прошипел Антон. — Видел и видел, не надо талдычить об этом направо и налево. Особенно — Серому. Ты рассказал ему?       Рыжий отрицательно закивал. Из зеленых глаз брызнули слезы. Заметив их, Антон отдернул руку. Сожаление полоснуло его резко и сильно. Бедный мальчишка и так натерпелся.       — Извини...       Ветер задребежжал, завопил, как разъяренная сирена. Хватал волосы, пускал их в разные стороны. Савелий обнял себя за плечи и опустил голову. То ли от холода, то ли от усталости.       — Я позвоню тебе, — пообещал Антон. — Чуть позже, скорее всего, сегодня. Хорошо?       — Хорошо, — одними губами, а затем он наконец продиктовал номер.

***

      Оля светилась от счастья.       Кружок рукоделия вела замечательная женщина Инна Ивановна, по совместительству преподаватель по технологии у девочек. За одно занятие она научила их делать красивую розочку из крафтовой бумаги.       Помятый трофей, скрепленный скотчем на палочке, Оля гордо несла в руке, с особой экспрессией рассказывая, как одна из ее новых подруг прилепила себе кусок скотча на рот, а потом долго не могла снять из-за низкого болевого порока. Она задыхалась смехом, долго не могла нормально объяснить, что точно случилось, и Антона улыбала больше рассказчица, чем история.       — Я так понимаю, тебе понравилось? — подытожил он.       — О-очень! А еще меня позвали на ночевку! На следующей неделе. Можно? — она обогнала идущего рядом Антона и выпучила на него огромные, как два Южных океана, глаза. — Пожа-алуйста.       — Можно. — Он прищурился: — Будет наш с тобой секрет, — пропел.       — Наш с тобою секрет, — поддержала сестра, возвращаясь к левой руке Антона. — А у тебя как день?       — У меня ничего, контрольную, вон, пообещали. А, еще я сегодня вечером уйду.       Девочка на мгновенье поникла.       — С кем?       — С одноклассниками.       — А-а, — ответ ее более, чем устроил. — Тогда, иди, отпускаю. Я рада, что ты больше не видишься с теми людьми, — призналась она странно серьезно. — Я их побаивалась, если честно.       Брат вопросительно посмотрел на нее. Они уже почти добрались до гравийной засыпки. Под вечер погода сточилась, обросла холодом, но сбавила в воздушных порывах. Девочка поправила красный шарф, чуть подергала пальто. Только затем продолжила:       — Я хочу тебе рассказать…       Антон прикрыл на секунду веки и не торопясь разлепил — во тьме все становилось одинаково серым. Он хотел бы перебрать в памяти, как вкусно смотрелись наполненные колоритом улицы, когда у него в запасе сохранялось полкило конфет, но голова тупела от каждой попытки. Серая глазурь крыш, серые стены, серые парапеты, серые дороги.       С потерей цвета все потеряло смысл, но, кажется, для других смысл лишь начинал оформлять каемку. Вновь он отдаляется от них, при том, на первый взгляд, сближаясь.       Рома, Савелий.       Оля…       — Давай, рассказывай.       Девочка аккуратно переложила цветок в другую руку. Осторожно начала говорить:       — Летом к нам приходил мальчик, когда тебя не было дома. Ты тогда ушел, — все то веселое озорство испарилось. Она стала серьезной и грустной. — Он был в маске, вроде бы, совы и кричал, — она вздохнула, — что ты бросишь меня, что только они могу дать тебе то, чего ты хочешь. Ты правда теперь видишь цвета?       Не сумев вовремя взять себя в руки, Антон ошарашенно вылупился на сестру. Брови сами нахмурились, уголки губ потянулись вниз. Он заново открыл для себя того замученного оборванца, что стоял и плакал у него под окнами только от одного злого слова.       — Что-что он говорил? — проигнорировав вопрос, выдавил Антон.       — Что ты бросишь меня, — Оля тяжело делилась тайной, но она была уверена, что брат больше не станет видеться с лесными обитателями. Ей хотелось в это верить.       И передать часть своей веры брату. Если, конечно, ему с ними не так хорошо, как рассказывал тот пернатый. Она словно набралась уверенности, после мирных и полюбовных совместных недель. Наличие Антона дома создавало для нее настоящую идиллию.       — Оля, это… бред, забудь обо всем, что он тебе наплел. Этот мальчик, — долго думал, как бы помягче, — балабол. Почему ты сразу мне не сказала?       “Балабол” приперся к нему и искал утешения, а сам навешал какой-то херни Оле. В этом проклятом лесу вообще ВСЕ мудаки?       При первой встрече с рыжим Антон дал себе обет врезать ему или наорать.       Какого хуя, Савелий?!       — Я не знаю, — сестра смутилась, думая, что Антон злится на нее. — Прости.       — Нет, что ты! — он пришел в себя, тряхнул головой. — Я тебя не брошу, Оль, что бы не случилось. Прими это, как факт. Ладно?       — Ладно, — кроткой улыбкой девочка подвела их разговор к концу.       Звонить рыжему расхотелось в край, а потом желание вновь разрослось, только теперь не для того, чтобы помочь ему, а для того, чтобы приструнить. Поганец.       Дома Оля засуетилась, подыскала на кухне узкую хрустальную вазочку, поставила в нее свое творение. Теперь на обеденном столе, помимо пиалы с печеньем сверкал изящный бутон, собранный лично девочкой.       Чем-то походя на маму, она относилась с особым значением к вкладу в домашний уют.       Пока младшая носилась по кухне, Антон собирался на прогулку. Снял школьные брюки и накинул вместо них привычные спортивки, затянул у щиколотки петли посильнее. Вспомнив, что ему, возможно, понадобятся деньги, решил проверить внутренний карман мастерки, которую он еще с конца августа водрузил на спинку стула.       Пальцы просунулись внутрь и, недолго порыскав, обнаружили и купюры, и какой-то пакет. Антон не понял, что это, а потом его озарила догадка.       Это таблетки. Те самые, которые остались у него еще от Фили.       Он не мог поверить, что забыл о них. Когда его ломало сильнее всего, он перевернул всю комнату, несколько раз лазил под кровать. Все пересмотрел, ища конфеты. Но ничего не нашел. И сейчас, глядя на прозрачную зипку, в которой мирно полеживало несколько колес чудоковатой формы, он не знал, что чувствовать.       Первая эмоция радость, а следом вопрос, потом смятение. С одной стороны — это не то, что искал, с другой — альтернатива, но применить еще сейчас равноценно подставить себя. Ребята могут заметить.       — Так, — он вздохнул.       Не то чтобы в пакете было много, штук девять или десять. На пару вечеров где-то, не более того. Чем-то страшным свое отсутствие на сегодняшней встрече Антон не посчитал, только с Ромой поговорить не удастся.       Но это ведь не беда.       Не беда же, верно?       У них еще будет возможность, Рома-то рядом всегда, вон, и в школу раньше времени приходит, и сам что-то выяснить хочет. У них все хорошо, а вот у Антона — нет.       Ему нужно… Ему нужен отдых.       Ему надоело все это. Еще Сова-Савелий со своими перлами. Антон заслуживает внепланового выходного, разве нет?       Или пойти прямо так, сейчас же закинуться и, ни о чем не думая, отправиться гулять. Никто не заметит, они же никогда не видели подобного. Наверное.       Его крутило веретеном, нервные пальцы уже схватились за пластиковый бегунок, но Антон все сомневался. Частью головы он понимал, что это — срыв. Самый настоящий.       Этим решением он может положить конец взаимоотношениям с Олей, с Ромой. Они все будут порицать его, ненавидеть.       Они никогда его не поймут.       Всего одну.       И Антон не наврал — забросил в рот маленькую вишенку, хрустнул ею пару раз и проглотил. Сладость растянулась по языку.       Чтобы точно сдержать свое слово, парень быстро засунул пакет обратно, выскочил из своей комнаты и принялся одеваться. Схватил с собой сигареты, деньги телефон, растащил все по карманам бомбера и выскочил из дома.       — Пока, Оль! — крикнул. — Дверь закрой сама, я рано вернусь.       Девочка что-то ему ответила.       Легкие вбирали ледяной воздух размашисто, до индевелых ожогов на гортани. Антон помнил, как много под кайфом решает дыхание и он надеялся, что сможет проконтролировать свое состояние.       Весь тот негатив, злость, усталость — канули; МДМА собрал по крупицам остатки дофамина и вбросили Антону все за раз. Он смог ощутить непривычное спокойствие, над падающими листьями кленов захотелось рассмеяться, а отсутствие цвета создало еще большую комичность.       Внутри танцевали бабочки, все стало легким, приятным. Тревога отпустила, все отпустило. Антон остановился примерно на середине своего пути, шмякнулся на скамейку у ближайшего подъезда и достал темную пачку. Дома и низкий забор перед ним неестественно двигались.       Не с первого раза зажигалка поддалась, несколько безрезультатных щелчков и лишь после них — огонь, от которого задымилась сигарета. Антон сделал первый ядовитый вдох, тут же почувствовал сладость, ради которой эти сигареты и покупались за баснословные деньги.       “Чампан” не использовали кнопки, а чем-то пропитывали сам фильтр, из-за чего приторность, словно, оставалась на губах. Облизываясь, как довольный кот, Антон не сразу придал значение телефонной трели.       Звонил Рома.       — Але-оу, — потянул он, вертя в руках интересно расписанную упаковку, — кого к телефону?       — Тебя, дурень, — хмыкнул Пятифан из динамика. — Ты где щас?       — На Старой еще, около, — осмотрелся в поиске плашки с номером, — около двадцать пятого дома.       — Стой на месте, ща подойду.       Антон поперхнулся сигаретой, аж пересел, собрав вместе ноги.       — А куда, рано ж, нет?       Но телефон отозвался гудками. Рома так уверен, что его послушаются.       Ну, что ж, так Пятифанов и узнает о новой зависимости его дорогого… его дорогого. Эта мысль показалась забавной. Антон продолжал тянуть вишневую гадость, а потом за углом показалась черная толстовка и лохматая копна волос.       Вот, и Рома.       По мере приближения он выражал разные эмоции, но когда подошел совсем близко, только спросил:       — С каких пор ты куришь?       — Где-то с августа, наверное, — Антон лениво откинулся, затаскивая обратно в карман пачку.       — А че ты так?       Рома возвышался над ним, рассматривая с новым интересом, словно, заново познакомился. В последнее время он часто издавал именно такой взгляд: любопытный, шустрый и меткий. Как сорока перед новой блестяшкой, перед странным сокровищем, смысл и ценность которого понимала только сорока.       — Да не знаю, как-то само получилось, — расплывчато объяснил и улыбнулся. — Ты ведь поговорить пришел?       — Ну, вообще, да, — Рома присел рядом, достал свою похожую пачку с другой гравировкой, закурил. — Во-первых, я нормально к тебе отношусь, — повернулся к Антону. — Просто я в ахуе. Все еще в аухе с этого всего.       — С того, что тебе нравится, — Антон замедлился речь на секунду, — нравлюсь я?       — Ну, да, — согласился, а затем резко, — бля, не то! Нет, не нравишься.       Петров гортанно хрюкнул.       — Ок, — сдавленно рассмеялся и сделал еще одну затяжку.       Чужие слова его не расстроили, даже интересно, что такого еще скажут. Предложат расстаться, небось. Антон опять хрюкнул.       — Слышь, ты точно сигареты куришь? — глядя на белокура, Рому следом пробирало на смех. Он-то опасался, что Петров мог закуситься, прям, обидеться.       А он… в порядке?       — Точно, точно. — Обратился лицом к Пятифану, ехидно сощурился: — Не нравлюсь, значит?       По вздымающемуся кадыку Антон определил, что Рома в волнении сглотнул слюну.       — Бля, я просто не хочу, чтобы ты думал, что мне все-равно. Ну, то есть, — отвел глаза, — ты мне не просто “нравишься”.       Это мог бы быть такой трогательный момент признания Пятифанова в любви, который потом Антон бы лелеял долгое время. Вспоминая и умиляясь его стеснительной решимости.       Но Антон под кайфом, он пропускает мимо все важные слова и думает больше о том, как бы его не спалили. Кожа совсем по-другому чувствует одежду, по всему телу бегают мурашки, Ромкин голос слышится ему, как колыбель.       Он просто не слушает Рому.       Он пиздец, как любит его, но не слушает.       — Я тебя люблю, короче. Просто, чтобы ты знал.       — И я тебя люблю, Ромка.       Невольно Пятифан вспоминает свой сон. Почти такая же скамейка, вокруг ни души. Сверху из открытых окон доносятся неизвестные голоса, от света фонарей их укрывает старая рябина, шуршащая за спиной.       В темноте не видно, как покраснел Рома, не видно также здоровенных Антоновских зрачков. Их обоих это более, чем устраивает.       Белокур роняет сигарету и кренится к Пятифану, берет пальцами его челюсть и придвигает к себе. Целует смазано, мягко и сладко, Рома облизывает пропитанные вишней губы.       Антон неровно дышит, второй рукой лезет под олимпийку, вызывая недовольное бурчание перед носом. Его это смешит — Рома похож не на пса, а на злого лохматого щенка.       Его хочется разозлить еще больше.       И он злит — уверенно тискает языком небо, сжимает ткань и лезет все ближе. Откровенно перегибает для поцелуя на улице, под чужими окнами.       Роме требуется минута или даже две, чтобы прийти в себя от ласки и резко отодвинуть Петрова. Это буквально его сон, выкрученный до еще большей утопии.       — Тох.       Грудь вздымается, голубые глаза горят. Рука, что до этого ютилась где-то под олимпийкой опускается ниже, ее приходится ловить и оттаскивать подальше.       — Нам еще идти, — напоминает.       В спортивках теснеет. Ему самому уже тяжело думать о каких-то гулянках. Весь его мысленный поток возвращается к сидящему напротив. К его волосам, рукам, к запаху, который въедается в нос, заполняет дыхательные пути.       Рома готов задохнуться, Рома хочет этого.       Он даже забыл, что далеко не все обсудил с Петровым.       — А, может, забьем? — Антон запрокидывает голову на спинку скамейки, чуть спускается, устраиваясь поудобней. — Я б забил. Пойдем ко мне, Олька заодно подстрижет тебя, м?       Пятифан не то чтобы яростно обдумывал и взвешивал. Встреча с мелкой врединой больше не кажется ему плачевным событием.       Может, реально нахуй?       Когда у них еще будет возможность так легко остаться наедине.       — Только я не знаю, что сказать остальным, — сразу оповестил Антон. — Вообще-е без понятия, — дернул вытянутыми ногами, запрокинул одну на другую. — Ты знаешь?       — С Полей косяк выходит. Придурков-то можно и вдвоем кинуть, а вот Полину… как-то некрасиво. А хотя-я…       Он выудил из олимпийки телефон, поискал нужный номер и тыкнул по кнопке.       — Ало, Полин, есть два варианта: ты идешь седня гулять, но помогаешь мне и Бяше кое-с-чем, — последнее многозначительно выделил, — либо мы все тактично остаемся дома, а Бяшка с Катькой один на один решают свои вопросы.       — Дома! — без зазрений совести ответила Морозова.       — Окей, — по-простому пожал плечами Рома и сбросил. — Ну, как тебе? — обратился к Антону.       Тот, прикрыв рот одной рукой, а второй схватившись за живот, глухо ржал. Дергаясь от смеха, он одобрительно закивал.       Оставшись довольным такой реакцией, Пятифан набрал уже Бяше.       — Бяха, Катюху ща видел, грустная — просто пиздец. Мне кажется, короче, что ее кто-то доебал по жести. — Трубка что-то злобно ответила. — Да, вот и я о чем, давай ты, это, спасай ее. А мы, — зыркнул на Петрова, — мешать не станем. Покедова!              Антон пораженно пялился на Рому, который только что успешно наебал трех человек.       — Такими вот несложными махинациями мы сбагрили нашу гоп-компанию, — гордо заключил Рома и встал, хлопнув по коленям. — Пошли?       — Пошли, — Антон почти бодро поднялся следом.       Первые несколько метров Рома прошел со спокойной уверенностью в том, что он делает, но на конце Старой задумался чуть серьезней. Его идут стричь. К мелкой Петровой.       — Бля, слушай, может, обойдемся без парикмахерств?       Антон расслабленно передвигал ногами, все еще удивляясь, как странно интересно чувствуется ткань. Волосы подергивались от трения со спортивками и щекотали. Такой необычный эффект.       Он не припоминал, чтобы от колес с ним случалось что-то похожее. Может, атмосфера так взыграла?       — Почему? — спустя долгую минуту.       — Ну-у, я лучше потом как-нибудь…       — О-ой, ладно тебе, — Антон глубоко вздохнул, вылавливая новые тактильные особенности. — Боишься Ольку?       Собственный голос затягивался, звуки, как мягкое тесто, перекатывались и приклеивались друг к другу.       Рома глянул на полу-пьяного белокура и задался вопросом, который уже звучал до этого в голове.       Он точно трезв?       Но вслух Пятифан решил ничего не говорить, может, у Тохи просто настроение хорошее, кто ж его знает. Он сам себе приятный и до этого не отличался особо крепкой связью с реальным миром. Вспомнилось, как он рисовал его на поляне.       Тогда, они тоже, словно, на одной психоделической волне поймали друг друга и устроили позорный диалог двух стрелочников. По итогу: оба пидоры.       На кухне горел свет. Оля, по подобию розочки, что стояла перед ней, производила на свет новый цветок. По одному бумажному лепестку цепляла скотчем к длинной шпажке. Она так увлеклась, что высунула язык и смешно хмурилась, покручивая в руке недоделанное создание. Антон стукнул по стеклу пару раз, махнул рукой, когда девочка подняла к ним глаза. Сначала она улыбнулась, но, заметив за спиной брата Пятифанова, недовольно скривила губы.       Метая искры в сторону Ромы, она вышла за пределы оконной видимости.       Лязгнул замок, дверь открылась.       — Привет, Тош, — она кинулась обнимать еще не вошедшего Петрова. Пока держалась за его спину, зыркнула на Пятифана и ядовито высунула язык. — Привет, Ром-ка, — клацая каждый слог чужого имени, поздоровалась и с гостем.       — Оль, дело есть — сможешь подстричь Рому? — обратился к ней Антон, не видя, как та злобно щерится.       Но Рома-то видел.       — Конечно могу!       — Да оно и не, — Рома попятился и начал отнекиваться, но Петровы уже все решили.       — Давай, давай, не стесняйся!       Девочка схватила обоих парней и втащила в дом. Как в фильме ужасов Рома наблюдал закрывающийся выход.       Втащила, но отпустила только брата — Рому продолжала крепко держать за запястье. Скомандовала:       — Давай, разувайся и иди садись на кухню.       Рома понуро наступил кроссовком на пятку другому, стянул с себя один и, очень не торопясь, второй. Оглянулся на Антона, ища в его глазах осознания. Цирюльник отрежет ему ухо. Ухо или нос. Но Антон, уже без обуви и бомбера, поднимался к себе.       — А, ну, стоять!       Белокур с удивлением обернулся и изогнул бровь.       — Это, — пояснил Рома, — постой с нами. Пронаблюдай.       — Да ладно тебе, — Оля надулась. — Я нормально стригу.       — Верю, — без пререканий кивнул Пятифан, шмыгнув носом.       Антон понимающе (как будто, он и правда понимал) кивнул и переступил обратно те несколько ступенек, который до этого прошел. Сунул руки в карманы и перекатился на ступнях.       Внутренне он отдернул себя — как загипнотизированный ведь порывался докинуть еще колес. Хорошо, что его остановили. К чему он там позвал Рому? Стричься?       А с Пятифана уже стащили олимпийку и кинули ее на соседний стул, его самого усадили рядом. Из ванной Оля принесла несколько ножниц с разными лезвиями и… электрическую бритву. Ее обтекаемая туша с закрытым прозрачным пластиковым чехлом на лезвиях напоминала маленький комбайн. Сейчас Олька начнет елозить ею по голове и раздербанит скальп. Превратит его в выверенный разрыхреный огород.       — Ты не волнуйся, — хитро успокаивала Оля, — это, — постучала по закрытому триммеру, — только для затылка и висков. — Приблизившись, она произнесла уже тише: — Ты ведь хочешь опять свою соплежуйку?       — Это не соплежуйка, — также еле слышно ответил Рома. — Меня так стригут с детства.       — Оно и видно, — парировала девочка. — Уродец, — себе под нос, пока раскладывала инструменты в определенном порядке, — как Тоша вообще с тобой общается.       — Мелочь, говори-ка, да не заговаривайся, — прошипел Рома. — В кусты полетишь.       — А ты полетишь из жизни Антона, — она развернулась и подбоченилась. — Только тронь меня.       — Все нормально? — Антон уложился локтем на скрипучие перила, подперев рукой голову. — Чего шушукаетесь.       Одновременно ему ответили:       — Все норм, Тох.       — Ничего такого, Тош!       Антон наивно улыбнулся показному театру и отправился в ванну — умываться. Короткий коридор около кладовки шатался, парень следовал его примеру. Вещество не скоро выветрится.       Небольшими шагами он достиг прохладного помещения. Из зеркала на него все так же смотрела своя крайне уставшая, но теперь еще и криво довольная версия. Над ухом, к счастью, никто не бузил на латыни, руки покалывало. Он провел указательными пальцами по глубоким контрастным синякам.       Сколько бы не спалось — он всегда уставший. Ему постоянно хочется спать. И сейчас тоже.       Его реально мажет.       Он надеялся, что никто этого не заметит. Вообще, по-хорошему, его б никто не замечал некоторое время. Иногда так хотелось пропасть.       Исчезнуть.       Открыв кран и всполоснув руки, он умылся. Водил по лицу долго и медленно, холодная вода жгла кожу, это ощущение циклировалось и угасающим эхом отзывалось заново. Все его тело поддерживало какой-то ритм.       Странный.       Это не конфеты.       Антон обреченно выдохнул в сложенные лодочкой ладони. Набрать Савелию, забыть все проблемы и вопросы, забыть Сергея и вернуться в хозяйский дом. Объесться до полного желудка и умереть в щемящем дурмане.       Такой глупый и максималистский план.       Но ровно этого ему хотелось. Импульса, психоза и смерти.       Опять по глазам резануло бесцветным, такое случается, если на нем концентрироваться. От того, что все дергается и перемещается, от того, что стены падают на него и мягко оглаживают — цветным ничего не становится.       И Рома тоже…       …серый.       Он не такой красивый, каким мог быть. У Антона не получается справедливо оценить его прекрасной натуры. Это сжимало до боли. Рома заслуживает, чтобы его любили по-нормальному. Чтобы рисовали по-нормальному.       Что он сделает, если узнает..?       Бросит?       Он и так почти собирается, еще немного и поймет, что не его это все. А если бы Антон видел, как надо, сумел бы правильней доносить свои собственные чувства. Но Рома все еще серый.       И Антон не знает, что ему сказать, чтобы тот его не бросил.       Антон никогда не знал.       Дыхание стало прерывистым. Трип обращался против него.       В глазах защипало, слеза прокатилась до подбородку и упала на кафель раковины.       — Ты че, бляха, делаешь?! — донесся ор с кухни.       — Рома, сиди смирно!       — Хрена лысого.       — Ой! — Оля затихла и расхохоталась. — Хрен лысый теперь ты!       Стало ясно откуда сестра понабралась нецензурщины.       — Да сиди ты, я сейчас подправлю, — девочка все еще смеялась. Что-то поделала недолгое время и выдала: — Ну, вот и все! Иди смотри.       Антон вытер краем висящего на стене полотенца влагу с лица, а когда отдалил махр от себя — перед ним стоял Рома и лупился в зеркало.       Вместо лохматых паклей на его голове торчало несколько миллиметров волос.       Рому побрили.       — Парикмахер Дядя Толик! — обратился к Оле. — Я ща тебе Москву покажу, давай?       — Ты сам виноват! — девочка прискакала следом. — Я же сказала тебе не дергаться! Антон, — обернулась на брата, — ну ты-то хоть скажи ему.       Старший Петров нахмурился и оценивающе глянул на Рому, который также обратился к нему. От Антона ждали решения.       — Это, — он погладил Пятифана по голове, — не плохо смотрится. Ты теперь еще круче выглядишь, чем раньше.       — Да что ты говоришь, — недоверчиво потянул. — Звучит, как будто ты просто пытаешься меня успокоить.       — Нет, это правда, — улыбнулся. — На мой личный вкус — красиво. Но вздумай больше, — мрачнее, — орать на Олю, даже если тебе не нравится.       Девочка тут же победно ухмыльнулась и, поставив ладони перед носом, перебрала пальцами, аки буратино из советского кино.       — Что, съел? Я отлично стригу, а ты, — ткнула пальцем, — дерганый, — сказав это, она вернулась на кухню прибираться.       Парни проводили ее взглядом, и лишь, когда младшая начала шуршать веником по полу, Рома высказался:       — Слыш, я всё понимаю, младшая сестра, все дела. Я за Полю тоже всегда впрягаюсь. Но ты ее разбаловал, ахереть как. Ты слышал, как она со мной общается?       — Нет. А как она общается?       Рома молча посмотрел на Антона, принял таки, что старший братец слеп до талого по отношению к косякам сестры и поэтому решил еще поразглядывать себя самого. Покрутил головой перед отражением. Волосы ему соскрябали с идеальной точностью.       Проскользнула мысля, что Олька изначально планировала сделать именно то, что сделала. Мелкая прохиндейка.       — Круче, чем раньше, говоришь, — задумчиво повторил он чужие слова. — А по мне, так зек голимый. Тьфу.       Антон закатил глаза и присел на ванну, скрестив руки.       — Волосы не зубы — отрастут.       — Смешно слышать это от того, кто следит за стрижкой, как за жопой.       Рома отлип от зеркала и, расправив плечи, развернулся.       — Помимо соплей, у меня еще тема есть для разговора. Касается твоей встречи со зверьем.       Белокур тоже выпрямился и хмуро сощурился.       — Кого ты видел?       — А тебе зачем?       — Раз спрашиваю — значит, надо, — Рома задумался. — Ну, то есть, я не хочу посвящать тебя в эту хуйню, потому что она тебя парит. Просто расскажи мне, что тебе напиздели, а я уже дальше сам.       — Что “сам”? — продолжал Антон. — Что ты собрался делать?       — Бля-я, — запрокинул голову и тут же вернул назад. — Короче, типы какие-то левые ошиваются по городу. Мне важно знать чьи они и к кому приехали.       — Так, а как попытка верборки в секту поможет? Мне нихрена сказано не было ни о каких людях.       — А что было сказано?       Антон еще больше нахмурился. Он не помнил, что ему говорила Алиса, потому что после этого случилось дофига других, более эмоционально насыщенных, событий.       — Девушка в лисьей маске. Говорила что-то про гулянки по лесу, свободу. Про конфеты, — под конец он давил слова.       — Конкретнее можешь?       — Нет, не могу! — взъелся Петров. — Это было в начале лета, у меня знаешь, сколько всего случилось с того времени?       — Да не знаю же, емае. Ты мне особо не рассказываешь, — прозвучало немного грустно.       — Как и ты мне про ваших зверей. Хотя стоило бы еще у Кабурина.       — Да как, — Рома сжал пальцами переносицу, — как я должен был, если у тебя там чуть истерика не случилась. Я поэтому и не балаболю про них направо и налево. Чтобы не волновать лишний раз.       — Спасибо за заботу, — едко процедил Антон.       — Да пожалуйста! — вдруг взбесился Пятифан. — Ты че, думаешь, я прям хочу пиздеть про эту хуйню?! Ебаную обиженку из себя строишь по херне. Нет бы просто ответить — разнылся нахуй. Поплачь еще.       Он не хотел этого говорить. Но зачем-то сказал.       А Антон не хотел этого слышать.       — Тебя проводить? — холодно.       — Ой, вот не надо, бля, а. Так и скажи: “Рома, пиздуй отсюда лесом”, и я пойду.       Белокур поднялся с бортика и отдернул свитер.       — Рома, — внимательно вгляделся в беснующие глаза, — иди, пожалуйста, домой. Нам стоит позже вернуться к разговору.       — Хуйня.       Он вплотную придвинулся к Антону, из-за чего их разница в росте стала куда очевидней. Смотря свысока, Рома мрачно отдал приказ:       — Говори, как я сказал.       — Заставь, — в тон ему.       Из-за расширенных зрачков голубая топь казалась завораживающей. Как бездна посреди чистого родника. Или колодец, озаряемый Солнцем. Если бы еще эти глазищи не смотрели с такой неприязнью, было бы приятней.       — Тебя убить легче, чем заставить, — пасует. — У вас в семье, походу, одни бараны. Так тяжело признать неправоту?       — Неправоту в чем именно?       — В своих шизоидных заскоках, например. Выглядишь, как псих. Ты когда спал в последний раз? Может, если отоспишься и о поеботе всякой будешь меньше думать.       Из Ромы, словно, из приоткрытого люка канализации в ливень, фонтаном лилась грязь. Антон с непреодолимой чуткостью внимал каждому слову.       Его считают психом и нытиком.       Он сам себя таким считает, но так верил, что другие не замечают.       Рома в особенности.       — Ты прав, — Петров выходит в коридор и рукой указывает на выход: — Пиздуй лесом.       В лице Пятифана читалось сожаление. Легкое, почти недосягаемое, но точно читающееся, если хорошо его знать.              Не проронив ни звука, Рома вышел из ванной, потоптался немного в прихожей перед тем, как обуться. Попрощался с Олей и, сдернув с крючка олимпийку, вышел.       Он думал что-нибудь сказать Антону, но горло слиплось.       А Антон думал, как с поломанной пластинки, которую царапала игла, что и правда хочет покончить с этим. Необязательно от конфет. Просто так.