Тихий омут

В голову пришла снова она Та идея, что запряталась во мне надолго Будто что-то делаю не так Снова я кусаю свои руки до боли Он почему-то так долго спит Кричу, пусть хоть кто-то его разбудит Хватит бежать от всего и прятать то, что болит Обещал, что так больше не будет Три Дня Дождя & тринадцать карат

      Когда лестница стала такой длинной? Или это Роме просто мерещится из-за сдавливающей грудную клетку тревоги, что он куда-то опаздывает. Казалось, что он не успевает к Петрову, хотя он не то чтобы в целом кого-то ждал.       Он не звонил, не искал с Ромой встреч всю неделю после ссоры.       А еще он очень потерянно и одиноко стоял у края крыши.       Может, так на Пятифане сказывается возня в доме по причине возвращения отца.       Что-то оттуда влезло в него и не дает покоя, перекидываясь отблеском на все происходящее рядом.       Осталось совсем немного и он сможет толкнуть податливую дверь, выскочить на крышу и все узнать напрямую у Антона. Как-нибудь, да узнать.       — Рома..?       Но Петров, оказывается, и не думал никуда падать и ничего страшного с собой не сделал. Роме все же просто показалось.       Белокур возвышался около кривых железных прутьев, податливая дверь за его спиной мерно стукалась о косяк. Его фигура подобралась в размерах из-за бесформенного черного пальто.       — Привет.       Антон сделал несколько осторожных шагов, спускаясь, пока Рома продолжал стоять на месте, анализируя чужие движения. Ища в них подвох.       — Ты меня, что ли снизу увидел? — Антон недоверчиво сощурился, склонив голову.       — Да не, я из своего окна тебя спалил.       Белый поравнялся с Ромой, пробежался по нему глазами.       — Извини, что выгнал тебя, — слова, слишком твердые. Что-то было не так. — Мне не стоило, ты…       — Наговорил тебе всякого говна, — тут же подхватил Рома, предчувствуя, что Антон планирует обесценить его вклад в неурядицу. — Мне тоже, э-э… не надо было так. Прости.       — Вот, и помирились, — белый бесцветно улыбнулся, проходя на следующий ступенчатый ряд. — Мне домой пора, так что особо поговорить не получится. У тебя все хорошо?       — Ну… да. Папа, вон, приехал.       Рома последовал за белокуром, прожигая ему затылок.       — Это здорово. А откуда он?       Вот в чем проблема, Рома понял, — белый ведет себя ровно также, как летом. Такой же легкий, словно, ничего не произошло. То есть, у Пятифана, конечно, нет точных сведений, что произошло хоть что-то, но ведь белокур был еще несколько дней назад в полной прострации.       Кто-то вдохнул в него жизнь или же он придуряется.       И было подозрение, что вероятнее всего второе, ибо Рома хорошо помнил, сколько раз девчонки обсуждали поникшее настроение белокура. Допытывались у него с Бяшей не знают ли они, потому что сам Антон ничего им не рассказывает и вообще их не слушает, сидя преимущественно у себя в голове.       Рома знал, что Петров заперся в себе, но прижать и доебаться чисто ситуативно не получалось — подготовка к возвращению папы, туда же осенние сборы. Пятифанов просто был занят и на самом деле с удовольствием бы поверил, что Тоха в норме.       Но он не верил.       — Из мест не столь отдаленных, — признался Рома.       — О, — Антон смог на это только выдохнуть. — И как?       — Нормально. Бля, с тобой точно все в порядке?       Антон продолжал спускаться, не оборачиваясь. Пораскинув о чем-то, он все же ответил, когда уже переступил на лестницу следующего этажа:       — Я посидел, подумал о своем поведении и решил больше не грузиться. Можешь не переживать за меня.       — А о чем ты до этого грузился? — Рома ускорился, нагоняя Антона и почти опередил его, дабы видеть с каким лицом тот говорит.       — Да о разном. Так, тупость всякая, ну, знаешь, — он пожал плечами, — бредни шизофреника, — последнее добавил, хмыкнув.       Какая-то немного неуместная ухмылка, как показалось Роме.       — Ты же не шизофреник, — Пятифан нахмурился.       — Вроде, нет. Хотя, — он театрально задумался, придерживая рукой подбородок, — может, и да. Это важно? Тебя бы это беспокоило, окажись я психом? — уточнил Антон.       Они прошли несколько пролетов, до подъездной двери осталось пару этажей, и Рому сильнее сковало чувство, что как только они сойдут с лестницы Петров смолкнет. Словно, он лишь сейчас может поймать Антона на какой-то откровенности по непонятным ни для кого, кроме него, причинам.       — Нет, меня бы не парило, — честно признался. — Но это лечить надо, в любом случае. Так, ты болен?       — Я думаю да. На фоне ахромазии, видимо, развился какой-то психоз или что. Не знаю.       — На фоне… чего?       — Ахромазия. Разновидность дальтонизма такая. Точнее, не разновидность, а самый обычный дальтонизм. От отца передалось.       Рома удивленно остановился, схватив за предплечье Антона.       Он врет.       Не словами — тем, как их произносит. Примерно также легко и буднично бабушка, когда они с Полей были маленькими, сказала, что у нее рак. Мрачное дежавю моментально сделало вывод железобетонным — Антон выдает куда более важную проблему за обыденность, с которой, мол, ничего не поделать, следовательно, можно не делать ничего вообще.       — И как ты видишь?       Тот по инерции крутанулся в сторону Пятифана и, почесав пальцем висок, объяснил:       — Все черно-белое. Я кое-как тебя нарисовал, потому что сестра помогала, — он тихо рассмеялся.       Но разве… это смешно?       “С цветами беда”, — заиграло по-новому.       — А что за психоз?       Антон не смотрел на Рому, уводил взгляд куда-то влево, лениво перебирая пальцами закабаленной руки.       — Да мерещится иногда всякое. Может, я вообще придумываю. Говорю же, не знаю.       — Но ты как-то понял, что с тобой что-то не так, ну то есть, — Рома пытался подобрать слова, — не то, что не так.       Антон снисходительно улыбнулся. И Рома практически тактильно ощутил себя перед седой бабулей. Она не была старой, но болезнь наскоро отрубила ей последние жизненные силы. И смотрела она на своих внуков точно также — по-доброму обреченно.       Есть ли что-то смертельное в недуге Антона?       Но затем размышления двинулись в другую сторону. Бабушка ведь не сразу их посвятила, отнекивалась до самой больницы, воображала какие-то простуды и прочую несуразицу.       — Я решил тебе рассказать, чтобы ты понял: мое обычное состояние — легкая печаль. Для меня это норма, так что если ты видишь, что я как-то поник, не переживай.       — Брешешь, — холодно бросил Рома, ловя удивленное выражение в ответ. — Долго болезнь придумывал?       Натянутая улыбка в момент спала с бледного лица.       Щебетание птиц за окном обострилось. По громкому металлическому хлопку стало понятно, что кто-то зашел в подъезд. Нужно было торопиться.       — Я не, — что-то вроде шока проскользнуло в глазах, но Антон быстро принял уже знакомое безмятежное выражение. — Ай, ладно. Не верь, если не хочешь. Справки все-равно остались у родителей.       — Бля, да это бредятина, — зашипел Рома. — Нет у тебя никакого дальтонизма. Я видел твои рисунки, а еще там, на поляне. Ты САМ рисовал меня НОРМАЛЬНО. Выучил все цвета и их сочетания?       Во рту осела горечь. Наверное, такова цена хорошего вранья, подумал, Антон. Своим заявлением он хотел немного усыпить переживания Ромы, а заодно посмотреть на реакцию.       Но ему не поверили, возможно, в первый раз, когда он сказал правду.       — У меня на этот счет есть немного другие соображения, — продолжил Рома. — Так, между прочим тут подумал.       Антон осторожно взглянул на Рому, считая секунды до того, как неизвестный гость переступит черту и окажется достаточно близко. Он не знал, кто размеренно поднимается, но молил, чтобы этот человек поторопился.       Топот усилился, некто сделал еще один шаг.       — Чем это вы тут занимаетесь, молодые люди? — Сергей по-сучьи ощерился, рассматривая по очереди двух парней.       Антон встретил его нелепо-удивленно, Рома — разъяренно-ошарашенно. Наблюдая столь резкое и отличное друг от друга изменение, Сергей сдавленно хмыкнул.       — Как дела у отца, Пятифанов? — наигранно заволновался мужчина. — Дома все хорошо?       — Какое, — осекся, — тебе дело?       — Во-первых, не надо так со мной разговаривать, — он не дал едко ответить, дернув на себя Антона. — Во-вторых, у нас с данным кадром есть дела поважнее пустых разборок.       Антон на собственной коже чувствовал напряжение. Предплечье все еще намертво держал Рома, пока серый тянул его за другую руку. И, к сожалению, они не в сопливом сериале.       — Какие еще дела? — как можно спокойнее произнес Рома, сжимая чужую руку второй ладонью. — Антон домой собирался.       — Для тебя — домой, для меня — по делам, — самодовольно.       Это пиздец. Антон сейчас провалится сквозь землю, он затылком чувствовал, как закипает колпак Пятифанова, как индевеют жилистые пальцы. Обернуться на него не хватало смелости. Ему хотелось в секунду сойти с ума или стать недееспособным, лишь бы не понимать, насколько патовой стала обстановка.       Серый таки заметил его по дороге, улизнуть безнаказанным не удалось.       Лучше бы Рома донимал его вопросами, но только не это.       Очередное решение, принятое во благо всем.       — Я не хотел, чтобы ты нервничал, — мягко начал Антон. — Но у нас действительно назначена встреча. Отпусти меня.       Сергей победно оскалился, пока Рома неверяще пялился на Антона, которого просто пришлось выпустить. Пятифанов чувствовал себя в край облапошенным.       И злым.       Он вернулся глазами к серому и не спускал их, пока тот с особым интересом оглядывал Антона. Сжатые кулаки зачесались. С его положения реально вдарить по щетинистой морде и отправить мужика катиться колбаской на первый этаж. Но он держался.       Сергей и отец точно вылезли с одной улицы. Нагромождение авторитетом в них, словно, воспитывал один человек.       Антон послушно спускался за мужчиной, боясь спровоцировать ненужное касание или контакт. Как после всего этого объясниться Роме? Легче и вправду помереть.       Пятифан хмуро смотрел им вслед, пока Сергей, завернувши на следующий пролет, сказал:       — За что, кстати, Полтос отсидел тебе рассказывали? — не услышав реакции, Сергей повторил: — Нет?       Красиво не получится. Спиздил Тоху, про батю доебывает.       Парень резко сжимает стесанные перила рукой, перемахивает прыжком целый этаж и оказывается напротив мужчины, попутно отталкивая Антона, не понимающего о каком “Полтосе” речь. Белокур, как будто, пропал для двоих, растворился.       Остался просто окончательным поводом для и так назревшего конфликта.       — За все хорошее, — цедит сразу после прыжка. Закатывает сначала рукава олимпийки, затем отдергивает кожанку. — Тебя вопрос лично касается? Обсудить хочешь?       Сергей даже ухом не повел на такой бравый кульбит и уверенную позу. Обратился на готового к драке и уважительно закивал.       — Лично, Ромка, лично. Передавай ему от меня большо-ой привет, — это угроза.       Это точно угроза.       Но совершить удар не дает Антон, резко перехвативший занесенную руку. Он успевает толкнуть Рому к стене, когда тот резко вырывается, дав локтем по подбородку.       Пятифан не хотел его бить, среагировал рефлекторно.       Но и Антон хорош — куда полез?       — Он отсидел по сто одиннадцатой, — Сергей оценил сцену еще одной улыбкой. — Пойдем, Антон.       Пару секунд на то, чтобы мужчина достаточно отдалился и можно было сказать.       — Не иди с ним, — еле слышно прошипел Рома, буравя глазами кровь, собравшуюся на губах Петрова. — Антон, блять, ну его нахуй.       — Я не могу, — впервые за весь их разговор Пятифан видит в голубых глазах не пелену из радости, а такую же тревогу, как и у Ромы, когда он заметил белокура на крыше.       Антон не ждал Сергея, нет никакой встречи.       — Прости, — смотрит почти с жалостью и уходит, молясь кому-то или чему-то, чтобы сраная суббота наконец закончилась.       Стоило наступить ночи, и она обернулась бесконечной.       А Рома все стоял у стены, хмурясь. Сто одиннадцатая — нихрена не грабеж. Это нанесение тяжкого вреда здоровью. Папа кого-то избил, возможно, серого. Еще один повод уважать его, как человека, заодно объяснив, что так отталкивает Рому в образе чужого тренера.       Это передалось по наследству, видимо.       Его цель неопределенная, итоги неясные.       Сама идея на секунду кажется Роме бредовой, потому что он никогда не разрешал себе копать под Антона и узнать что-то из за кулис, позволяя тому раскрывать себя настолько, насколько тот сам желал.       Такое исследование было бы интересным, правильным, но Антон врет ему. И врал довольно часто, как показала практика. Отправил себя домой, хотя на самом деле забился в друзья к мерзавцу, о котором Рома говорил ему.       Антон намеренно создает некую видимость.       Но зачем?       Скрывают только то, чего боятся или стыдятся показать. Чего стыдится Антон?       Ответ вертится на языке, картинка, мерзкая, действительно позорная, уже складывается. И что обидно — складывается хорошо, без зазоров и неточностей.       Вот, что было на поляне, вот, почему летом Антон сиял расслабленностью, а сейчас, словно, кошкой высран.       И осознавать ТАКУЮ тайну неприятно, она не вяжется с таким нежным и тихим Антоном, которого себе придумал Рома. А если обдумать по-нормальному, то ведь вяжется.       Вяжется, блять.       Вечно, будто, пьяный, не от мира сего. Ничего не тревожило Антона, все-то Антону нравилось. И сейчас это «все» закончилось, и он ищет новые источники «всего».       Но сперва Роме нужно увидеться с отцом, в первую очередь — передать «привет» Сергея, во вторую — подтвердить и так подтвержденное.       Сука. Он же ведь верил. Даже в самые хлипкие моменты, когда практически выговаривал Антону, замолкал. Ибо такого точно не могло быть с Петровым.       Сигареты забылись дома, Рома торопился. Спешил, чтобы вытащить Антона с крыши. Боялся, что тот мог что-то сделать с собой.       А он просто гулял. Проветривался перед свиданкой.       Рома зашел в свой подъезд. Пока поднимался наверх, готовил речь для отца и не заметил, что тот стоял на этаже и курил в открытое окно, полностью проигнорировав появление нового человека рядом.       Мог ли он заметить, как его сын вбегал в здание напротив?       — Давно с барыгами шарахаешься?       Холодный ровный голос рубил слух, Рома не догнал, что ему сказали. Потребовалась секунда, и она сыграла фатально — отец понял. Понял по-своему.       Медленно развернулся на сына всем корпусом, кривя сухие губы. Его лицо после тюрьмы и так стало суровее, веки опустились на глаза, брови растрепались к вискам. Отец постарел. И от того стал еще внушительней.       И, что удивительно, — спокойней.       — Ты про кого? — Рома смотрел прямо и уверенно.       Любая промашка — папа заподозрит. И про Антона, и про то, чего никогда не было и быть не могло.       — Ты за дебила меня не держи, — речь сквозила безразличием. Обманчивым, естественно.       Чем спокойней папа говорит, тем злее он в это время. Роме бы его выдержку.       — Я пошел к другу, который в том доме живет, за домашку спросить. Какой барыга, бать?       Мужчина стрельнул по сыну прищуром, выбрасывая окурок к жестяную банку. Коротко шикнув, фильтр издох. Вместе с недоверием. В конце концов, вышел Серый с каким-то сопляком, а не с Ромой.       — Мужика там видел, седого такого, дылду? — шмыгнув, спросил отец.       — Да, на лестнице столкнулись, — признался Рома.       — Вот, он и есть, запомни. Со своими если пересечетесь, гасите нахуй гниду.       Антон все таки торчит. Вот, что беспрекословно связывает его с Сергеем.       — Он передавал тебе привет, — кисло выплюнул.       — От галимого барыги приветов не принимаю, — также кисло парировал.       — Понял. Я, это, бать, пройдусь немного. У Бяши, если что…       — У тебя дом есть ночевать. С шеи чужой матери слезать пора. Ей, думаешь, легко два таких рыла вскармливать через день?       Рома не ночевал у Бяши через день, но сопротивляться отцовским наставлениям он не стал. Бессмысленно, только хуже будет.       — Хорошо. Ночую дома.       Нет.       Папа и Сергей — разные. По понятиям, так точно.       Когда Рома вернулся на улицу, выглянул из под пятачка и заметил, что отец все также сидит у окна, теперь уже в квартире, ожидая, куда и как двинется сын. Поэтому пришлось максимально расслабленно взять курс к дому Будаева.       У Ромы не было точного сценария, по которому он планировал действовать. Он до сих пор пребывал в легком ступоре от того, что случилось.       Проходя по городу, он все думал. Что сподвигло Антона? Или он употреблял раньше?       Он знал зависимых, были среди них и те, что кто когда-то казались самыми обычными счастливыми людьми. А потом самопальные химические замесы из бензина, йода и серы забивали им вены, и они погибали за считанные месяцы, лишаясь рук и ног, покрываясь пятнами и нарывами. От этих людей несло грязью, они были прямым олицетворением падения, как социального, так и морального.       Беспринципные воры материнских денег, убийцы в самом изощренном смысле. Их нет смысла любить, они сожрут тебя, не жуя.       Потому что все их желания сводятся к одному — дозе.       Но Антон ведь не такой.       Он не может быть таким.       Рома остановился посреди тропы частного сектора, лихорадочно метаясь глазами по округе.       Чего он хочет от Антона? Чтобы тот бросил?       А Антон… послушает?       Бывших наркоманов не бывает, застряв в этой трясине один раз, ты пачкаешься навсегда. Даже если он вытащит Антона из лап Сергея, надолго ли удержит?       Отмести сомнения не выходило, чем ближе Рома был к дому на окраине, тем больше трепыхался. Вдруг, Оля ничего не знает, а тут бугай, которого она терпеть не может, приперся к ней узнавать за брата.       А родители?       Куда смотрят родители, отпуская такого, как Антон, одного в чужой город Полагаются на пожилую бабушку, которая сюсюкается только с младшей внучкой — бред. Рома досукал, что Антону нужно уехать отсюда, к своей семье и вылечиться. Он допускал что угодно, лишь бы этот наркотический психоз закончился.       А в идеале — большое недопонимание. Роме просто показалось, а серый… он просто мудак. И на самом деле никакой зависимости нет.       И Антон в этом самом идеале не наркоман.       — Антона нет дома, — крикнула Оля с кухни, смотря на Рому из окна.       — Я к тебе. Поговорить нужно.       Девочка странно на него зыркнула, строго оценивая, очевидно, на трезвость и адекватность. Она своими руками сделала все, чтобы хулиганье к ней не лезло. А оно лезет.       И от того же стало любопытно — что за тема такая разговора для них двоих, практически заклятых врагов. Грубо говоря, конечно.       — Слушай, — с порога начал Рома, когда его впустили, — ты за Антоном странностей не замечаешь?       Оля нахмурилась, прикидывая что-то.       — Если замечаешь, то как давно, — продолжил, снимая кожанку.       — Он разве не с вами гулять пошел? — саркастично спросила девочка, прижимаясь к стене.       — С нами, — скупо вздохнул. — Оль, смотри, — принялся разуваться, — я понимаю, что между нами общего мало. И вообще я тебе стрижку еще не простил, но…       Отложив кроссовки в обувницу, Рома поднялся и заглянул в детские глаза серьезно. Девочка тут же растеряла напыщенность, сложила руки за спиной.       —...с Тохой беда. А он нам, вроде как, обоим нужен живой и здоровый. Он не с теми людьми повелся, и сильно запутался. И мне нужно, чтобы ты помогла мне с его спасением.       У Оли и Антона было много общих секретов. С раннего детства они научились держать их исключительно при друг друге и никому не рассказывать. И пусть, Олю корежило от того, какой сейчас Антон. Он ее брат.       И Рома все еще чужой ей человек, которого она недолюбливает и, который причиняет Антону не меньший вред, хоть и мнит себя другом.       — Антон не принцесса, чтобы его спасать, — Оля смотрела исподлобья. — И не про каких людей я не знаю, он бы мне рассказал.       — Не важно, знаешь ты их или нет. Антон ведь изменился, я прав?       — Он изменился, как только познакомился с тобой, — холодно отрезала. — Так что “не те люди” — это ты, скорее всего.       Детская простота, но как обидно это звучало. Оля буквально обвиняет Рому в том, что Антону плохо. Но он не разделял эту ответственность.       Антон глушит наркотой боль от их ссор? Он совсем придурок в таком случае.       В наркотиках нет ничего. Они ничего не дают, только вгоняют в зависимость. Бред, блять.       — Нет, не я, — терпеливо продолжает Рома. — Просто скажи, как давно он такой?       — Как тебя встретил, я уже сказала. Он всегда такой, когда, — запнулась, — встречает Музу. У него плохой вкус.       Рома скривился.       Мелочь недобитая.       — И часто он их встречал?       — Тебе какое дело?       — Оля, пожалуйста, — почти шипит. — Я хочу помочь, понимаешь? — сел на полку шкафа, отодвигая чью-то куртку. — Помочь. Что с ним происходит? Это как-то связано с цветами?       Девочка, не скрывая удивления, свела брови.       — Он мне говорил, что дальтоник. Это правда?       — Он не мог тебе такого сказать.       — Он мне наврал?       Рома чувствовал себя идиотом, который пытается допросить ребенка. При чем, ребенка, который, блять, со всей силы опасается его.       — Он не рассказывает такое кому попало.       — Так, может я не “кто попало”? — и он начинал медленно закипать.       Девочка задумалась. Множество аргументов, которыми она планировала забросать Пятифана исчерпывались. Она перестала понимать, какую роль он играет в жизни Антона.       Брат ведь его рисовал, видимо, поделился самой большой тайной.       Но почему именно с ним?       — Чего ты от меня хочешь? — она опять пасует, осознавая невыигрышность собственной позиции.       — Чтобы ты побольше рассказала мне про брательника и разрешила дождаться его. Нам нужно поговорить.       — О чем хоть?       — О нем сáмом.       — Он что-то натворил? — она опасливо подняла глаза.       — Да, ну, не прям чтобы… Так, хреней мается. А еще грузится постоянно не понятно от чего.       — Это от Ахроматопсии, — состроила по-умному знающий вид. — И у него она полного типа, а, значит, сильно влияет на психику. Из-за того, что человек не воспринимает красочность окружающего мира, он может страдать депрессиями. Он замыкается в себе, старается никуда не выходить, становится раздражительным. При этой болезни, важно поддерживать человека и делать всё, чтобы он не чувствовал себя каким-то необычным, — заученным текстом проговорила на одном дыхании.       Будто, только и ждала, чтобы кто-то позволил ей проявить остроумие в сложной теме.       — Ты это вычитала откуда-то что-ли?       — Ну, да, из книжки, — просто согласилась Оля. — Тоша знает больше меня, но что-то я у него подсмотрела.       — Это лечится?       — Нет, — со вздохом. — Раньше он даже носил солнцезащитные очки. Зимой, может, опять начнет.       Заторчатся из-за болезни, еще и такой, кажется более резонным, чем вариант со страданиями по Роме. Он в целом не понимал, от чего мог страдать Антон. Это просто выходило за рамки понимания Пятифана, ибо сам он с “депрессиями и замыканиями в себе” не сталкивался.       Обычно ему давали пинка, и он шел делать, что от него требовалось.       Антону дать пинка?       — То есть, его нормальное состояние: легкая печаль, — подытожил Рома.       — Не нормальное это состояние, — Оля посмотрела укоризненно. — Ему нужен отдых.       — Знать бы от чего… Ладно, — резко поднялся, хлопнув себя по коленям, — я буду ждать в его комнате!       — Чего?! Нет! — Оля бросилась к лестнице и, распластав руки и ноги в стороны, преградила Роме дорогу. — Ты для этого мне зубы заговаривал?       — Не заговаривал я тебе зубы, а пытался выяснить, что с Тохой.       — Все с ним в порядке! Узнал, теперь шуруй домой.       — Ну О-оля, — взмолился Пятифан. — Ну, пусти. Я не буду ничего трогать, просто подожду его и тебе заодно глаза мозолить не буду. Честное слово.       Девочка хмыкнула.       — Предоплата сто процентов.       — Че?       — Сгущенки мне принеси.

***

      Ебучая суббота.       Ебучий зверинец.       Ебучий Волк.       Антону было тяжело дышать.       Каждый вздох сопровождался глухим хрипом, он прокусил себе язык. Скула сильно саднила, и морозный ветер ни капли не спасал от боли. В какой-то момент стало очевидно, что ему прилетит от серого, но давать заднюю было поздно — Сергей довел его до какого переулка, попутно расспрашивая о чем он говорил с дедом и как вообще у него дела.       Про Рому молчал.       И это настораживало.       Но недолго — твердый кулак, прилетевший в лицо отрезвил, вывел из головы мысли быстро и очень болезненно. Хорошо, хоть зуб не выбил. Со слов самого Сергея — удар имеет профилактический характер, и он сам лично особо на Антона не злится и не обижается.       Вообще, мужчина вел себя галантно и приветливо, шутил, пытаясь развеселить белокура. Забрал у него заячью маску, пообещав, что теперь на каждое их заседание в избе он будет лично забирать Тошу, чтобы тот не прогуливал наставляющие беседы.       нтон не мог назвать свое настроение полным отчаянием, ему действительно было смешно с того, как мир отреагировал на его мысли о смерти.       Моментально. Со вкусом.       Дома свет не горел, лишь в его комнате, кажется, работала настольная лампа. Это насторожило — если Оля до сих пор не спит, ему придется на ходу придумывать оправдание. Или уже не придумывать…       Ну, его.       Антон умоется и ляжет спать и все объяснит ей завтра.       Или уже не объяснит.       Темнота прихожей грела спокойствием, наконец-то он добрался до дома. Троекратное ура, можно больше не нервозить. Не глядя, швырнул пальто куда-то на вешалку, шатко разулся и на цыпочках протопал в ванную. Тихо щелкнул тумблер, свет озарил незажившие увечья.       Зрелище печальное — на щеке уже расходился синяк, губа лопнула глубже, так как была нечаянно поранена Пятифановым.       В принципе, промелькнуло в голове, может сойти за нечаянное падение. Роме надо будет придумать историю про какого-нибудь левого хулигана и как-то криво того описать.       Антон снял очки и засунул их в карман брюк, открыл воду и принялся намывать теплой водой лицо. И, кажется, это самое тепло, которое он ощутил за долгое время, напомнило ему, как тошно он себя в общем-то чувствует.       Вода начала мешаться со слезами. Парень не сразу заметил, как защипало нос. Вроде, и после улицы такое может быть, а, вроде, и нет. Подняв лицо к зеркалу, он все-таки понял, что плачет.       Безостановочно.       И прекратить это тихий ужас он не мог, слезы все текли и текли. Стало как-то неловко перед самим собой. До смешного.       Сквозь сопли и соленую воду, Антон принялся хмыкать с той глупости, в которую сам же себя и загнал. Как теперь бросить конфеты? Он без понятия. Как помириться с Ромой? Да хрен его знает.       А как жить-то?       Тот же ответ.       По лестнице, похоже, пробежалась Оля. Антон тут же среагировал, схватил ручку двери и попытался закрыть, но в последний момент с другой стороны также взялись и потянули на себя. Вот только Оля ТАКОЙ силой не обладала.       С неожиданности Антон отпустил рукоять, выглянул в коридор и обнаружил там Рому.       — Где ты так долго… — и замолк, осматривая Петрова.       Антону стало не по себе от пристального взгляда, он глупова-то задумался, что с его внешностью может быть не так и только когда Рома подскочил к нему, въедаясь глазами в больную щеку, понял, как оступился.       Похоже, крах наступил.       — Это он сделал? — интонация, то-ли вопросительно-угрожающая, то ли просто удивленная, сбивала с толку.       Что на это можно ответить, и так все понятно. Антон еще и зареванный — вообще полет для фантазии.       — Давай, я с этим со всем сам разберусь.       — С серым или с тем, что ты торчишь? — в лоб. — Бля, только не отнекивайся, я прошу тебя.       Он боялся поднять на Рому глаза. Вместо гнилой сатиры над самим собой пришли стыд и обида, словно, его несправедливо обозвали. Но ведь это была правда и жаль, что Рома о ней узнал.       Мочи дальше врать и оправдываться у него нет. Он не готов ни к Роме в прихожей, ни к серьезному разговору. Антон до последнего верил, что разговора никогда не случится.       Но он грянул, как гром среди не очень ясного неба.       — Нечего сказать? — подначивал Рома, придерживая понурого Антона за плечи.       В его голосе не слышалось злобы, скорее, печаль, возможно, разочарование. По крайней мере, так казалось Антону. Он уже хоронил себя вместе с отношениями, которые вот-вот закончатся.       — Нечего.