Тихий омут

Утони - я тебя спасу (Чую) Выловлю на блесну: (Запах) Лишь зайдёт крючок в десну (Крови) Станешь свой в моём лесу (Пёс) Живец ты или ловец (Реши) Умер ты или воскрес (Дыши) Человек или змея (Каин) Тебе кажется, нужен я (Хозяин) АИГЕЛ

      Неразборчивый стон вырвался из рта, когда он проснулся. Сквозь размытые черные пятна Антон понял, что сейчас либо раннее утро, либо ночь. В последние дни он совсем потерял нормальный сон.       Наощупь подобрал с подоконника телефон и очки, проверил время, как и предполагал — четыре утра. Здорово.       Изнутри его во что-то затягивало, словно, сквозняк тянул в распахнутое пустое окно. И за окном ничего не было.       Тело двигалось тяжело. Антон не хотел им двигать, он бы лежал вот так целыми днями и не шевелил даже пальцами, и умер бы от чего-нибудь. Сестра, кажется, замечала его состояние, несколько раз после ухода Ромы спрашивала, что они не поделили и о чем спорили. Плохо, что Оля видит, плохо, что переживает.       А хуже всего — что Антон ничего не может с собой сделать. Не может собраться, не думать, закинуться таблетками и повеселеть. Больше мысли к наркотикам не возвращались, нельзя сказать, что они возвращались хоть к чему-то.       Перевернувшись на бок, Антон сбросил с себя одеяло и поднялся. Из форточки лился холод, стены и пол его комнаты озябли. Как только он остался в одной футболке и шортах, его обморозило. Засовывать ноги в тапочки было невыносимо сложно, руки не слушались.       Его устраивало.       Ступая осторожно и тихо, он спустился на первый этаж, к кухне. Поставил чайник, включил комфорку и, пока вода грелась, вышел на порог. Онемевшие пальцы кое-как отодвинули щеколду, еле-еле надавили на зажигалку, и Антон закурил.       Протяжными вдохами сжигал рот и голову, но вместо успокоения его начало шатать, к языку подступила тошнота. Антон пока что не настолько глубоко приучил себя к никотину, чтобы курить натощак. Он аккуратно потер край сигареты о зажигалку, оставляя на бортике плавленный след. Оставшийся полу-окурок убрал обратно в пачку и зашел домой.       Чайник посапывал на плите почти горячий, из комнаты сестры не доносилось ни звука. Антон стал больно хорошо ориентироваться в темноте, как маленький ночной зверек юрко шатался по кухне, собирая себе кофейную гущу.       Как только чайник начал тарахтеть, он снял его. Чугун показался тяжелым и почти неуправляемым, дряблой струей Антон заполнил широкую кружку и вернул кипятильник на место. Кофе не пах, клубы пара, исходящие от напитка жгли отмороженную кожу. Стоит научиться делать холодный латте, чтобы не мучаться от ожогов.       Присев за стол, у Антона долго не выходило собраться с силами и погрузить в себя горькую чернь. Он лениво раскинулся на стуле, спинка коротко скрипнула, не готовая к резкой беспомощности сидящего. Положив руки по бокам от кружки, он перебрал пальцами.       Вроде как, он что-то забыл.       Точно.       Позвонить Савелию.       Тот ждет от него вестей, получается, дня три, сегодня же суббота. Все прошедшие будни забылись и слиплись в неопределенное нечто. В какую-то пакость. Контрольную Антон завалил, забыв все намеки на математику за девятый класс, к вступительному сочинению даже не готовился. А учителя, кажется, делали на него ставки.       В вечер, когда Рома ушел, Антон попытался доесть колеса, но это вызвало лишь параноидальный бред, все оставшиеся смешные по форме вещества были выброшены в водоворот унитаза.       А потом… что-то было. Он водил сестру в школу, забирал с кружков, взял перерыв от зала и не отвечал на вопросы подруг. Катя допытывалась о том, сколько времени он тратит на внешний вид и пообещала принудительно его переодеть, когда они придут помогать ей с чем-то. И Антон согласился с ней, не особо вникая. А с чем помочь-то?       И когда?       Невидимый кокон отделял его от остального мира. Он ничего не понимал, никого не слушал, даже если хотел. С концентрацией полная каша, рисование больше не спасало. Кажется, он достиг того самого пика, о котором говорил психолог, к которому Антон ходил. Он думал, что конец случился на крыше бараков, а нет. Хуже быть может.       Почему-то именно это запомнить удалось, а вот что он там наобещал Смирновой — нет.       На Савелия он больше не злился, в принципе сильных эмоций ни к кому не питал. Любовь к Роме стесалась, стала грубоватым воспоминанием трехдневной давности. Он когда-то его любил, сейчас — сил не было. Ни на что, в общем-то.       Со странной верой в чудо, он наклацал в телефоне номер, послушал гудки какое-то время, и ему ответили.       — Антон? — спросил Савелий. — Это… ведь ты?       — Ага, — еле слышно ответили. — Привет, чего не спишь?       — Да я вообще не сплю почти с первого числа, — грустно признался мальчишка. — А ты?       — Да я как-то тоже, — задумался, — не сплю. Как смотришь на то, чтобы увидеться сегодня, — еще помолчал, — прямо сейчас?       — А-а, — устало потянули из трубки, — нормально. А где?       — На Старой у ларька.       — Хорошо, — кажется, мальчишка замельтешил, помимо голоса послышалось шуршание, — до встречи.       Делать все-равно нечего, а тут такой стресс — психопат, бегающий по округе и еще парочка других психопатов, но особо не бегающих. Настоящее развлечение.       Антон перестал отличать сатиру от отчаянья, они смешались друг с другом, дополняли. Что-то наподобие смеющегося над собой висельника, что стоит на плахе и гогочет, глядя в петлю. А петля заносится над головой, веревка сжимает шею, уже давит на кадык.       Сейчас грузный мужик с мешком на голове стукнет по шаткой табуретке, неустойчивые ноги вывернутся и шея сломается, а сам Антон покраснеет и прекратит дышать навсегда.       Но до этого, наверное, далеко. Вспомнился вольный перевод Маршака про Джеймса Макферсона. Такой же ведь висельник.       Антон тугодумно одевался, путался в штанинах, но не падал — скорость действия слишком мала. Так, покачивался немного и вставал на две ноги. В прихожей на свитер он натянул черное пальто, недавно выуженное из шкафа. Возможно, отцовское, плечи чересчур широкие.       Колючая ткань терлась о шею, рукава доставали на кончиков пальцев, их пришлось подвернуть. Глянув в сторону Олиной комнаты, он вышел на улицу, заперев дверь.       Ночью холодно. Очень, местами — слишком. Одного воздушного всплеска достаточно чтобы не застегнутое пальто теряло все обогревательные свойства, но Антон, как специально, не просовывал пуговицы через щелевидные петлички. Ему хотелось замерзнуть, озноб, словно, единственное, что удавалось почувствовать. Холод всегда был ему близок и руки у него всегда минусовой температуры.       Он был похож на фонарные туши Спящей — черный и сгорбленный. Если б он еще обладал той же грацией, что увесистые светила.       Савелий ждал его под навесной крышей. Такой же скукоженный и мертвый. Может, именно об этой смерти твердят звери? Когда ты живой труп. Если да, то они с Саввой прекрасно вписываются.       — Привет еще раз, — лохматый мальчишка помахал ему рукой. — Ну и холодрыга!       — Есть момент. Давай лучше зайдем вон туда, — указал рукой на тупик меж домами. — Там ветра хотя бы нет.       Савва последовал за белокуром, и они остановились у самой замыкающей тупик стены. Сквозило и правда меньше.       — Давай еще раз по порядку, — с ходу начал Антон. — Что именно сейчас происходит и почему нас убьют.       Вот бы убили.       Случись сейчас конец света, Антон точно бы разлегся где-нибудь и валялся там до самого страшного суда.       — Хозяин умирает, ну, я уже говорил. И из-за этого у Волка крыша едет. Она и до этого была не то, чтобы в порядке, — горько усмехнулся, — а теперь вообще. Каюк. Ну, и его очень интересуют ваши отношения с Ромой. Из-за того, что он, типа, внук Харитона.       — А Харитон здесь при чем?       — Ты его знаешь?       — Ну да, Ромин и Полинкин дед. Все.       — Видимо, не все, — Савелий нахмурился. — У него точно какая-то связь со зверями. Ты можешь как-то узнать про это у Ромы? Просто, меня он точно пошлет.       — Вряд ли, — скривился Антон. — Не думаю, что в ближайшее время мы сможем о таком поговорить.       — Вы… поругались?       — Вроде того. А, может, вообще расстались, я не понял пока, — Антон говорил безразлично просто. — Мда уж.       — Вот, и хорошо, — подбодрился Савва.       — Че ж хорошего?       — Рома опасный. И вообще, он девчонок менял только так, значит, и с тобой долго не продержался бы. А еще он вынюхивать любит.       — Понятно, — вредоносное заключение отпечаталось в голове. — А что вынюхивает?       — Да все подряд! — кажется, наболевшая тема. — Где, кто, куда, когда. Особенно, про тех, кто ему не нравится. Как маньяк, честное слово.       Антон достал пачку.       — Будешь?       — Нет, спасибо.       — Ладно, — огонек засветился перед глазами. — Что ты хочешь сделать с Сергеем?       — Я пока не знаю. Хотя бы понять, где он и какие у него планы. И от этого думать дальше.       — То есть, — затяжка, — ты не знаешь, ни мотивов, ни что с ними делать. Тогда, для чего паника?       — Меня чуть не убили! — обиженно взвизгнул Савва. — И ты следующий, он же тебя ненавидит.       — Мне почему-то кажется наоборот. Если бы ненавидел, я б давно по шапке получил. Но ты прав, вероятно, я после тебя.       Савелий разглядывал Антона и не понимал, что так отличает его от того, кого он когда-то знал. Его спокойствие, что до этого казалось силой, ныне походило на что-то около смертное. Как будто, Антон здесь, но и не здесь.       Как Хозяин. И жив, и мертв.       Ни жив, ни мертв, точнее.       — Сегодня вечером давай сходим в дом, — предложил Антон. — Посмотрим хоть что там, как. Может, Алиса в курсе, что с серым или че ему надо. Он же живой человек, более-менее. Может, недопонял чего.       — С кем?! С этим?! Ты себя слышишь!       — Тихо, — отрезал Антон и замолк, затягиваясь. Медленно выдохнул пар, продолжил: — И вообще, ты не хочешь рассказать, что делал у моего дома? Сестре моей херни наговорил зачем? Не ставь себя выше Волка, ты такой же, а, может, и хуже. Как минимум, из-за того, что у Волка хотя бы мозги есть, и он понимает, на кого надо, а на кого не надо гнать, — монотонная речь резала не только уши, но и душу.       Савва не такой же! Это бред. Бред и неправда.       — Я думал…       — Индюк тоже думал, да в суп попал. Знакомо?       Мальчишка насупился и отвел глаза. Хрен с ним, Антон прав. Они все там психи, но ведь и сам Петров…       — Так, и ты не лучше! — выпалил он. — Ты хоть кому-то еще не врал?       — Я соврал каждому, — неизменно монотонно ответили. — Вот, мы и решили: все ебанутые. Дальше что? Ну, что? А ничего, но если ты не двинулся совсем, и Волк правда думает нас убить, надо как-то сделать, чтоб не убил. Или убил, но быстро. Стоит просто рассказать все Харитону.       — Нет, — Савва мотнул головой, — мы не должны никому ничего рассказывать! Мне надо забрать оттуда Алису!       Антон еще затянулся, теряя смысловую связь. Ну, окей, Савелию нужна Алиса. Ради бога.       — Вот, пойдем сегодня и заберешь свою рыжую подружку.       Растерявшийся Савва стих. Он не находил в выбранной стратегии толк. Сова, возможно, нашел бы, но самому мальчику страшно от возможной встречи со своим мучителем.       А предложить-то нечего. Они не знают, какие цели у Волка и только лишь от ревности он копает под Пятифанова. А Алиса… она же может быть в курсе?       — Ладно, — все таки согласился. — Сегодня идем в хозяйский дом.       — Вот, и отлично. Позвони мне.       На этом Антон отправился к себе. После одной сигареты, а за тем второй захотелось вернуться в кровать.       Страха или сомнений он не испытывал. Свое отбоялся.       Отнюдь, Антон не заснул. Укутался в пуховое одеяло и лежал так часов до восьми.       Обдумывал предстоящий поход и смиренно принял все, что могло поджидать. Его может убить и Алиса. Даже предательство Савелия показалось ему реальной, но не устрашающей перспективой.       В какой-то момент он стал напевать то самое стихотворение, о котором уже вспоминал.       — Прости, мой край, весь мир прощай, — хриплые слова звучали совсем не так гордо-грозно, как, по идее, ее исполнял автор. — Меня поймали в сеть. Но жалок тот, кто смерти ждет, не смея умереть.       Текст стал для него очень понятным, захотелось создать нечто подобное перед тем, как заступить на вражескую территорию и кануть в бездну. Антон не разбойник и не грозный воин, чтобы бравировать или вставать в позу.       Но он понимал, куда идет.       — Так весело, отчаянно шел к виселице он…       Если он позвонит Роме, тот ему ответит?       Скорее всего, ответит, а еще заподозрит что-то. Уж если Антон действительно решился умирать, нужно как-то потише это сделать. Пролетела мысль, что Оля с мамой расстроятся, но следом впечаталась следующая — они не будут страдать также, как если он останется жив.       Антон понятия не имел, какое отношение мама имеет к зверинцу, могут ли они сделать ей что-то, но складывалось такое чувство, что если сына снесет с условной стратегической доски, маме хуже точно не станет.       Погибель его не пугала, даже когда он уносился от нее с Совой. Наверное.

***

      Время медленно текло, через окна светило Солнце. Листья деревьев посветлели — пожелтели, как сказала Оля. Они с сестрой отзавтракали, немного поболтали о планах на ближайшую неделю. Антон посоветовал ей созвониться с мамой, а еще предложил взять какие-то из его красок.       — Ты уверен? Они же дорогущие, и ты их сам покупал…       — Ну, да.       Они сидели в комнате сестры, по телевизору шипели новости.       — Я все-равно плохо с ними обращаюсь. Можешь забрать, если тебе нужно. Или использовать для поделок. Тот же акрил хорошо подойдет.       — А я могу взять их на занятия в школу? — всполошенно спросила Оля.       — Да, они, считай, уже твои, делай, что хочешь.       — Спасибо!       Девочка весело вскочила и убежала в соседнюю спальню, пока брат вслушивался в новостную сводку. Курс доллара немного подорожал, в Нигеррии активно умирали от холеры, а еще близилось тысячелетие Ярославля. Какая длинная жизнь, подумал Антон, аж тыщу лет город простоял. И, наверное, простоит еще столько же.       После обеда Оля убежала к стационарному телефону — звонила подруге. Из комнаты Антон слышал, как девочка нелепо шутила, упоминала какого-то мальчика из старшего класса, а еще уверенно заявила, что хотела бы заняться спортом.       — Мой брат, вообще-то, спортсмен, — деловита рассказывала она. — Я тоже хочу!       Как много она переняла от него. Как много он, наверное, для нее значил. И сама Оля дороже ему всего на свете. Антон вспомнил, как она расплакалась за него в первый день после выгона из художественной школы. Спрашивала почему он ничего не говорит ей, заливаясь слезами, почему не ревет сам. Только после этого он смог выпустить наружу истерику.       Прямые вопросы о его состоянии пугали Антона действенностью.       Привычные “Как дела?” или “Все хорошо?” — это не вопросы, скорее, вежливость. А вот “Ты точно в порядке?” или “Почему ты молчишь, если тебе плохо?” — артиллерия потяжелее. От такой ловушки не отмахнуться.       Большая удача, что Оля не задает их сейчас. Антон чувствует себя точно также, как в тот день, когда они вдвоем рыдали над его личным горем. Возможно, тогда он в некотором смысле умер.       Очень многое в жизни, к слову, подвязано на смерти. Все желания, цели вертятся вокруг страха. Для многих художников, писателей и просто творческих единиц — смерть, как предмет мысли, становится одним из главных мотивов.       А что после?       Ничего.       И “ничего” убаюкивало. Кромешное, полое. Холодное ничего.       По такой логике Антон сдох, но почему-то дышит. Лучше спросить, для чего он это делает.       Сестра закончила болтать и вернулась к себе, разбираться с красками. Зашумели коробки, тюбики глухо попадали на ковер. Антон вдруг вспомнил, что так и не заделал брешь в сестринском окне.       — Оль! — окликнул он, вставая со стула. — Я совсем забыл.       — Что такое? — девочка оторвалась от цветных надписей.       — Твое окно, там же осталась щель.       — А-а! Я ее давно ватой заткнула. Не переживай за меня, я со всем могу справиться и сама, — донеслось из комнаты.       Антон облегченно вздохнул.       — Это хорошо.       И вновь уселся на стул, прикрыв дверь.       Есть что-то умиротворяющее в этой субботе. Она рано началась и неизвестно когда закончится.       Примерно после ужина. Тогда-то и дошло, что суббота конечна, а Савелий уже в пути. Чтобы не волновать сестру птичьей мордой, Антон наперед оделся и вышел навстречу мальчишке. Оле сказал, что гуляет все с теми-же одноклассниками.       Обходить пришлось через Старую, рискуя встретиться с знакомыми лицами. Натянув повыше пальто, Антон обманчиво полагал, что это поможет. Перейдя вдоль нескольких домов, завернул к гаражам, а оттуда, по заиндевелым тропам, что через подошву мяли стопы, добрался до полу-голого леса.       Черные стволы утопали в жухлой траве, от мятых полу-голых кустов и деревьев веяло тоской. Никакой золотой осени, про которые Антон читал в книгах. Ветер мрачно свистел, нагонял корням дрожи, земля зачерствела, все цветы давно увяли.       Лес стал скромным и тусклым напоминанием о теплой летней мягкости.       На звонок мальчишка ответил нескоро. Антон уже думал, что тот не возьмет, решил, мол, не идти и просто бросить в игнорирование, но спустя почти минуту шепелявых гудков, нервное дыхание все же послышалось.       — Ты где?       — Из дома вот выхожу, — Савелий чем-то попутно занимался, иногда кряхтел.       — Я буду ждать на Крайной, — оглянулся, — около большого дома. Такого, э-э, с длинными окнами.       — Хорошо.       Савва, видимо, понял, либо сделал вид. Свое объяснение доступным Антон не счел.       Рассмотрев чуть лучше домину, у которой он остановился, заметил, что помимо длинных окон есть еще несколько интересных особенностей. Само жилище выстроилось из крупного неровного камня, крыша падала сизой черепицей, а под одним из ее скатов мостился вытянутый в две стороны сарай, похожий по форме на девяностоградусный угол. Из-за того, что этот самый сарай возведен был из тонкого сруба и явно позже самого дома, он смотрелся неказисто и не к месту, но при том, словно младший брат, являлся неотъемлемой часть жилища — подпирал скошенную стену.       Если она завалится сильнее — придавит весь деревянный подбор. Но тот держался молодцом, пусть, и не впечатлял размерами.       Из тонких окон, как из щелей с крысами, плевалась чернота. Как и все дома на Крайной — не ясно живет ли там кто-то или место покинуто с незапамятных времен.       Антону стало любопытно, или же не ему, что-то потащило его дальше, поглядеть, что с другой стороны. Он прошел несколько шагов, наблюдая, как смена ракурса открывала новые черты мрачного, недостроенного замка. К входу вела широкая лестница, а около нее, прикрытая навесом из тех же валунов, стояла машина.       Довольно узнаваемая седьмая “БМВ”.       Машина Сергея.       Он в этом доме. Либо живет, либо находится в данный момент. Или же, в худшем случае, все сразу.       Антон растерянно отступил от неогороженного участка. Будто, это могло помочь ему скрыться. Он выдохнул и быстрыми шагами отошел к другой избе, а потом к следующей. Чтобы его точно не заметили, если захотят.       Сергей приходится ему соседом. Между Петровским домом и Крайной есть определенное расстояние, но оно не играет роли — они живут на одной улице, между ними нет ни магазинов, ни школ. Только одна проселочная дорога и лес, вот все, что отдаляет Антона от мужчины, встречи с которым он бы, откровенно говоря, не хотел.       Сосед.       Совсем рядом.       Антон нахмурился и прикрыл глаза. Утром было безразлично, было все-равно, но из него высосало безучастность. Он бы умер, правда, но точно — не от рук Сергея, только не рядом с этим человеком.       Сергей пугал больше дохлого полу-трупа Хозяина. Его влияние крайне ощутимо, не ограничено одними экзистенциальными вопросами и страхом смерти. Он опасный для костей и мышц, для целостности конечностей. Он жестокий.       И смертью от него веет не фактической, не самим моментом, от него исходит мучениями, которые будут предшествовать, если Антон сделает что-то не так.       Скольких погубил зверинец и сколько из этих жертв на руках седовласого мужчины? Сколько ужасов он наделал?       Умереть хотелось быстро и без сожалений.       Не корчась от боли.       Не так, как “умер” Савелий.       О, вот же он.       Совиная маска, как влитая, корчила равнодушие. Птахе пришлось пожертвовать соблюдением традиций — вместо белого безразмерного мешка натянул дутый пуховик.       — Идем? — приглушенно отчеканил мальчишка, поглядывая за спину Антона.       Тот кивнул, не оборачиваясь, и поплелся за Совой.       Они шли в тишине, такой же неприветливой, как и окружение. Два мелких сосунка, придуриваясь героями какого-то фильма, идут в разгоряченное жерло, убежденные, что вулкан давно спит, а если и нет — им суждено выжить.       Антон не верил в происходящее, не верил никому из зверей. Не верил и сам себе — связь с верной обстановкой дел уронилась и упала в бездонную пропасть.       Проплешины в памяти только усугубляли эффект. Антон озирался по сторонам и не узнавал ничего и никого. Ни деревьев, ни кустов, ни того, в какую сторону они двинулись после того, как сошли с дороги.       Он только четко запомнил, где обитает Сергей — первый дом после собственного на улице Крайной, под номером, получается, тринадцатым или пятнадцатым.       В неприятной аналитике Антон не заметил, как цель была достигнута. “Носорог” хрипел дымоходом, из “носа” ввысь тяжело тянулись смольные волдыри, они поднимались к небу и лопались, растворяясь в воздухе. Ни на кухне, ни в горнице свет не горел.       — Возможно, они спят, — предположил Сова. — Будь потише.       — Спят и топят? — недоверчиво шикнул Антон. — Как-то рискованно. Даже для них.       Сова бесшумно подбежал к двери и также, наученный опытом, открыл ее.       — Еще и дверь открыта, — подметил белокур.       Деревянные коридоры маяли духотой, из кухни им в лица ударил пар. Антон зашел за мальчишкой, оставив дверь нараспашку. Ему тут-же захотелось стянуть с себя пальто, но он все не решался.       От огня в камине древесина, словно, потела, почти таяла. Блики на выпуклых досках переливались, как на стекле, окна покрылись мокрым налетом, стекающий конденсат рисовал на них узоры. Дом пыхтел, наливался жаром.       Пока Сова осматривался, Антон завернул в галерею и, заметив лучи на полу, осторожно высунулся в проходную. Из открытого входа во вторую после хозяйской комнаты, он увидел сидящую к нему спиной Алису.       Над чем-то склонившись, она перебирала это в руках, рядом, на тумбочке лежал зубастый кусок. Часть ее маски.       Все-таки ему не показалось тогда. Действительно свой механизм.       Осторожной поступью он приблизился, опасаясь спугнуть. Он как знал, что сейчас девушку беспокоить не стоит, как и не стоит смотреть на то, чем она занимается. Но пытливость держала ноги прикованными к полу.       Послышалось несколько стуков ногтем о пластмасс, затем она плавно закатила левый рукав выше локтя. И первое, на что Антон обратил внимание — шрамы. Точнее, сама кожа, что до этого была плотно закрыта тканью туники.       Рябящая пятнами, где-то неровная, где-то — глянцево гладкая, вьющаяся нездоровым рельефом. Перетянутая, будто, рубцы на ней всасывали в себя ближнюю эпидерму.       Несколько раз согнув уродливую руку, девушка прощупала вену, затем подвела к сгибу локтя шприц, что сжимала до этого. Похоже, об него она стукала ногтями. Игла вошла профессионально легко, не даром она проделывала подобное с Хозяином.       Цилиндр, заполненный бледной жидкостью до крайней градуировочной линии, сдавил поршень. Нечто вливалось внутрь искореженного тела.       Введя препарат, Алиса вытащила иглу и несколько раз тряхнула предплечьем, разгоняя кровоток. Через секунду она дернулась и сквозь зубы зашипела. Худая спина согнулась, саму девушку затрясло.       Антон поторопился к ней, подумав, что той плохо. Под ногами затрещала доска.       Алиса молниеносно обернулась на него.       Нижняя часть лица, что до этого скрывала маска теперь открылась — такая же омерзительная. Вместо губ ошметки, вместо четких контуров, которые так уверенно вырисовывал в своем фантазийном представлении Антон, — плашмя насажденные друг на друга куски. Стянутые, неестественные.       Некрасивые.       — Извини, Алис, — он попятился назад.       Через дыры в оставшейся маске метали искры яркие глаза. Сочась яркими слезами (вряд ли ими, слезы не светятся) радужки глядели с ненавистью. Антон понял, что она ненавидит его.       Точно презирает.       — Изв…, — хотел повторить, но девушка не дала, резко захлопнув дверь.       Антон застыл, как вкопанный, не зная, как ему реагировать. Он придирчиво отдернул себя за первые мысли, которые посетили его при таком виде девушки. Она ничего не может поделать с тем, как выглядит, а он моментально окрестил ее уродкой.       Это не по-человечески.       И жалеть ее, как будто, не стоило — та всегда вела себя, как личность независимая и сильная. Не нуждающаяся в жалости.       — Кто дверью хлопнул? — дернувшись, Петров расползнал Совиный голос.       — Не знаю, — буркнул Антон, кривя губы.       Мальчишка принял такой ответ и подлетел к двери, которую только что захлопнула Алиса. Не думая, он постучался костяшкой пальца и отошел.       — Слушай, я думаю, она… не выйдет, — кривясь, прошептал белокур.       — Что? Почему?       Нарочитость исчезла, сейчас Сова как никогда походил на Савелия — ссутуленный и растерявшийся. Разительное отличие выражалось в позе не такой открытой и уверенной, как по дороге.       — Алис, выйди, пожалуйста, это мы, — никакой реакции. — Алиса? Она там вообще, ты не видел? — повернулся к Антону.       — Вроде, там.       Внезапно отворилась другая комната — хозяйская. Из нее вышел Медведь в полосатой пижаме, лениво потирающий грудь. Злобная вариация плюшевого медвежонка с маньячей улыбкой на все лицо.       Также, как молчал только что проснувшийся, молчали и те, кто его разбудили. Лапища перестала шкрябать смуглую кожу и указала на Антона толстым пальцем, вторая ладонь поднялась и поманила парня ближе.       — Что? Подойти? — прошептал Антон, словно, только что понял, какой Миша все таки жуткий.       Тот кивнул ему несколько раз.       — Но зачем?       — Иди, — сдавленно посоветовал Сова. — Иди, если он зовет.       — Но…       — Антон, не спорь с ним, — шикнул мальчишка и сжал кулаки. — Я пока достучусь до сестры. То есть Алисы.       Для Петрвова чуть было не стало главным удивлением, кем Савелию приходится рыжая плутовка. К сожалению стало другое — Миша рывком схватил его и втащил в спальню.       Темно и сухо, морить от жара пока перестало, но дышать все еще тяжело. Медведь толкнул его дальше, к пустой койке, а сам куда-то вышел, закрыв выход.       Антон оглянулся, привыкая к темноте, различил подле кровати широкий грубый ковер с подставкой, что ли, для ног. Подушка и простынь продавились точно под стать тому, кто чаще всего валяется на них.       Но где Хозяин? Зачем Антона закрыли здесь?       Что происходит?       Сердце, отвыкшее за столь долгое время, затряслось. Зубы сжались сами собой и скрипели от напряжения. Из духоты его бросило в холод, давление тут же подскочило.       Копошась, он снял пальто, а сам упал около койки, на коврик, запóлзлал пустыми глазами по полу, видел, как со лба стекают капли и исчезают в темных кругах.       Антон откинул голову на кровать и зажмурился. Что-то в этой комнате не так, как угарным газом наполнили. Запах гнили улавливался тончайше, несло, похоже, потом и мочей. Застоявшейся, впитавшейся в простыни. Он с омерзением отнял щеку от кровати и встретился с Хозяином взглядом.       Тот сидел на инвалидном кресле, внимательно оглядывая парня. Сухие дряблые руки держали лампаду, от чего черты его стали острее.       И…       …яснее.       Деда нельзя назвать дохликом, который вот-вот, да помрет.       — Страх представляет смерть крайним злом, от которого можно спастись только бегством, — вопреки всему, Хозяин разговаривал понятно и размеренно: — С другой же стороны, чувство собственного достоинства представляет позор этого бегства, как зло худшее, чем смерть. Две эти страсти действуют на волю различно, беспрерывно вступая в противодействие с собой. Они порабощают душу и делают ее несчастной.       Антон молча слушал, разбирая глазами, кто перед ним сейчас. Тот ли это человек?       — Несчастье порождает страдание. Гоббс считал смерть мучительную высшим злом, но также был убежден, что смерть, при сильнейшем страдании, может стать и благом. Люблю такие дилеммы. А как к смерти относишься ты, Антон?       Внезапно подошел Миша, удерживая в лапище табурет. Он стукнул деревянными ножками о пол рядом с Антоном и похлопал ладонью по сиденью. Сам плюхнулся на коврик, подтолкнув парня подняться. Белокур послушно встал и приземлился на предложенное место.       — Нет постыдного в том, чтобы чего-то не знать, — продолжил Хозяин. — Там, где начинается твоя смерть, ты заканчиваешься. С такой точки зрения смерти для тебя не существует. А думать о том, чего не существует, более того, боятся несуществующего — значит, жить в мире фантазий, где ты бессмертен и у тебя бесчисленно много времени для подобных утех.       Глаза забегали по ссушеному лицу, по оттопыренным морщинам, торчащим костям. Как оно двигается, как говорит?       О чем спрашивает?       — Ты торопишь жизнь, Антон, а зря. Она и так короткая. Из нас двоих к кончине ближе я, но мертвым выгляжу отнюдь не до твоей степени. Неужели, долгая разлука с нами так по тебе ударила, — хрипло рассмеялся. — Ты хочешь уйти, я прав?       Антон громко, слишком для полной тишины, что повисла, сглотнул.       — Понимаешь, — дед вздохнул, — я никого не держу здесь силой. И не хочу, чтобы ты был убежден в моей враждебности. Я за все хорошее и против всего плохого. Но так ведь тоже нельзя, ты пришел в мой дом, объел моих детей, а потом пропал. Что мне думать?       — Простите, — пролепетал Антон.       Чем он мыслил, когда предложил Савелию припереться сюда.       — Ты можешь уйти, — вдруг смягчился дед, не меняясь в лице, — но целым — только, если Волчонок рассудит это справедливым и правильным. Он ведь лесной санитар. И он чтет свою роль не хуже, чем я чту свою. Так что, — опять хмыкнул, — убедишь Волчонка, я держать не стану. Вон, Харитон же убедил, даже после всего, что наделал.       Антона убьют, если он уйдет. Точно.       — Харитон… был с вами? — ошарашенно спросил он.       Ему следует как-то съехать с этой темы о собственной пропаже.       — Да. Более того, считался у нас не последним человеком. Воспитывал наших ребят, как родных детей. Прискорбно, что рождение собственных породило в нем сомнения. Семья творит с нами страшные вещи, но она же не дает нам рассыпаться в прах. Еще одна интересная дилемма, не находишь?       — Да… очень, — Антон постарался улыбнуться. Вышло жалко.       — У тебя, Антон, тоже есть своя роль, — огонек в лампадке опасно прыснул, — Она небольшая, но важная. И даже после моей смерти, эта роль останется для тебя ключевой.       Белокур задумчиво нахмурился. Он ничего такого не делал, только нахлебничеством занимался.       — О чем вы?       — Ты сам все поймешь. Надеюсь, нескоро. Но давай не будем копошить далекое прошлое и вернемся в настоящее. Ты хочешь оставить зверинец? Скажи правду, пока мы еще можем обсудить все напрямую.       — Я не знаю, чего хочу, — неожиданно для себя разоткровенничался Антон. — Мне казалось…       — Повторяю свой вопрос, — перебил Хозяин, — ты боишься смерти?       — Да не знаю я, — он провел пальцами по мокрому лбу. — Не знаю. Меня же убьют, да?       — Ну, почему же сразу убьют. Волчонок куда милосерднее, чем тебе кажется. Иногда я не понимаю его в этом мальчишеском желании сохранить людей, которые, как мне кажется, давно должны быть под землей. Вот, скажи-ка мне, человек, что размозжил из ружья лицо неокрепшему ребенку, обозвав того слабоумным уродом, стоит жить?       Антон не смог ответить. Ничего не шло в голову, в целом казалось, что этот разговор имеет для собеседников разный смысл. И он опасался, что его ответ на что-то повлияет. На кого-то.       — Вот, и я считаю, что нет. Но Харитон живет себе. Лишь потому, что Волк к нему привязан. Справедливо ли это? Не думаю. Но я слишком слаб, что тогда, что сейчас. А Волчонок чересчур своенравен. Я верю, что ты окажешься покладистей. Поэтому прошу тебя, Антон, не делай глупостей. Не отказывайся от тех, кто примет тебя любым со всеми изъянами. Мы тебя, — Хозяин вздохнул, но не смог удержать дыхание и закашлялся.       Тявкающий хрип вырвался из беззубого рта, глаза вытаращились. Миша встал с лежбища и подошел к деду, запрокинул ему голову двумя руками. Однако Хозяин продолжал дохать.       Одежда липкостью приставала к телу. Антону захотелось снять ее, раздеться до гола и выскочить на улицу. Дом превращался в баню, в хозяйскую спальню из открытого прохода лезла духотень.       Тяжело и душно, ему надо на воздух.       И, глядя на тщетно успокаивающего Хозяина Медведя, Антону идея показалась хорошей, даже правильной.       Он осторожно поднялся и юркнул в парадную. Подумав, выдал:       — До свидания, Хозяин.       Какую глупость сказал, но слова вылетели, и дед на них отреагировал прерывающимся смехом, схожим с предсмертными воплями. Не хватало еще смотреть на то, как умирает старик.       В проходной он столкнулся с Алисой. Она ничего не сказала ему, лишь сунула в руки какой-то сверток и поспешила к брюзжащему слюнями смертнику. В попыхах белокур сунул вытянутый кулек в карман джинс, проходя по коридору, кутался в пальто.       Оказывается, Сова все это время закрывал камин и чистил дымоход — светлый пуховик измарался сажей, как и сам мальчишка. Антон никак не прокомментировал его состояние, просто вышел к черту из избы.       — Стой! — воскликнул Сова.       Антон уже стоял за дверью, хватая холодный воздух, теперь не жгуче холодный, а спасительно бодрящий.       — Забери ее уже, — белокур посмотрел на руку, что протягивала ему Заячью маску.       Выбор.       Неизвестная роль. Непонятная ситуация.       Ради себя. В первую очередь ради себя и своей жизни, которая, как оказалась, не так уж и бессмысленна, он примет именно такое решение.       Антон выхватил мишуру, не прощаясь, скрылся за сухими пиками когда-то пышущего ядом борщевика.       Пока шел, сунул маску под пальто, торопливо застегнул пуговицы. Непослушные руки роняли акриловые диски, но Антон терпеливо повторял, пока по самую шею не замуровал себя в черный драп.

***

      Также, как Старая обрастала пристройками, Крайная набирала траура. Проходя мимо дома Сергея, Антон не мог оторвать от страшного силуэта взгляд, преодолевая эту часть пути практически бегом.       Сейчас он взбирался наверх, но не по водостоку — железо бы намертво приклеило распаренные руки, а по лестнице, к которой он пробрался через открытую дверь подъезда. Вход к крыше также никто не запирал, поэтому Антон смог протиснуться через прутья, якобы, ограды и толчком выйти на битумную площадку.       Когда-то здесь же к нему пристала Алиса, ровно после этой встречи все и пошло под откос.       Он решился придти сюда во многом потому, что ему нужно подумать.       Ему необходимо приручить Сергея, иначе живым от зверей он уже не уйдет. Но Сергей — не идиот.       И что ему делать?       Антон поймал виском ветер и оперся на перила.       Вдох.       Выдох.       В доме напротив, на самом верхнем этаже тем временем горел свет. В квартире кто-то шумел, практически кричал. Билась посуда, грохались тосты. Кто-то что-то праздовал. В одном из окон шумной хаты показался Рома.       Он упал на подоконник локтями, мастерски быстро выуживая из пачки сигурету. Закурив, он вгляделся вдаль.       И увидел Антона, что стоял напротив. Между панельками разрыв в целую дорогу, но Рома не сомневался, что это именно Антон. Ему потребуется около двух-трех минут, чтобы оказаться рядом с белым.