Провал

***

СССР, территория Предприятия 3826, комплекс «Вавилов» 7 июня 1955 года, 15:35

      Академик Сеченов идёт по коридору комплекса «Вавилов» Предприятия 3826, его шаги громко отдаются во все стороны. Он снисходительно и с нескрываемым скептицизмом слушает доклад одного из подчинённых, после чего лениво махнул рукой Штокхаузену. Немец кратко кивнул, холодно глядя на плохого исполнителя. На Предприятии 3826 нельзя работать не в полную силу или вечно допускать ошибки. Это знает каждый и все невольно шарахаются, завидев Дмитрия Сергеевича. Его любят, но никто не хочет попасть под горячую руку.       Михаэль опасливо спрашивает, что делать дальше, после чего получает папку бумаг и гордо уходит прочь, окидывая взглядом полным презрения всех остальных. Кто-то перешёптывается: Михаэль Штокхаузен — настоящий доберман Сеченова, который загрызёт любого, кто подойдёт ближе дозволенного.       Дмитрий идёт теперь один, в тени тюремного сектора, ну, он это так негласно называл, маска самоуверенности спала. Он с болью вводит код, после чего переговаривает с главой охраны, а затем уже проходит в камеру. Учёный старается выглядеть как можно беспристрастно, но глаза не могут скрыть безграничную боль. Заключённый поворачивается к нему нехотя, закинув нога на ногу. Петров широко зевает и разводит руками в немом вопросе: «И что же вы пришли, товарищ Сеченов?» Компьютер, за которым тот обычно работает, сейчас выключен. Видимо сегодня Виктор ещё не приступал к своим задачам. Академик мог бы его осудить, но он скорее придёт к Молотову с любой повинной, чем скажет что-то Петрову. Программист продолжает смотреть тусклым и немного уставшим взглядом. Он не знает, что камеры сейчас выключены: Сеченов лично это сделал. Разговор предстоял не из лёгких. — Тебя переводят в другое место, в дальнюю часть Предприятия 3826, полковник Кузнецов не даёт мне выбора. Я ничего не могу сделать, — А ты запускаешь Коллектив, — хрипло отозвался Виктор, встав наконец со своего места, тюремный комбинезон ему не к лицу. — Да, — глухо и безжизненно раздаётся в ответ, Сеченова начинает подташнивать. — Ты запустишь Коллектив 2.0, а меня не будет… — Петров задумчиво почесал подбородок, глядя прямо в глаза учёного. — И никто не сможет спасти тебя от чудовищной ошибки.       У Дмитрия нет сил пререкаться, нет сил спорить, просто нет сил. Виктор не может понять, что для Сеченова запуск Коллектива без него невозможен… Академику больно каждую секунду, он ощущает все эти всеобщие празднества на улицах как веселье на похоронах. Для него больше нет радости от этого события, без Петрова не осталось. Сеченову всё равно на правила: он резко обнимает Виктора, сжимая так сильно, будто только так тот сможет остаться. Программист, не выдерживая, тоже прижимает того и старается не выдать всю палитру чувств. Дмитрий уже не плачет так сильно как в прошлый раз, но предательские слёзы всё-таки текут по лицу. У Петрова глаза тоже на мокром месте, хотя он и скрывает это. Программист резко сглатывает, причём так, что горло начинает неприятно тянуть и побаливать. Быть с Сеченовым иначе никогда и нельзя было… Он отдирает от себя Дмитрия, который не готов выпустить ткань дурацкого комбинезона из рук. Непонимающе академик смотрит на заключённого, который издаёт странный всхлип смешанный с рыком.       Петров, не церемонясь, тянет Дмитрия к себе вплотную, немного порвав чужой воротник. Виктор целует того на прощание грубо, больно, кусая со всей силой и желая заполнить собой всё, не давай ни вздохнуть ни выдохнуть. А потом, сжалившись, уже мягко, когда чувствует, как учёный продолжает к нему прижиматься лишь сильнее и сам тянется за грубой лаской, хотя, Виктор прекрасно знает, тот терпеть не может такого обращения с собой…       Оба понимают, что это последние разы, поэтому не тратят время на споры или придирки. Как есть — так и хорошо. Сеченов обхватывает чужое лицо и смотрит как будто прямо в душу. Петрову становится дурно от этого взгляда и действия. Однако он прижимается лишь сильнее, с горьким удовольствием отмечая, что нижняя губа у Дмитрия всё-таки обильно кровит. Программист приближается и мягко лижет место своего беспредела, как кот. Учёный лишь шумно выдыхает и зарывается пальцами в складках тюремного комбинезона любовника. — Я люблю тебя, Виктор, — шепчет Сеченов, в голосе слышна странная мольба. — Я знаю, Дмитрий Сергеевич, — Виктор перешёл на официальный тон, понимая, что пора возводить границы. — Я тебя люблю — глухо повторяет, Дмитрий утыкается лицом в грудь программиста. — А я вас, Дмитрий Сергеевич, но нам надо отпустить друг друга, — Петров закусывает изнутри щёку, хочется целовать Дмитрия до смерти. — Я причиняю вам лишь боль. — Лучше ты и боль, чем пустота без тебя, — Сеченов поднимает взгляд. — Дмитрий Сергеевич, я сломаю вам жизнь, — Виктор качает головой, сдерживая свои желания.       Молчат. Каждый воспринял эту фразу по-своему. Петров с болью смотрит на задумчивого учёного, кинуться того сейчас целовать — будет преступлением. А если отбросить этот порыв — это просто бесчеловечно.       Программист срывается и покрывает лицо академика миллионом поцелуев, нежно поглаживая везде, куда мог дотянуться. Про себя отмечая и запоминая каждое ответное действие любовника. Каждый поцелуй Сеченова обжигал, возможно, потому что Виктор понимал, что любой из них может оказаться последним. Их могут прервать. Учёный может решить уйти. И тогда всё. Только вот ничего из этого не происходило. Дмитрий, наоборот, покидать программиста не собирался. Наверное, он предпочёл бы вместе с тем сгнить в камере, чем что-либо другое. Только вот это глупо и неразумно. К тому же, кто же позволит глупость академику Сеченову? Никто.       Программист наконец находит в себе силы и отрывается от учёного, тот и сам всё понял. Дмитрий делает небольшой шаг назад, чтобы расстояние между ними хотя бы напоминал приличное, хотя это бесполезно… Сеченов держит Виктора за руку, молча и беспощадно. Петров, чувствуя, что разрывает себе сердце, тихо попросил: «Дима, отпусти меня, я прошу тебя, уходи. Если ты не уйдёшь сейчас — я не смогу тебя отпустить уже никогда. Я сотворю новую непоправимую глупость, если ты задержишься на подольше». Он умолял, просто молил того об этой услуге.       Учёный тяжело сглотнул и наконец направился к выходу, отпуская руку Петрова. Только по ощущениям он отпустил не её, а самого Виктора, отпустил в свободное падение. Дмитрий понимал, что сегодня он снова не уснёт. В последние месяца он мало спал: бессонница. Предпочитал сидеть в куче бумаг или в лаборатории. Сеченов ставил теперь эксперименты всех видов, часто он стал приходить в перчатках. Руки были в рубцах и ожогах. Штокхаузен постоянно что-то лепетал и носился за аптечкой, хотя это не было нужно. Сеченов и так всё обработал. Ему было так спокойнее, это может иногда и опасно, но от ожога никто ещё не умирал. Виктор заметил это на чужих руках, но ничего не сказал. Он знал, что если Сеченов хочет ставить опыты так, то его никто не переубедит.       Дмитрий Сергеевич останавливается у двери, которую услужливо сразу открывают. Учёный чего-то ждёт и смотрит на Виктора, который горько усмехается. Как много они ещё не успели… К сожалению, не всем положен счастливый конец, хотя Петров поставил именно на него. Ставка проиграла. Ещё и этот чудовищный Коллектив 2.0. Слишком много всего. Программист широко улыбается, приободряя как Дмитрия, так и самого себя. — Всё закончится также, как и началось, запомни это, Дима, — шёпотом произносит Петров и странно вздёргивает брови, после чего отворачивается.       Сеченов стоит пару секунд, ожидая объяснения. Так и не услышав ничего больше в ответ, он наконец выходит из камеры к охранникам и ему кажется в эту секунду, что он становится кем-то другим. Вновь надевает маску и оставляет часть себя в камере. Дмитрий Сергеевич уходит быстро: больше незачем оставаться. Академик почти сразу сталкивается со Штокхаузеном в коридоре, тот что-то говорит про звонок Молотова. Учёный хмурится и отправляется разбираться с новой проблемой, совершенно не в состоянии забыть о Петрове.       Виктор облегчённо выдохнул, когда Дмитрий всё-таки ушёл: он был на грани. Глупость — это, конечно, хорошо, но он предпочтёт отказаться. Программист печально покачал головой и направился с компьютеру: если бы Сеченов был в состоянии понять ужас Коллектива 2.0. Петров любил учёного, но как уже им обоим стало ясно — их любовь является сплошным пороком. Борьба ради одной и той же безпросветной перспективы — не радовала, но это и не значило, что Виктор не хотел постараться.       Он усмехнулся про себя: «Может, Дима, совсем скоро мы окажемся на совершенно других позициях и уже не я буду зависеть от тебя и твоих подачек, а ты». Сеченова определённо надо спасти, впрочем, как и остальных. Петров что-то ввёл и ехидно растянул губы в кривой ухмылке: — Здравствуйте, товарищ Ромашков, надеюсь, вы помните наш план?

***

СССР, территория Предприятия 3826, кабинет Сеченова 9 июня 1955 года, раннее утро

      Дмитрий невольно окинул взглядом Близняшек: он так ничего и не мог пока что сделать. Екатерину Нечаеву вернуть не выходило, хотя он и постарался сохранить хоть что-то, что от неё оставалось. Академик работал над этим вопросом тоже, только вот тут было тяжелее. Полимеры не могли дать всё и он это прекрасно понимал. Зато наука может. Поэтому он не прекращал попыток.       Может также было и с Виктором? Повторять попытку снова и снова. Возможно любовь, как вечный двигатель, не давала остановиться. Сеченов поморщился: больше он программиста не увидит и надо это понять. Надо смириться. Только это было тяжело. Потому что для его сердца Виктор Петров никуда не делся и душа ныла каждый день. Особенно удручала перспектива возвращаться в пустую квартиру, казалось, что он столкнулся с невосполнимой потерей. Это была одна из причин, почему учёный предпочитал ночевать на работе. Иногда во время дремоты, казалось, что Виктор зашёл в кабинет, поцеловал его в макушку, взял необходимые бумаги и вышел. Часто возникало наваждение: сейчас Петров зайдёт, чтобы сказать, что пора отдохнуть и домой. Но ничего больше не было. Виктора не было.       Однако мрачные размышления были прерваны. Неожиданно в кабинет влетел Штокхаузен: волосы у него стояли дыбом. Немец подлетел к столу, вываливая несколько бумаг и в ужасе начиная тараторить: — Дмитрий Сергеевич, по всему Предприятию 3826 возникают сбои! В нескольких комплексах сразу был включен экстренный протокол и роботы напали на людей. Поступают тысячи сообщений и перспектива пока что ужасает.       Сеченов в ужасе подскочил: мало того что это просто невообразимые человеческие потери, так это ещё и угроза запуска Коллектива 2.0. Как только Молотов и комиссия узнают об этом — ему конец. Повезёт, если не посадят сразу. А ведь запуск буквально через несколько дней. Михаэль ответил, прежде чем он смог спросить: «Как же такое вообще могло произойти?» — Предатель Петров сбежал и именно он с сообщниками устроили это, причём каждый в своей части, — немец поджал губы, посматривая на академика, который побледнел.       Дмитрий только кивнул и попросил Штокхаузена позвать полковника Кузнецова, чтобы поручить тому кое-что. Михаэль попытался предложить учёному помощь, но тот лишь покачал головой. Тут уже ничем не поможешь. Вот значит как. Прощальный дебют Виктора? Хотя стоило ожидать, что тот не сможет смириться со своей участью. «Это представление лично для меня, кровавое и беспощадное», — подумал с болью Сеченов, как бы изучая поверхность стола.       Повезло, что Кузнецов пришёл быстро — ему Сеченов поручил разобраться с предателями в «Раменках» и других нескольких частях, выдав лучшее оборудование и лечебный блок. Он знал, что есть шанс, что он отправляет ещё одного человека на смерть. И ведь учёный не может сам себя оправдать. Не может оправдать все эти смерти. Ему он кстати так и не сказал, что главный виновник — Петров. Дмитрий смутно понимал, как поступит с каждым пойманным предателем Кузнецов — застрелит на место. Оно и ясно, но Сеченов хотел всё ещё каким-то образом уберечь Виктора. Поговорить? Как глупо. Неужели непонятно, что это конец? Это провал. Всё действительно заканчивается так, как и начиналось. Петров ведь ему это говорил. Действительно… Сбой как при их первой встрече, только теперь это сбой ознаменовавший последнюю. И только этот сбой полон жертв и напрасно пролитой крови. «Витя, что же ты наделал», — Сеченов с трудом сглатывает.       После того, как полковник ушёл, Дмитрий Сергеевич с тяжестью во всём теле поднял трубку, попросил о соединении с доверенным лицом по личным поручениям, он знал, что этому человеку он может поручить поймать и доставить Петрова живым. Когда раздался характерный гудок, Сеченов хрипло сказал, стараясь звучать как можно спокойнее: — П-3, сынок, ты мне нужен. Срочно!