Опять

Приглушённые голоса из гостиной слышно уже с порога, и Аль-Хайтам, и без того уставший после долгого рабочего дня, раздражается ещё больше. Он скидывает — спинывает сердито в угол, не глядя, — дорогие ботинки и шумно выдыхает сквозь зубы, тщетно пытаясь успокоиться: в соседнем углу так же неаккуратно свалены в кучу модные ботиночки Кавеха и хорошо знакомая, увы, пара высоких дизайнерских сапог с блестящими заклёпками, а на вешалке бесформенным мешком висит такой же знакомый синий меховой полушубок, а это значит только одно — опять. Опять Кавех напился. И опять притащил к ним домой своего дружка, с которым стал совсем уже неразлучным с тех пор, как они переехали из Сумеру в Мондштадт, такого же беспробудного пьяницу, как и он сам в последнее время, ну что за чёрт. Хайтам вздыхает, мысленно считая до десяти, и всё же ставит ботинки на полку уже аккуратно. Вешает на плечики, поправляя и разглаживая, тёмное пальто и снимает шарф. Голоса в гостиной затихают на мгновение — неужели ещё не настолько напились, что даже услышали, как он открыл дверь? — но вскоре опять вскипают разговором, и Аль-Хайтам чувствует, как его самообладание раскалывается мало помалу на мелкие кусочки, как витражное окно, пустившее трещину. Господи. Блять. Опять всё то же самое. В который раз уже и сколько можно-то?! Аль-Хайтаму безумно хочется и плюнуть на это всё, всё бросить и уйти самому в отместку напиться где-нибудь в баре поблизости, мелочно и по-детски как-то, и одновременно с тем влететь к этим двоим в гостиную с криками и руганью, выставить Кэйю за порог — раз и навсегда желательно, — а Кавеху устроить очередной разнос так, чтоб желание таскать своих пьяных дружков в их дом отпало на веки вечные, как и желание напиваться самому, и он уже непростительно близок ко второму варианту, когда на телефон приходит уведомление о срочном рабочем мейле, и Хайтам так и застывает на пороге, ни туда ни сюда, утыкаясь в экран и уходя в себя и работу. Настолько, что когда вопрос оказывается решён, он не сразу понимает, почему всё ещё стоит посреди коридора, а потом его слух цепляется за приглушённый разговор Кавеха с Кэйей из гостиной и… — Кай, прошу тебя, ну не надо так, — голос Кавеха тихий, очень грустный и с той самой отчётливо звучащей заботой, с которой раньше Кави напоминал ему самому поужинать и отвлечься от работы, поглощающей с головой. А ещё он звучит очень трезвым — без вальяжных кокетливых интонаций, которые обычно то и дело проскальзывают в разговоре, стоит Кавеху сделать хоть глоток, — и Хайтам впервые за последние полгода их натянутых отношений и вечных ссор вдруг осознаёт, что голос Кави уже давно так не звучит, а он, оказывается, и не замечал. Он бывает грустным, бывает злым и уставшим, бывает даже нежным, как в самые первые годы их замужества, но вот пьяное кокетство… Стоя на пороге с телефоном в руках и вслушиваясь в звуки из гостиной, он вдруг задумывается — действительно ли все эти полгода он слышал эти его пьяные интонации почти каждый день, или просто настолько ушёл в рутину и привык к ним, что даже не обратил внимания. — От этого хуже только тебе, Кай, — говорит тем временем Кавех. Хайтам слышит тихий вздох, скрип ткани дивана, а после звук, который сначала заставляет всё внутри скрутиться в узел, подскочив комом к горлу, а потом тихо заглянуть всё же в комнату через порог. Всхлип. Тихий. Отчаянный. На дрожащем, сорванном вздохе. Так плачут люди, которые даже не в шаге от края, а буквально балансируют над пропастью на самых пятках. Так плакал Кавех когда-то давно: после смерти отца и переезда мамы в Фонтейн, после того, как проект, который должен был принести ему деньги и славу, принёс только долги, после первой их неудачной попытки забеременеть, закончившейся выкидышем… Хайтам старается не дышать, разглядывая омег из-за косяка двери — то, что он сейчас видит и слышит, кажется ему абсолютно непредназначенным для него. Тем, что он не должен был узнать. Или наоборот? Ему повезло, что дверь в комнату выходит на диван со спины, а на стене впереди уже год как нет — по настоянию Кавеха, — дурацких зеркальных панелей, только плазма на стойке, и ему не видно лиц Кавеха и Кэйи, рыдающего у него на груди, только их спины, а им в мутном отражении на фоне поставленного на паузу сериала не видно его. — Я зна-наю. З-наю, — слышит он голос Кэйи, звучащий тоже больше несчастным, чем нетрезвым, хотя от продолжающейся, видимо, уже долгое время истерики у него заплетается язык и слова получаются икающие и рваные, с вдохом на каждом слоге. — Знаю, но уже н-не могу так. Он посадил меня дома, заставил уйти из полиции, а когда я нашёл себе отдушину в дизайне, постоянно придирается, что бы я ни сделал, и попрекает тем, что я занимаюсь какой-то ерундой вместо быта и не уделяю ему время, хотя сам же и торчит на своей винокурне, чтоб она сгорела. Я, честно, думал, что он просто беспокоится, что хочет детей, поэтому убрал с опасной работы, но он о детях не заикается даже и меня игнорирует, стоит только спросить, и сам после секса сверлит таким взглядом жутким, пока я противозачаточные не выпью, что у меня руки дрожат каждый раз, хорошо хоть, что секс у нас теперь дай бог в полгода… Кэйя вздыхает шумно, запрокидывает голову, будто со всех сил сдерживает слёзы, и тут же роняет лицо в ладони со всхлипом, сгибаясь так низко и резко, что Хайтам даже издали видит, как под натянувшейся рубашкой отчётливо выступают острые лопатки и позвонки. Видит бледную ладонь Кавеха, успокаивающе поглаживающую по этой спине. — Я устал, Кави, — шепчет Кэйя, отчётливо громко в неожиданно давящей тишине. — Так устал от всего. От Дилюка, от себя, от этой жизни. Мне кажется, я даже пить и ругаться устал, ведь какой в этом смысл? Он всё равно не замечает… Кричит на меня каждый раз, но ведь не потому, что беспокоится — я, видите ли, своими выходками позорю его семью и компанию, когда попадаю в новости. Мне кажется, даже когда я умру, он будет волноваться, не причинит ли это ущерба «Рассвету». Ладонь Кавеха на сгорбленной спине вздрагивает, рефлекторно сжимается в кулак. — Ты же не… — испуганно говорит он свистящим полушёпотом, — ты не начал вдруг опять? Хайтам не видит, но чувствует, догадывается по дрожащему голосу, каким взглядом Кавех сейчас заглядывает Кэйе в глаза. — Кай! — говорит он громче и строже. — Кай, не начал же?! Кэйя качает головой и, кажется, становится ещё ниже, даже меньше, чем сейчас, сильнее ссутулившись на краю дивана. — Немножко только, — отвечает тихо, так, что Хайтаму приходится прислушиваться изо всех сил. — Совсем чуть-чуть. Не так, как в прошлые разы, не вдоль даже. И от того, каким тоном и как обыденно это было сказано, у Хайтама по спине проскальзывает холодок. «Не вдоль даже». Не вдоль, мать твою!.. Хайтам не видит со своего места, как выглядит и что делает Кавех, но судя по суетливым движениям и торопливому вздоху облегчения — проверяет запястья друга, — и его поражает внезапная догадка: что было раньше? Что такого было там, на запястьях у Кэйи «в прошлые разы», если Кавеху приносит облегчение это страшное «не вдоль». Черт возьми, до какого же пиздеца довёл Рагнвиндр своего мужа? Эта последняя мысль вспыхивает в голове почти что неоном, да так там и остаётся — зудит, ноет и не даёт покоя ни секунды, пока Хайтам наблюдает за тем, как Кави заботливо баюкает Кэйю в своих объятиях, потому что он вдруг остро осознаёт — Кэйя говорил о своём муже, а звучало будто бы о нём самом. Аль-Хайтам не дурак и не слепой, разве что иногда, когда дело касается чувств и отношений, но что он умеет, так это осознавать свои ошибки. И в этот раз он ошибся по-крупному. Каждое слово, сказанное Альберихом, звучало так, будто бы Хайтам в зеркало смотрелся. Не обращает внимания. Придирается. Ограничивает круг общения. Игнорирует чувства. Закатывает скандалы. За самого себя вдруг становится мерзко — раньше ведь не был таким. Раньше в рот заглядывал, обнимал постоянно, дарил безделушки. Раньше Кавех у него с рук не слезал, а на его шее никогда не отцветали следы его поцелуев. И куда всё делось? Растворилось в постоянной усталости, семейной рутине и сосредоточенности на работе? В какой момент лишние нули на счету компании и собственный комфорт стали ему дороже улыбки Кавеха? — Знаешь, я иногда думаю, — говорит из комнаты Кэйя, носом уткнувшись Кавеху куда-то в шею, — зачем я ему вообще нужен? Зачем замуж взял, если он, кажется, меня уже совсем не любит? И почему не прогонит, раз я так мешаю? Зачем мучить меня так, а, Кави? Из гостиной отчётливо тянет тоской — горьким запахом вышедших из-под контроля омежьих феромонов грусти: густым и пробирающим до костей холодом туманного цветка от Кэйи и тонким, сладковато-приторным запахом гниющих цветов скорби от Кавеха. От этого Аль-Хайтаму самому будто бы физически больно, до слёз, до тёмной обморочной пелены перед глазами, а потом слова Кавеха его буквально в гроб кладут. — Не у того спрашиваешь, Кай, — вздыхает он с такой дрожью в голосе, что сам Хайтам, кажется, перестаёт дышать. — Мой муж перед собой видит только бумажки и свои дурацкие книги по лингвистике. Меня он замечает только тогда, когда нужно отругать за то, что я недосолил рагу или рубашки ему не погладил. Он не видит, что я эту его поганую квартиру каждый день до блеска натираю, зато оставленный один раз в раковине половник заканчивается у него скандалом. И напоминанием в тысячный раз, наверное, что квартира эта его и на его деньги купленная, как будто бы я не работаю совсем. От того, как внезапно вместе с осознанием на него ледяным душем обрушивается неприятная правда, становится тошно. А потом Кэйя добивает — меткой фразой как кирпичом по голове припечатывает и захлопывает сверху крышкой гроба: — И от этих придурков уйти не можем, потому что любим всё ещё, и из жизни тоже, — говорит он с горьким смешком. — Я — потому что трус до конца идти, а ты из-за ребёнка. — И добавляет тут же, Хайтаму даже времени на осознание не дав: — Ты так ему и не сказал? Кавех вздыхает. — Да я раз десять пытался. И намекал, и открыто уже. Он то ли дурак совсем, то ли ждёт, что я отчаюсь и сделаю аборт. — Не сделаешь, — ровно говорит Кэйя, и Кавех кивает. — Не сделаю. — В голосе его звучат подступающие слёзы, а запах становится резче, с винными нотками чуть забродивших фруктов харра. — Да и поздно уже. — Сколько? — спрашивает Кэйя. — Почти шестнадцать. Его гон с моей течкой тогда удачно совпал, только Хайтам даже не помнит ничего, наверное… Хайтам и правда не помнит — у него эти периоды и так обычно проходят тяжело, а тут, видимо, наложилась рабочая усталость, так, что он толком даже не уверен, что в его памяти этот день около шестнадцати недель назад чем-то отличается от череды обычных будней: он ведь тогда, скорее всего как и обычно встал утром, возможно, даже не заметив следы прошедшей ночи на Кави и не обратив внимания на его усилившийся запах. На душе от этой мысли гадко тяжелеет. — Попробуешь ещё? — спрашивает Кэйя. В его голосе уже меньше печали и больше участия. Хайтаму даже слышится смешок. — А смысл? — Кави пожимает плечами. Его голос тоже звучит веселее, как будто это не они с Кэйей только что плакались друг другу в жилетку, но всё ещё как-то печально. — Меня первые недели полоскало так, что я помереть был готов, а он сказал, что нужно просто меньше пить, дурак. Кэйя фыркает. — Еблан, — исправляет он, и Хайтам в целом с этим согласен, наверное, впервые с тех пор, как они с Рагнвиндрами познакомились семьями. — И что? Скажешь, когда живот уже на нос полезет? Или ждёшь, что он всё-таки догадается? Теперь уже фыркает Кавех. — Ну знаешь, а может и жду, — голос его теперь уже совсем почти звучит как обычно, почти весело, почти так же смешливо, как в далёкие студенческие годы, когда Кавех солнышком ярким и своим смехом, звонким, как водопады в лесу Авидья, добавлял унылой академической жизни Хайтама ярких красок. — Может и жду, не может же быть, что он такой умный, но при том такой дурак непроходимый, что даже к двадцатой неделе не заметит. Специально даже футболки поменьше ради этого найду, чтоб каждый сантиметр подчёркивало. — И тогда он скажет, — смеётся Кэйя, — что тебе нужно есть поменьше пудинга и записаться в спортзал, потому что ты окончательно разжирел от постоянного сидения дома. И, блять, это звучит, как что-то настолько похожее на Хайтама, что ответный смешок Кавеха уже не журчит водопадом, а так, слабенько, будто бы кран на кухне забыли закрыть. — И то верно, — вздыхает Кави и, чуть помолчав, осторожно за ладонь, стараясь не касаться запястья, тянет Кэйю с дивана. — Пойдём что ли. Нужно безобразие это твоё обработать, чтоб не воспалилось не дай бог. Я как раз аптечку обновил, вот пригодится…

***

Хайтам чудом, наверное, успевает обратно в коридор отскочить, с гулко бьющимся под самым горлом сердцем вжаться спиной в стенку у вешалки, как невероятно близкий к провалу шпион, когда две пары ног устало шаркают тапочками по паркету мимо двери в сторону ванной — опять повезло, боже, что в своё время тот же Кавех настоял поставить ещё одну дверь, чтоб из комнаты к санузлу было поближе. — Ляжешь потом со мной, — слышит он уже чуть приглушённый голос Альбериха, опять грустный, опять усталый, как из последних сил. — Не хочу домой. — Хорошо. — Хайтам не видит, но чувствует мягкую улыбку в голосе Кави, и воображение — вернее, наличествующие его зачатки, — тут же рисует его лицо, лучащееся заботой, будто бы тёплым светом изнутри, и вообще всего Кавеха — его руки, тонкие пальцы осторожно касающиеся смуглых запястий Альбериха, то как он осуждающе, но мягко при этом качает головой, как поддерживает за плечи и наверняка говорит в процессе что-то ласковое и успокаивающее, нежное и тихое, так, что даже при открытой настежь двери и отсутствии включённой воды в ванной, Хайтам никак не может его расслышать из своего убежища под вешалкой. — …р-шо… о-…вую… -дём …об… Хайтаму… -шать, — из всего сказанного Кавехом он выхватывает только своё имя и что-то про гостевую спальню, кажется, а потом в ванной и почти сразу же в гостиной гаснет свет — две пары ног в тапочках шлёпают мимо дивана молча, молча же хлопают дверью с той стороны. Хайтам остаётся в тишине и темноте квартиры, наедине с грызущим чувством вины и болью под грудиной. Невыносимо хочется курить — Хайтам смотрит на свои руки, когда глаза потихоньку привыкают к полумраку, и видит, как сильно они дрожат, хотя едва ли ощущает это физически, в отличие от сжавшегося в нервной судороге горла, не позволяющего сделать хотя бы вдох, не прилагая усилий, и его помаленьку накрывает тихая паника откуда-то из прошлого, родом из детства, когда после смерти родителей прилагая усилия приходилось делать всё — просыпаться утром, открывать глаза, напрягать будто бы каменные мышцы, чтобы заставить непослушное тело следовать ежедневной рутине, умываться, есть, пить и дышать — каждую секунду, каждое мгновение день за днём будто бы сквозь густое желе, забивающееся в глотку, ноздри и уши, пробираться вперёд, просто чтобы жить как все. Тогда из поглощающей с головой апатии и депрессии его вытащила бабушка, спустя годы, уже во времена учёбы в Академии, когда после её смерти с ним случился похожий эпизод, — уже Кавех, ворвавшийся в эту его ежедневную борьбу с самим собой вихрем, осветивший окутавший его мрак своим солнечным «я», растворивший удушливую вязкость одним своим присутствием, как свежий тёплый ветерок рассеивает противный утренний туман, а сейчас… Сейчас Хайтам окончательно остаётся наедине с собой и своими демонами, потому что Кавех, его солнечный мальчик, далеко — фактически, на расстоянии одной комнаты и пары разделяющих их дверей и стен, но морально — дальше, чем когда-либо у них случалось, и Хайтам понимает, что один только он в этом и виноват. В том, что его некому спасать сейчас, потому что его спаситель сам нуждается в спасении. Потому что своим безразличием он и его, яркого и живого, за недолгие пару лет почти успешно потушил до едва тлеющих угольков. Аль-Хайтам вздыхает, трёт дрожащей рукой подозрительно влажные глаза и щёки. Он не знает, что чувствует сейчас Кавех — при всём желании его эмпатии никогда не хватало, чтоб в полной мере понять чувства других, — но почему-то сейчас липкое предчувствие чего-то нехорошего окутывает его страхом. Аль-Хайтам не уверен, но что-то подсказывает ему, что Кавех сейчас чувствует что-то похожее на эту душащую безнадёжность, в которой он сам провёл детство и часть юности, и от этого хочется ударить себя по лицу. Но он только вздыхает и сильнее сжимает всё ещё дрожащие руки в кулаки. Задерживает дыхание и делает первый шаг в темноту.

***

К двери гостевой комнаты он подходит почти что на цыпочках, боясь разрушить наступившую в доме тишину, спугнуть. На пороге прислушивается — ничего. Из-за неплотно прикрытой двери ни звука, кроме чуть сбившегося дыхания и неосознанных тихих всхлипов сквозь сон. Хайтам знает, как сильно выматывает истерика, и почти уверен, что и Кавех, и Кэйя уснули сразу же, как легли, и не проснутся от того, что он заглянет тихонько через порог, и всё равно дверь он открывает по миллиметру буквально, прислушиваясь к спящим омегам и к самому себе. Он не знает ещё, зачем ему это, как и не знает, что собирается делать потом с этим знанием и тем, что увидит в гостевой спальне, но иррационально — чуть ли не впервые в жизни, — понимает, что ему это нужно. Ради его Кави. Ради их счастливой жизни в будущем. И, возможно, ради Кэйи Альбериха, на которого он впервые с момента знакомства их семей посмотрел сегодня с другой стороны. На кровати, лениво неразобранной, прямо на покрывале в узкой полоске уличного света сквозь незадёрнутые шторы — сплетение двух тел. Не в плане пошлости — Хайтам не из тех альф, что склонны опошлять любые взаимодействия двух омег и низводить их до плоскости секса, — а в плане какой-то детской, бесконечно ранимой жажды поддержки друг для друга. Они лежат лицом к лицу, сжавшись в один комок на самом краю кровати. Кавех — в одной из хайтамовских пижамных рубашек и его же зелёных тёплых штанах, растрёпанные влажные волосы разбросаны по подушке, — двумя руками, обхватив за шею и зарывшись пальцами в такие же растрёпанные волосы, прижимает Кэйю к своей груди. Лицо в лунных отблесках бледно-белое, с отчётливыми кругами под припухшими глазами и влажными дорожками на щеках. Ровное дыхание, трогательно поджатые губы. Расстроенный и заплаканный, но у Хайтама немного отлегает от сердца — спит Кави спокойно, ногами и руками оплетя всхлипывающего сквозь сон и намертво вцепившегося в него, подрагивающего то ли в отголосках утихшей истерики, то ли от холода в футболке и коротких кавеховских шортах Кэйю. Хайтам вздыхает беззвучно и только кусает губы, чувствуя постыдное почему-то облегчение от того, что ему не видно ни лица Альбериха, ни его истерзанных запястий — того, что успело нарисовать его скудное воображение и страшного «не вдоль даже» ему хватило вполне и больше не хочется. Хочется курить, опять и с невыносимой силой. А ещё опять хочется вмазать себе самому и Дилюку заодно. Хочется Кавеха сгрести в объятия прямо здесь и сейчас, извиняться, целовать дорожки слёз под глазами. Хочется говорить о любви и о том, как сильно Кави ему дорог, но всё, что он может сейчас — сжать кулаки и зубы в бессильной злобе на себя самого. А ещё максимально бесшумно открыть ближайший шкаф и, достав мягкое махровое покрывало, накрыть спящих на кровати омег. Теперь можно и курить.

***

Настроение такое, что можно, наверное, ещё и выпить, но в холодильнике только непочатая бутылка какого-то цветочного лёгкого вина, а в известных Хайтаму заначках Кавеха в их общей спальне и в кавеховском же кабинете подозрительно пусто. Растерянно глядя на стопку каких-то проектов в ящике, где раньше неизменно обреталась полная фляжка крепкой настойки, Хайтам чувствует очередной укол совести за все те разы, когда он по привычке, по инерции, даже не отвлекаясь толком от рабочих документов или очередной книги, делал Кавеху замечания про его прогрессирующий алкоголизм. Чуть ли не каждый день, походя, на Кавеха порой даже не глядя. Все те шестнадцать недель, когда его Кави, уже будучи беременным, не то что не пил ни капли, но и судя по всему избавился от всего алкоголя дома, кроме одной непочатой бутылки вина в холодильнике. Хайтаму опять становится тошно, и он всё-таки открывает вино. Делает глоток прямо с горла. Приторная сладость скатывается в желудок, обволакивает спиртовым теплом, оставляя вместо удушливого комка вины поперёк горла не менее удушливую, к сожалению, сладость фруктов на губах и во рту. Хайтам делает ещё один глоток и, глубоко вдохнув, идёт на улицу. Сам не замечает, как обувается, не наклоняясь, с вешалки не глядя сдёргивает пальто. Уже на улице оказывается, что пальто Кавеха — такое же тёплое кашемировое, как и у Хайтама, в тусклой ночной темноте прихожей кажущееся почти чёрным, под светом ближайшего к подъезду фонаря оно отливает тёмным бордо, а стоит прижаться к вороту носом — окутывает запахом цветов скорби с винно-сладковатым привкусом перебродивших фруктов харра. Феромон Кави, чуть изменившийся — как теперь понимает Хайтам, из-за ребёнка и шалящих гормонов, — но всё такой же знакомый и родной. Дурацкий феромон, из-за которого Хайтам почти четыре месяца беременности своего мужа думал, что от него просто пахнет вином. Опять… Хайтам сглатывает — во рту всё ещё винная фруктовая сладость, — и непослушными руками выуживает из кармана пачку сигарет, закуривает с горем пополам. Может быть, это и самообман, но от пряной горечи становится чуточку легче дышать. Чуть свободнее. Чуть лучше варит голова. Чуть легче думается. Вместо разрозненных до того, совсем непривычных для обычно абсолютно рационального аль-Хайтама, охотнее оперирующего беспристрастными фактами, обрывков эмоций и сиюминутных, но таких сильных желаний, благодаря горечи сигаретного дыма и прохладному воздуху осенней мондштадской ночи к нему понемногу возвращается рациональность. Медленно и с буквально физически ощущаемым скрипом метафорических шестерёнок в мозгу мало помалу оформляется в осознанный план. 1. Позвонить Рагнвиндру, вправить ему мозги и отправить вместе с Кэйей домой. 2. Поговорить нормально с Кавехом, расставив бардак в голове по местам. 3. Сказать Кавеху, что любит его. 4. Утешить и обнять. 5. Извиниться. 6. Окружить заботой, как раньше. И ещё с десяток похожих пунктов с сопутствующими подробностями — от мысленной пометки поискать с помощью «Акаши» рецепт любимого пудинга Кави до пометки уже физической, в электронном рабочем ежедневнике с совместным доступом с секретаршей — с указанием отменить все его дела в офисе и перенаправить самые важные документы для работы на дом. Если он не хочет потерять окончательно то, что между ними с Кавехом, он надеется, ещё осталось, значит, нужно работать. Не в офисе и не с бумажками, а над отношениями и над собой, уж это Хайтам способен принять. А ещё нужно каким-нибудь пунктом добавить — поспрашивать у немногочисленных друзей контакты хорошего психотерапевта, да и себя взять в руки и ходить на сеансы исправно, а не так, как он это делал ещё будучи подростком, абсолютно уверенным в своей правоте, когда бабушка, заподозрив у него какие-то проблемы с выражением собственных эмоций, записала его к какому-то своему знакомому из Академии, к которому Хайтам действительно заходил от силы раза два, всё остальное время беззастенчиво обманывая то бабушку, то врача попеременно. Теперь так не получится, да и морального права у него нет. Как-то раз Тигнари, близкий друг семьи, сказал, что в отношения нужно вкладываться так же тщательно и вдумчиво, как и в акции на бирже, и, кажется, теперь Хайтам понимает, каким образом брак Тигнари с его мужем, Сайно, всё ещё не просто держится кучи, а даже цветёт и пахнет, несмотря на то, что оба уже который год живут постоянными разъездами — Тигнари по научным конференциям, а Сайно по делам компании. Интересно, почему Хайтам не может так же, видясь с Кавехом каждый божий день? Что мешает ему говорить Кавеху в живую все те слова любви, которые Сайно вечно записывает Тигнари голосовыми? Кажется, только то, что он, бесчувственный чурбан, зря прогуливал когда-то сеансы с врачом, на которых так настаивала бабушка. Хайтам вздыхает и продолжает курить, пока в горле не начинает першить, а голова кружиться от никотина, недосыпа и самоедства. На горизонте, где-то далеко за высокими резными шпилями Собора, тоненькой полоской занимается рассвет, когда он решает, наконец, набрать Дилюка.

***

Видеовызов Рагнвиндр принимает не сразу. На экране его лицо бледное, помятое и недовольное. На фоне в ярком свете настольной лампы — панорамное окно в его рабочем кабинете и заваленный какими-то бумажками стол. «Да, — устало отзывается Дилюк, щурится и трёт глаза, смахнув очки на лоб. — Чего звонишь в такую… рань? Случилось что?» Хайтаму очень хочется сказать — да, случилось. Но он впервые, кажется, не может подобрать слов, кроме крутящегося на языке «случилось, что мы с тобой мудаки». Не с такого следует начинать разговор. — Приезжай к нам и забери Кэйю, — говорит он с усталым выдохом и с каким-то горьким сожалением наблюдает, как моментально на лице Дилюка сменяются эмоции, как карточки с картинками, которые когда-то давно показывал ему бабушкин знакомый терапевт — разочарование, злость, обида, ещё большая усталость… «Господи, он опять… — шипит Дилюк в раздражении, скидывая очки и откладывая их куда-то в сторону. — Опять напился… ну хоть не в притоне очередном… Бога ради, прости за это, Хайтам, надеюсь, он не сильно помешал тебе сегодня, но ты знаешь, сам видел, я уже устал делать ему замечания за выпивку… Извини, постараюсь сделать так, чтобы это не повторилось, дома запру, если нужно, прости ещё раз…» И Хайтам, слушая это всё, этот раздражённый тон и шипящие интонации, глядя на хмурое лицо Рагнвиндра и его сердито поджатые губы, опять чувствует, будто бы в зеркало смотрится — неужели он тоже выглядит вот так? — и горечь сожаления разливается в груди то ли изжогой, то ли бездновым пламенем стыда, который вот-вот разъест его самого изнутри. Хочется оборвать Дилюка на полуслове, хочется это всё неуместное и гневное в зародыше задавить, затушить, как очередной окурок он, не глядя и вряд ли себе отдавая отчёт в этом, тушит о собственную ладонь, сжимая его в кулаке. Хочется Дилюку, как себе самому в зеркало, всё высказать — про слёзы, про запах феромона, разящий отчаянием так, что хоть сейчас в петлю, про «я так устал, Кави», то самое, на шаткой грани, переступив которую люди кончают с жизнью, про изрезанные не в первый раз запястья «даже не вдоль». Про то, как же они оба крупно облажались. И, видимо, это всё же отражается на его лице, несмотря на скудную обычно эмоциональность, да так, что Дилюк с очередного вымученного извинения сбивается сам. Замирает на экране, пристально вглядываясь Хайтаму в глаза. «Что? Что не так? — спрашивает и опять очень явно меняется в лице. «Плохое предчувствие» и «беспокойство», читает Хайтам. — Что-то ещё случилось?» И Хайтам с трудом удерживает себя от того, чтоб не отвести взгляд. Не спрятать его, опустив голову и занавесив глаза отросшей чёлкой. Не увести подальше, туда, где над острыми шпилями Собора уже ярче разливается рассвет, нежно-розовый, как кровавые разводы на смоченных спиртом ватках, которые он нашёл сегодня в мусорке под раковиной на кухне. — Кэйя не пил сегодня, они уснули с Кавехом в гостевой, — говорит он. — Потому что он просто устал. Очень сильно устал и наделал глупостей. Потому что ему очень плохо. И ему нужен ты. И, кажется, этого — его серьезного лица, его тона, которым Хайтам выливает на Дилюка эти страшные, не терпящие оспаривания истины, — хватает. Этого достаточно, чтобы Дилюк всё понял. На фоне что-то грохочет — Дилюк опрокидывает стул, вскакивая, — с грохотом мелькает картинка на экране, когда он роняет телефон: дрожащие стены кабинета, бумаги на столе, бьющая светом в глаза лампа, темнота и наконец — бледное, перепуганное лицо и глаза, полные осознания. «Что он сделал?» — спрашивает Дилюк, и его голос дрожит. Впервые с тех пор, как Хайтам его знает. Дрожит, потому что Дилюк догадывается, что. — Ты нужен ему, — говорит Хайтам, вместо объяснений. — Приезжай и спаси то, что ещё можно спасти. И добавляет всё же, глядя на первые солнечные лучи, встающие над Мондштадтом: — Мы с тобой такие мудаки, ты даже представить себе не можешь…