Опять

Дилюк приезжает, когда уже совсем светло — всклокоченный и помятый, сразу видно, что прямо из офиса, — жмёт руку в приветствии отстранённо, на автомате тянет из предложенной пачки сигарету, закуривая. — Это то, что я думаю? — спрашивает, глядя ему в лицо какими-то резко впалыми от волнения глазами, и делает первый затяг. Хайтам пожимает плечами. — Если ты думаешь про порезанные вены, то да, — кивает хмуро, встряхивает головой, пряча глаза за отросшей челкой и отводя взгляд. И с несвойственным ему каким-то то ли участием, то ли любопытством спрашивает: — Часто у вас такое? Дилюк вздыхает шумно. Так же, как и он сам недавно, машинально комкает в ладони буквально только что прикуренную сигарету, присаживаясь с ним рядом. — Не то чтобы часто. — Он долго трёт лицо, молча зарывается руками в волосы на затылке. То ли взвешивает что-то, то ли подбирает слова. — У нас вообще сложно всё с самого начала ещё. Даже и не знаю, как сказать. — Скажи как-нибудь. Да уж, психолог из Хайтама дерьмовый, это и сидящий рядом Дилюк чувствует, в ответ на незатейливое предложение отвешивая ему горький смешок. Но, видимо, ему сейчас бы выговориться хоть кому. И, может быть, это и к лучшему, что выговариваться приходится именно Хайтаму — он хоть и чёрствый в целом и скупой на эмоции, но рационально справедливый, когда нужно констатировать проёб. А ещё он не друг ему и даже не близкий человек, так что не станет его щадить, если что, хотя Хайтам вынужден с досадой и злостью на себя самого признать, что он, оказывается, и с самыми близкими способен на холодную и рациональную, как ему всегда казалось, жестокость. Судя по всему, это же понимает и Дилюк. — Первый раз был, когда он узнал, что я его начальнику заплатил, чтобы его из полиции турнули, — начинает он, уже без спроса выуживая и прикуривая очередную хайтамовскую сигарету. На неозвученный вопрос отвечает сразу же: — У него работа опасная была, не раз на операциях то сотрясение ловил, то огнестрел даже. Я переживал. За год, когда мы только расписались, извёлся весь, потому что всё ждал, что вот в очередной раз уже не из травматологии, а из морга позвонят. Всё Кая убеждал, чтоб сам ушёл, что не дело это для омеги, ловить по подворотням разных ублюдков по ночам, пока его альфа сходит с ума дома, только Кэйя же упёртый. У него идеалы и цели свои возвышенные. Карьерист. Хайтам замечает его горькую, но ласковую улыбку, и опять отводит взгляд. Смотреть на Дилюка тяжко, потому что и правда как-будто бы в зеркало — и Кэйя чёртов как отражение Кавеха в самом деле: амбициозный, упрямый, идеалист безднов. А ещё Хайтам чувствует что-то сродни стыду, когда понимает, что до этого даже не спрашивал у Кави, кем работает его новый друг и работает ли вообще. Всё время их общения Хайтам считал Кэйю зажравшимся великосветским омежкой, проматывающим по барам состояние своего мужа, и даже в мыслях представить себе не мог, что Альберих, утончённый, хрупкий и источающий кокетство каждым жестом, когда-то, оказывается, работал в полиции. — А потом его ножом в бок пырнули, глубоко так, хирург, который операцию делал, сказал, что чудом разве что повезло — чуть вправо бы, и матку бы совсем вырезать пришлось, — Дилюк вздыхает, до подозрительного хруста сжимает руку в кулак. — Я тогда не поседел едва, скандал ему закатил прямо в больнице, как только из реанимации дурака перевели. А он плечами только пожал и — знаешь что сказал? — издержки. Издержки, сука, профессии. Ну, я выписки не дожидаясь и пошёл в участок. Заплатил, кому следует, его уволили. Он, понятное дело, всё узнал; конечно, он же умный и ушлый, быстро всё у непосредственного бывшего начальства же и выведал. После выписки дома скандалил, посуду бил, говорил, что я его предал. А в один вечер напился и закрылся в ванной. Я пока спохватился и выбил дверь, он уже чуть живой был. И в кровище всё… Дилюк выдыхает сквозь зубы, в пару затяжек скуривает несчастную сигарету до фильтра и яростно как-то растирает остатки её ботинком по асфальту. Хайтам не очень-то дружит с воображением, но почему-то сейчас ему кажется, что Дилюк то ли себя самого прошлого эти жестом втаптывает в осеннюю грязь, то ли упрямого Кэйю, то ли всю паршивую эту ситуацию разом, и от этого ощущения неприятно передёргивает. — А дальше? — спрашивает он, в общем-то понимая чисто по логике, чем всё случившееся могло продолжится. Дилюк со вздохом подтверждает догадки. — Дальше он почти год в психиатрии лежал, — говорит он, разглядывая сигаретную труху у себя под ногами. — Я сомневался сначала, но врач сказал, что он был очень нестабильным, и что велик риск повторения и нужно наблюдение круглые сутки. Дома это обеспечить было трудно, да и в бизнесе тогда кризис был, сидеть с ним рядом не получалось, и я… подписал, что нужно. И этим, наверное, можно было бы и заканчивать. Хайтам не ахти какой эмпат, и в психологии полный профан, если так посудить, но тут и разбираться особо не нужно. Кэйя случившееся явно расценил, как второе предательство. — Он тебя не простил, — говорит Хайтам, не сразу замечая, что скорее утверждает, чем спрашивает. Дилюк пожимает плечами. — Да нет, не сказал бы. Он вышел нормальным вполне, ну, тихим самую малость, со мной спокойно общался, не избегал, даже в постели всё вроде как наладилось, — говорит он задумчиво, переводит на Хайтама долгий нечитаемый для него взгляд. — Потом вроде как даже ожил, обратно стал активным и весёлым, прямо как я его до… этого всего… помнил. Хорошо всё было. Но что-то в его голосе и взгляде заставляет усомниться. Хайтам в полной мере понимает всю жестокость своих слов, но не сказать их не может. Он и сам был бы благодарен, если честно, если бы кто-то другой сказал ему то же самое — и желательно до всего того, что он, незаметно и неосознанно, натворил со своим Кави. — Было бы хорошо, он бы не пил, — говорит Хайтам, замечая, как каждое его слово отдаётся на лице Дилюка отчётливой болью. — И не резал бы вены, если бы было хорошо. Молчат они долго. Дилюк вынимает очередную сигарету, но вертит в пальцах, не закуривая — просто потрошит её по малюсенькому кусочку. Хайтам ловит себя на мысли, что Кави непременно сравнил бы это как-то поэтично и в контраст к приземлённости ситуации и жеста красиво — «потрошит, как собственную душу», — слышит он в голове его звонкий голос, и грустно улыбается. Дилюк смотрит на него из-под упавших на лицо волос и зеркалит улыбку. — Да, — говорит он. — Да, ты прав, наверное, знаешь, я… — Он неуверенно хмурится, с силой сплетает пальцы в замок. — Я, наверное, сильно на него давил. Пытался контролировать. Постоянно проверял, где он, с кем и чем занят. Постоянно подозревал — не в изменах, — в том, что он опять лезет во что-то опасное, и что в следующий раз я не успею. Он усмехается коротко, растягивает губы в кривой ухмылке, и Хайтам скорее чувствует — хоть раньше это и была почти недоступная для его ума опция, — чем видит в глубине блеснувших влажно его зрачков что-то тёмное и страшное. — Знаешь, даже слежку к нему пытался приставить, — качает головой Дилюк. — Особенно когда Кай вдруг занялся дизайном и начал пропадать до поздней ночи где-то по студиям. Он мне с сияющими глазами приходил рассказывать про свои модели, а я смотрел и видел только его лицо, бледное до серости, всё в трубках катетеров на больничной койке, и ничего не мог с собой поделать. Да и сейчас не могу. Он выдыхает шумно, роняет лицо в ладони, и Хайтаму иррационально почти становится его жаль, пока в мозгу медленно зреет и собирается из разрозненных образов другая, более логичная, почти что исследовательская мысль — интересно, а сам он тоже выглядел так же жалко, пока сходил с ума на этой лавочке? — Я пытался как-то его ограничивать, — между тем продолжает Дилюк, то ли правда крепящийся, то ли очень хорошо делающий вид, что чужая жалость ему не нужна, — делал всё, чтобы задержать дома, как мог. Навешивал на него быт, занимал всё свободное время так, чтобы на что-то другое за пределами квартиры времени уже не оставалось. Так боялся, что там, снаружи, ему навредят, что сам превратился в тюремщика. Дилюк вздыхает, сутулится сильнее и нет, он ни капли не держится, — Хайтам отчётливо слышит всхлип, — потому что вместе со следующими словами его прорывает, как плотину. — Кэйя сначала мирился даже, смотрел так снисходительно и понимающе, и даже улыбался иногда. Однажды решил, вбил себе в голову фактически, что это я всё к тому, что хочу от него ребёнка, и даже в клинику потащился. А я же и правда хочу… хотел… я бы ни за что не отказал, но врач… я у него сам потом выспросил, выпытал всё в подробностях, и он сказал, что Каю будет тяжело — у него та самая травма после ранения, и в психиатрии ему такое кололи, что все гормоны и циклы полетели в бездну, — и он сказал, что Кэйя может не пережить, с большей вероятностью не переживёт, а я… я побоялся ему сказать. Он его так хотел, какие-то вещи детские даже покупал, а я каждый раз представлял его похороны, и думал, смогу ли я не возненавидеть этого ребенка, если Кай в родах умрёт, и мне казалось, что нет, не смогу. Посадил его на таблетки, все разговоры о детях с тех пор обрывал, думал, что как и с работой, просто отболит и забудется… Дилюк замолкает. Он сейчас только, кажется, осознаёт, что всё это на одном большом вдохе говорил, сбиваясь и глотая окончания слов на всхлипах. И пока он дышит тяжело, Хайтам продолжает вместо него. Потому что знает, что дальше. — Он взбунтовался, — говорит он, опять без вопросительных интонаций — ни к чему. Вспоминает — Кави так же бунтовал: когда после тяжёлой неудавшейся беременности и выкидыша Хайтам больше года следил за ним пристально, опасаясь депрессии или чего похуже, и почти не выпускал из дома без сопровождения, Кавех в какой-то момент сорвался и, отключив телефон на целый день, сбежал и вернулся домой пьяным в первый раз. А после, игнорируя все возмущения и скандалы со стороны Хайтама, пропадал и напивался снова и снова, оставляя на долю мужа выискивать его по барам поздней ночью и буквально на руках доставлять домой, потому что сам он уже на ногах стоять не мог и мало что соображал. В одном из таких баров Хайтам и познакомился — вынужденно — с Дилюком, забирающим такого же пьяного и не особо вменяемого собутыльника Кави, как позднее оказалось, своего супруга-омегу. Кэйю. Друзьями они, в отличии от их омег, так и не стали — просто сошлись на том, что у них похожие проблемы, вернее, у их мужей, время от времени помогая друг другу из непонятного какого-то чувства товарищества, какое, бывает, возникает между людьми, связанными общим горем. Иногда первым звонил Дилюк, давая наводку, откуда в этот раз забирать пьяного в стельку Кавеха, иногда наоборот, но никогда просто так, поплакаться на жизнь и излить душу. Тогда им казалось, что это и не нужно. И вот теперь они в одной лодке. С одинаковыми проблемами и одинаково паршивым чувством собственной вины на душе у каждого. Оба застыли в одинаковых позах — в тщетной попытке сохранить равновесие за доли секунды до того, как сохранять что-либо стало бы уже поздно, на расстоянии полушага от падения в пропасть. И если бы Хайтам сегодня не подслушал — не увидел всё то, что, видно, сама Селестия, смилостивившись, открыла ему, — то что ждало бы их завтра? — Надо было поговорить с ним напрямую, — вздыхает он, даже не к Дилюку обращаясь, хотя и к нему тоже, пожалуй, — всё равно ведь проблема почти что одна на двоих: отношения с действительно любимым человеком, собственными же руками, одержимостью и недальновидностью доведённые до последней грани, за которой больше ничего. И осознание этого — острое и болезненное, — у них сейчас тоже одно на двоих. Дилюк посмеивается невесело, качает головой. — Надо было, — говорит, давя рвущийся из горла очередной всхлип сквозь зубы. — Ты не поверишь, сколько раз Кай говорил мне, что практически всё решается, если поговорить об этом словами через рот, а не вариться в собственных догадках. И Хайтам, помнящий, как те же слова ему говорил когда-то Кави, чувствует странное, больное что-то, липким комком шевелящееся в груди. Что-то давящее и нашептывающее на ухо злорадное «поделом тебе» — за то, что мнил себя единственным умным и взрослым человеком в их семье, а на поверку именно глупый, как он считал, наивный и не по возрасту нерассудительный Кавех оказался прав. При том — во всём и безоговорочно. Это одновременно остро, по живому режет и бьет по самолюбию, и при том отдаёт мазохистским каким-то воистину удовольствием. Вот уж правда, поделом. — Я… — Хайтам хрипит так, что приходится откашляться неловко, — я, признаться, сначала думал, что Кави мне, как обычно, в уши льёт, и твой Кэйя просто легкомысленный алкоголик. Без обид. Дилюк только плечами поводит. — Без обид, — вздыхает, — я про твоего думал так же. И оба смеются как-то горько и так, что вот-вот секунда ещё, и можно сорваться в истерику. — А оказалось, что это мы с тобой просто два конченых дурака. И как-то даже добавить к такому выводу нечего.

***

В давящей, но уже не такой безнадёжной тишине они выкуривают уже вместе ещё по одной, разминая затёкшие ноги, встают с чертовой лавочки и проходят в дом. Хайтам старательно делает вид, что не замечает, с какой тоской и болезненной любовью на грани нормальности Дилюк, замерев на пороге квартиры, гладит кончиками пальцев синий кэйин полушубок на вешалке и на секунду зарывается в его мех носом. Хочется сказать — что-то злое и мстительное буквально под руку толкает сказать: «ты его так должен был гладить ласково, а не блядскую шубу, и запах с его волос снюхивать, с лохматого затылка, тесно прижавшись носом» — но Хайтам пугается собственной прямолинейной жестокости, должно быть, впервые в жизни, и ничего не говорит. Может быть потому, что это всё равно что себе самому сказать. Молча проходит в гостиную, бросая взгляд на часы у телевизора. Там — без малого семь утра. Хайтам в такое время уже обычно на работе: наскоро позавтракав кофе и — иногда, когда у него не вылетает из головы этот их неизменный маленький ритуал, — походя клюнув сонного, провожающего его Кавеха в светлую макушку, он выходит из дома в полседьмого. Сегодня в квартире мрачно и по ощущениям пусто, даже несмотря на пробивающийся в незашторенные окна утренний свет. Кофе даже не пахнет — оно и понятно: обычно, зевая и ворча на то, какого хрена Хайтаму нужно так рано собираться и идти куда-то на дурацкую его работу, этот самый кофе варит ему Кавех, и Хайтам вдруг чувствует очередной прилив стыда, осознавая — они в затяжной ссоре и постоянной ругани уже больше полугода, но кофе по-прежнему каждое утро дожидается его пробуждения на столе. Как и сонный, растрёпанный и недовольный Кавех рядом. Почти каждое утро. Сегодня и те несколько раз, когда Хайтаму приходилось варить его себе самому — за что он обязательно потом выговаривал Кавеху при встрече вечером, — больше исключения из правил, чем закономерность. От себя самого в который раз становится тошно. — Выпить не предлагаю, разумеется, — говорит он, лишь бы занять чем-то рот, наполняющийся горькой слюной с примесью желчи, а чтобы занять руки начинает варить кофе. Дилюк молча присаживается тут же, за кухонным столом. Краем глаза замечая, как он суетливо оглядывается, то и дело оборачиваясь в сторону гостевой спальни, Хайтам вздыхает и просит подождать. — Не буди их, — говорит, толком и сам не понимая природу своего совета и собственной в нём уверенности. На вскинутые вопросительно брови, подумав, всё же выдаёт более-менее логичный ответ: — Не пугай лишний раз. Если разбудишь, у него не ровен час опять истерика спросонья начнётся. Пускай сам выйдет. На запах кофе оба сейчас прибегут. И действительно. Когда Хайтам разливает по маленьким — из любимого кавехова сервиза — чашечкам четыре крохотные порции ароматного горячего кофе, за спиной слышится тихий скрип двери. Оба — Дилюк за столом в полоборота, Хайтам с горячей туркой в руках, — застывают на месте, вслушиваясь в тихое шлёпанье шагов по паркету. Хайтам замечает за собой вдруг, что он почти не дышит в ожидании. А ещё что он малодушно надеется, что первым к ним выйдет не Кавех — он думал о том, что будет делать теперь с мужем, всю ночь до самого утра, но почему-то теперь, когда шлепки шагов неотвратимо приближаются, он понимает, что едва ли сможет следовать согласно составленному плану. На кухню — спасибо Селестии — выходит Кэйя. Сонно потирая закрытые глаза кулаком, даже не глядя под ноги. Хайтам успевает заметить, какой он худенький — именно так, отчего-то именно это, ласково-трогательное слово просится на ум, «худенький», — в широких коротких шортах и растянутой футболке, успевает скользнуть взглядом — по острым коленкам и локтям, по ключицам в вырезе футболки и спутанным со сна волосам, по припухшему от вчерашних слёз покрасневшему лицу. По аккуратно замотанным, свежим, чуть распустившимся и ослабшим во время сна, бинтам на обеих руках — от запястий и по всему предплечью аж до локтя. Успевает и отворачивается. Во-первых, это личное и смотреть некрасиво, и вообще по-хорошему нужно бы уйти, вот только вход на кухню один, и тот сейчас занят Кэйей. Во-вторых, потому что всё ещё страшно смотреть — и на лицо, и на бинты, и в целом. Хайтам ловит эту мысль за хвост, как утопающий готов поймать самую тонкую соломинку, лишь бы спастись, но мысль непривычно иррациональная и нелогичная, мысль, если так подумать, вообще раньше едва ли пришла бы Хайтаму в голову — какая разница, что принято и не принято, что некрасиво и не делается обычно в культурном обществе, если Хайтаму на общество и его морали чаще всего плевать, — и это противоречие никак не даёт ему выплыть, будто бы соломинка, утопающему назло, прямо у него в руках превращается в многотонный булыжник. Но оборачиваться обратно он всё равно не спешит, потому что за спиной… — Кэйя, — тихо зовёт Дилюк, и шлёпающие шаги стихают. В тишине кухни громко, очень громко звучит испуганный вздох. — Л-люк? Дрожащий голос. Воображение — откуда оно только у Хайтама взялось? — дорисовывает дрожащие руки и удивлённое выражение лица. Болезненный излом бровей с залёгшей между ними морщинкой. Хайтам то ли с ужасом, то ли с непонятной обречённостью понимает, что проклятое воображение рисует у него в голове вместо Кэйи Кавеха — это он, стоит выбить почву у него из-под ног, смотрит оленёнком так испуганно, округляет глаза и заламывает брови. — Кэйя, — повторяет Дилюк, и Хайтам отчасти благодарен ему за то, что он сейчас невольно спасает его от мощнейшей дереализации. — Кай, ты… — Л-люк, ты меня из-звини, я тебе опять доставил неудобства, я всё понимаю. — Переминаясь неловко на месте, шлёпают по паркету босые ноги. — Я помню, что обещал не пить, я… Люк, я правда… мне очень жаль, только не злись! Я честно больше… Скрипят по полу ножки отодвигаемого стула. — Л-люк? — Кай… Шуршит одежда. Громко до неприличия звучит в тишине кухни первый всхлип. Хайтам косится несмело — можно ли? — и ему почти становится неловко от того, как крепко Дилюк прижимает к себе мужа, как гладит его между лопаток и по волосам, как Кэйя обнимает его за шею, цепляется до побелевших костяшек за куртку на его спине и плачет — молча, почти беззвучно роняет слёзы, устроившись подбородком у него на плече. — Поехали домой, Кай, — шепчет Дилюк, и Хайтаму больно от сквозящей в его голосе нежности, потому что он совсем не уверен, что сможет так сам. — Поехали домой. Успокоимся, умоемся и поговорим. Обо всём, что захочешь. Я выслушаю всё-всё-всё. И постараюсь понять, обещаю. Хайтам опять отводит глаза, прячет взгляд в чашке с кофе, встречаясь со своим отражением. Оно смотрит оттуда зыбко и будто бы смеётся над ним.

***

Уезжают Рагнвиндры через полчаса. Кэйю, заторможенного и вялого после уже утренней истерики, Дилюк лично, как фарфоровую куколку, переодевает в гостиной, а после обувает в прихожей. Присев на одно колено, застёгивает тщательно молнии на обоих сапогах. Хайтам наблюдает с порога гостиной, как Кэйя, будто бы очнувшись на короткое мгновение, кладёт хрупкую сухую ладонь ему на голову, гладит так же невесомо и нежно, как Дилюк часом ранее гладил его синий полушубок. — Спасибо, — выдыхает одними губами, непонятно к кому обращаясь в итоге — к Дилюку, поймавшему эту ладонь и запечатлевшему на костяшках нежный поцелуй, к терпеливо и молча ждущему Хайтаму или к Кавеху, выглянувшему наконец на шум из спальни. — Я… спасибо. Кавех обнимает его коротко на прощание, Хайтам просто кивает. Дилюк, аккуратно подхватив под локоть, выводит из квартиры, и за ними захлопывается дверь. Хайтам остаётся один на один с мужем и внезапным осознанием того, что все планы и списки как-то подозрительно бесследно выветрились из головы. — Я кофе сварил, — говорит он, и ужасающее чувство собственной неловкости топит его с головой. — Он, правда, остыл, наверное. Будешь? Кавех смотрит на него долгим нечитаемым взглядом и возвращается в комнату. — Мне кофе нельзя сейчас, — доносится из гостиной и, прежде чем Хайтам за доли секунды успевает непривычно для себя самого отчаяться, Кавех продолжает уже тише откуда-то из спальни: — Лучше чай с жасмином и мятой мне завари, пока я душ приму. Хайтам кивает. Вспоминает, что Кави не видит его сейчас, и кричит, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы голос его не звучал привычно холодно и строго: — Хорошо. Заливая в фигурном стеклянном чайнике заварку с листиками мяты и цветами жасмина кипятком, он пытается продумать диалог, выстроить хотя бы несколько схем того, как, вероятнее всего, сейчас может сложится их разговор — с чего лучше начать и что на это может, исходя из логики, ответить Кавех, — но схемы упрямо не складываются, а вместо них мозг упрямо подсовывает раз за разом неприметные, ничего не значащие вроде бы слова. «Мне кофе нельзя сейчас». Кофе нельзя. Нельзя… кофе… Когда из спальни выходит Кавех, вытирая влажные волосы пушистым ярко-розовым полотенцем, Хайтам, всё ещё напряженно задумавшийся, окидывает его взглядом мельком, да так и застывает. Вот же Бездна! Кавех в домашних свободных штанах, мягких тапочках и обычной белой футболке, и казалось бы, он такой же, как и всегда — смотрит так же, так же шаркает сонно ногами по паркету, щурится, вздыхает и зевает в кулак, и о вчерашнем не напоминает почти ничего, кроме чуть покрасневших глаз, но Хайтам, должно быть впервые за долгое время действительно на него смотрит. И сказанная вскользь незначительная фраза про кофе встаёт на место, как кусочек пазла. Белая футболка Кавеху слегка мала — она чуть врезается в подмышках и хорошо обтягивает, не скрывая, совсем маленький ещё, неприметный, если не знать, на что смотреть, животик, который можно было бы принять за лёгкую полноту. Шестнадцать недель. И кофе нельзя, ага. Хайтам вспоминает с привычной ему почти дословной точностью подслушанные вечером слова — «Да я раз десять пытался. И намекал, и открыто уже» — и понимает, что действительно дурак, потому что следом за ними память услужливо подкидывает другие: все те намёки, которые он, игнорируя Кавеха, толком и не осмыслял. «Мне скоро в обтягивающих ходить нельзя будет, так что нужно штаны посвободнее купить и комбез, может быть, ещё, Хайтам, слышишь? Кинешь денег на карту, а то у меня до оплаты по заказу нескоро…» «Не, сегодня не смогу, сам заберешь свой костюм из химчистки, мне на приём к десяти, а потом анализы ещё… Я понимаю, что обещал, но твой костюм подождёт, а анализы нет, извини. Извини, если подставляю, но… сам давай, в общем». «А что, с мясом оно? Вообще не хочу, если честно, но мне теперь за двоих есть, так что хрен с ним, давай жаркое своё и салата ещё добавь…» «Тами, извини, я замотался совсем пока детскую разбирал. Там столько сделать ещё нужно… коробки все эти, всё разложить и перемыть… Я знаю, что должен был посуду помыть ещё, но вылетело как-то, не сердись…» Хайтам вспоминает это вот всё и мысленно отвешивает себе затрещину — звонкую, сильную, до воображаемых метафорических звёздочек чтоб, — и что-то такое, видимо, у него даже на лице отображается, потому что Кавех под пристальным взглядом его вдруг из обычного, домашнего и уютного напрягается весь и зажимается. Смотрит, нахмурившись, и как-то разом сникает. — Ты, может, есть хочешь? Или пудинга к чаю? У нас же должен быть, да? — спрашивает его Хайтам, пытаясь неловкость загладить, но, кажется, делает только хуже, потому что Кави бледнеет и как-то нервно, дрожащими руками, вешает на спинке стула полотенце, разглаживая несуществующие складки ткани. — О… а, ты тоже заметил, д-да? — говорит, прикусывая губы, и нервно одёргивает край футболки, оттягивает так, чтобы ткань не обтягивала так явно упругий бугорок над резинкой штанов. — Я действительно слегка поднабрал в последнее время, прости, и знаю, что, может быть, выгляжу для тебя не очень, и вообще… я помню, ты говорил мне больше двигаться и меньше есть сладкого, так что извини. Если тебе… неприятно на меня смотреть, я могу переодеться… И он даже на Хайтама в этот момент не смотрит, пряча глаза за упавшими на лицо пшеничными прядями, и — Хайтама накрывает вдруг осознанием — даже не с ним по сути говорит. Вернее не c Хайтамом, что стоит перед ним — а с тем, воображаемым отчасти, но за время их затяжной ссоры ставшим почти настоящим: с Хайтамом, который каждый день его не слушал и совсем не замечал, который делал замечания по пустякам, а когда стоило поддержать или похвалить, ограничивался скупым кивком, который, в его понимании значил «спасибо», а для Кавеха был физическим доказательством его к нему равнодушия; с Хайтамом, который мог бы обвинить — и обязательно обвинил бы, ослеплённый своим интеллектуальным превосходством, — своего беременного мужа в том, что он растолстел из-за пудинга и лени, а не потому, что уже шестнадцать недель в нём растёт и развивается их общий ребёнок. И Хайтам с удивлением обнаруживает, что после такого открытия держать привычное невозмутимое лицо, которое всегда само собой получалось как-то, неосознанно совсем, теперь почему-то невероятно сложно. Аж скулы сводит от усилий. Словно стоит тебе задуматься над тем, а как же ты так неосознанно можешь дышать, не задыхаясь во сне, как вдруг дышать, как раньше, без подсказки, уже не получается. Кавех тоже читает что-то такое у него на лице, сутулится и — «Да, да, наверное, всё-таки переоденусь» — уже почти сбегает в комнату обратно, когда Хайтам мягко, но настойчиво перехватывает его за запястье. — Не надо, — говорит так, что, кажется, челюсть скрипит от натуги, только бы не прорвалось в голос — ни прежнее, безразлично холодное, ни новое — пугающе непонятное пока. — Не надо, тебе так очень идёт. Очень… мило. И ты не ответил про пудинг. Кавех смотрит на него с непередаваемым ужасом в глубине потемневших глаз. На него и на ладонь, в которой он осторожно, стараясь не сжимать, памятуя о медвежьей своей силе, держит его запястье. — Да, спасибо, — говорит он почти шепотом и сглатывает. — Спасибо за комплимент. Пудинг буду, наверное. И, должно быть, Хайтам причиняет ему натуральный культурный шок, когда в ответ на его слова кивает с лёгкой улыбкой, сползает пальцами с запястья на ладонь и, тихонечко сжав, за руку отводит и усаживает на диван в гостиной. — Выбери пока что-нибудь посмотреть, а я всё приготовлю и принесу. Кавех кивает заторможено, провожает его до кухни глазами, прожигая в спину подозрительным взглядом, но ничего не говорит. По крайней мере пока Хайтам не возвращается обратно с подносом — чай, остывший кофе и креманка с падисаровым пудингом, — и не присаживается на диване рядом с ним. — Ты на работу не опаздываешь? — спрашивает он, и Хайтам бросает взгляд на часы. Уже почти восемь. Опаздывал бы, безбожно опаздывал, если бы не отменил все дела ещё этой ночью. — Я решил поработать из дома, — отвечает, отпивая первый глоток и морщась — холодный кофе та ещё бурда, — но Кавех, наблюдающий за ним краешком глаза, кажется, делает из этого свои, на этот раз уже неправильные, выводы. — О, если ты из-за меня, то не стоило, — тихо говорит он и опять пытается сбежать. Хайтам опять не даёт. Отставив в сторону чашку с мерзким кофе, он осторожно, приобняв за плечо, привлекает Кавеха к себе. Укладывает головой у себя на груди. Кавех в объятиях замирает каменным изваянием — на долгое, мучительно долгое для Хайтама мгновение, как будто бы сразу не осознавая в полной мере, что его не гонят, не отмахиваются и не высказывают, как обычно, — а потом расслабляется; выдыхает с облегчением и, откинувшись свободнее на спинку дивана, утыкается Хайтаму носом в плечо. — Я не из-за тебя, — говорит спешно Хайтам, словно боится, что он сейчас опять попытается уйти, — вернее из-за тебя, но просто потому, что хочу провести с тобой время. Я понял, что мало был с тобой рядом. Кавех не отвечает. Хайтам чувствует плечом, как он тихо и отрывисто как-то дышит, но, принюхавшись, с облегчением не замечает в феромоне ни горечи, ни тоски. Только удивление, не более. — Это из-за Кэйи, да? — спрашивает Кави вдруг, на Хайтама глаза поднимая. — Из-за того, что он… что я… Ты думал, я тоже буду? Что «тоже» не объясняет, но и не нужно в общем-то — и так понимают оба, — и Хайтам тихонько качает головой. — Нет, я не думал, Кави, — говорит. — Ты бы не стал. — А сам ладонью с плеча на бок и на живот, под белой футболкой тёплый и упругий, осторожно сползает, поглаживает кончиками пальцев невесомо почти. — Я виноват просто перед тобой. Перед вами. Очень сильно виноват. Я извиниться хотел за всё. И поговорить. И от того, как под его касаниями вздрагивает, тут же теснее прижимаясь, Кавех, становится не в пример легче — и думать, и дышать, и на самое важное и трудное наконец решиться. — Хорошо, — шепчет Кави, взгляда от его лица не отводя, улыбается — и губами, широко так и искренне, и глазами, распускаясь в уголках едва заметной паутинкой морщинок. И ладонью своей ладонь Хайтама накрывает, к тёплому упругому животу прижимая ближе. — Хорошо, Тами. Поговорим. И добавляет, с улыбкой привычной и знакомыми такими бесятами в глубине вишнёвых своих глаз: — Только потом давай, фильм сначала посмотрим, как раньше. И пудинг. Я пудинг страх как хочу. Хайтам улыбается в ответ, кивает. В макушку пшеничную целует — тоже как раньше: ласково и звонко. Прямо в руки довольному Кавеху креманку с пудингом передаёт. И пока Кави, уже опять живой безмерно, подвижный и радостный, солнечный его мальчик, одной рукой каналы щёлкает, а второй, креманку на коленях устроив, старается ложкой кусочек побольше сразу же отхватить, Хайтам мысленно обещает — себе и ему заодно, — что угодно, хоть весь в мире пудинг, только бы он и дальше так — улыбался и ярким светом будто бы изнутри сам исходил. Абсолютно иррационально и с точки зрения логики абсолютно же невыполнимо обещает, но чувствует, впервые в жизни, что это обещание правильнее самых логичных его решений и планов.