Опять

Кислородный концентратор Дилюк затаскивает по ступенькам в дом и под саму дверь туалета на первом этаже под аккомпанемент непрерывного ворчания Кэйи, громко вздыхающего, но покорно плетущегося сзади «на привязи» и в целом не пытающегося оспорить свою самостоятельность, и Дилюк не может удержаться от улыбки. Кэйя, заметив, фыркает и у самой двери концентратор всё-таки отнимает. — Или внутрь ты тоже со мной пойдёшь? — кривит в беззлобной усмешке губы. — Ну-у-у, — Дилюк в наигранной задумчивости постукивает пальцем по подбородку, — а вдруг тебе там подержать надо будет. — И Кэйя, не сдержавшись, разражается заливистым смехом. — Архонты, Люк, — стонет он сквозь смешки, приваливаясь к стене спиной и хватаясь за бок. — И откуда только в твоей чудной головке берутся такие мысли? С «подержать» я пока могу справиться и сам, у меня пока не такой большой живот, чтобы с этим вдруг возникли какие-то трудности. Дилюк тоже улыбается и посмеивается. Одной ладонью накрывает Кэйину ладонь на животе, второй — ту, которая всё ещё держит ручку концентратора, — чуть сжимает и приподнимает его повыше: — Я вообще-то про эту штуку говорил, — улыбается он, мягко целуя Кэйю в румяную щёку и поглаживая пальцами по животу. — Но и другое теперь буду иметь в виду на будущее. Кэйя ласку принимает, но на слова смущённо вспыхивает. — Я тоже имел в виду концентратор, пошляк, — фыркает он и с неожиданной для его положения ловкостью скрывается за дверью. Вскоре оттуда слышится шум воды из открытого крана и всё ещё смущённое: — И не стой под дверью, архонтов ради! Это неловко! — Ой, что я там не видел? Я там даже трогал вообще-то, — закатывает глаза Дилюк, но от двери послушно отходит. На кухне кто-то гремит холодильником, и Дилюк, заглянув из любопытства, успевает увидеть только спину Хайтама, выходящего через дверь для прислуги винокурни. Он следит за ним через кухонное окошко — Хайтам идёт через лужайку к лавочке и удобно восседающему на ней с ногами Кавеху, чудом разве что не роняя две тарелки с падисаровым пудингом из-за путающихся под ногами собак; громко ругается, когда Мехрак наваливается на него лапами, пытаясь дотянуться до еды, и чуть не падает, когда с другой стороны в его ногу вцепляется Нахида со звонким, слышным даже через закрытое окно, по-детски требовательным «на луцьки, папа»! Ветер сдувает с его головы соломенную шляпу — её несёт куда-то в сторону озера, и Спарки, а за ним и Мехрак, забыв про пудинг, с громким лаем уносятся следом, — и Дилюк с долей светлой зависти и восхищения думает о том, что это просто удивительно, как Хайтам с его-то характером в этом дурдоме ещё не заебался. А потом он видит, как светлеет его лицо, когда он с горем пополам подхватывает «на луцьки» малышку Нахиду, и с каким сияющим взглядом и улыбкой он оборачивается к машущему с лавочки Кавеху. Последние пять лет изменили его, кажется, до неузнаваемости. Да и Дилюка тоже. Всех их тряхнуло в тот день знатно, каждого по-своему, и все они сделали свои выводы и принесли свои клятвы — что угодно, только бы больше такого не повторилось. Кэйя тогда дома долго-долго говорил, срывающимся на почти беззвучные всхлипы шепотом рассказывал, глядя Дилюку в глаза неотрывно, обо всём, что съедало его все эти годы: о неуверенности в себе, о страхах и о том, как ему больно почти каждый день; о том, что только напившись до беспамятства он перестаёт думать постоянно о том, что Дилюк его больше не любит. О том, что у него ничего не получается так, как надо, что он плохой омега и муж, потому что никак не может научиться готовить любимый суп Дилюка, убирается не так и рубашки гладит отвратительно, и это тяготит его, заставляя чувствовать себя неправильным и каким-то испорченным, потому что все знакомые Дилюка по бизнесу, собираясь у них на винокурне по выходным, наперебой хвалят своих мужей и жён, и сами светские супруги со сдержанной вежливой радостью делятся тем, как ловко они управляются с домом и как им при этом хорошо, в то время как Кэйе время за домашней работой кажется невыносимой какой-то ношей, и сам он, глядя в зеркало на такого себя — измотанного бытом, — видит кого-то другого, не того, кем он был всю свою жизнь до Дилюка. О том, что такое собственное существование кажется ему бесполезным. О том, что счастливым он чувствует себя только тогда, когда после бутылки вина всё остальное он чувствовать уже попросту перестаёт. О том, что он сам себе кажется чужим в их семье и доме, потому что это уже даже не он настоящий — всё, что он делает, только сильнее втаптывает его чувство самодостаточности в грязь. О детях, конечно. О том, что Кэйя иногда видит себя во сне с маленьким пищащим свёртком на руках, а утром, едва проснувшись, как помешанный обходит весь дом и каждую комнату, каждый закуток обыскивает в надежде, что вот сейчас, в этот раз, наконец, это ему не приснилось. О том, что быть живым иногда становится настолько невыносимо, что он раз за разом обдумывает новые способы умереть, а потом вспоминает Дилюка и в последний момент ему становится страшно, стоит только представить, что тогда он оставит его одного. Дилюк слушает, внутренне от каждого сказанного Кэйей слова разбиваясь на осколки, и только молча гладит его похолодевшие ладони дрожащими пальцами. — Я так виноват перед тобой, — шепчет он потом в эти ладони, согревая своим дыханием и слезами. — Кай, я так виноват. Я так зациклился на том, чтобы никуда не отпускать тебя от себя, что даже не заметил того, как сам же и отдаляюсь. Потом он глотает слёзы и раз за разом повторяет сбивчивые извинения, покрывая изрезанные предплечья Кэйи поцелуями, пока Кэйя не перехватывает его лицо в ладонях и не заставляет посмотреть ему в глаза. — Я боюсь тебе сейчас поверить, — говорит он. — Я слишком долго верил, чтобы сейчас не бояться, Люк. Я боюсь, что даже после всех этих извинений ничего не изменится. Что всё повторится опять, стоит мне понадеяться на лучшее. И я боюсь, что в этот раз я уже точно не выдержу. И Дилюк, умирая каждой клеточкой от его безжизненно-серьёзного тона, клянётся. — Один раз, Кай. Давай попробуем всё исправить один последний раз. На следующий день он звонит Лизе, договариваясь про первый сеанс. Она жена Джинн, его хорошей, университетской ещё подруги, а ещё она востребованный терапевт с графиком, расписанным на месяц вперед, но для Дилюка с Кэйей предсказуемо находится окошко. — Вы должны понять, — предупреждает она, выслушав краткую суть проблемы, — что даже с моей помощью не будет легко, пока вы не будете готовы полностью принять самих себя и друг друга. Ни я, ни кто-либо другой ничего не сможем сделать, если делать не будете сами вы. Кэйя кивает, но не выглядит ни уверенным в этом, ни убеждённым, и что ж, Дилюк готов ему доказать. — Давайте тогда начнём с того, — улыбается его уверенному выражению лица Лиза, — что уясним раз и навсегда, господин Рагнвиндр, что вам не нужно больше принимать решения за вашего мужа. Даже если вы уверены, что так будет лучше всем. Вы оба взрослые самодостаточные мужчины. Давайте каждый будет решать сам за себя. И они решают. Дилюку на поверку оказывается очень сложно отпустить — даже не ослабить опеку и контроль, а вернуть Кэйе право на собственные решения с концами, — а Кэйе сложно это всё принять. В неожиданно обретённой свободе он теряется, и Лиза — на личных и совместных с Дилюком сеансах, — очень долго и кропотливо подводит его к тому, что он может сам выбирать, чем хочет заняться, и больше никто у него этого не отберёт. Мало-помалу, но они справляются. Начиная с мелочей, вроде того, какая одежда действительно нравится самому Кэйе потому, что она красивая и удобная, а не потому, что в порыве бунтарства он выбирает то, что больше всего бесит Дилюка — Дилюку до сих пор стыдно за то, что когда-то давно, когда Кэйя впервые сменил гардероб, так своеобразно протестуя против ограничивающего его контроля, он позволил себе сказать, что в новом наряде Кэйя теперь выглядит как шлюха, — и заканчивая вопросами посерьёзнее. Лиза учит их, как несмышленых школяров, слушать и слышать друг друга, обсуждать важные моменты вместе и искать компромиссы. Так Кэйя постепенно возвращается к дизайну и старается не уходить в своё увлечение с головой, благосклонно восприняв просьбу Дилюка не загонять себя на работе и равномерно распределять время между студией и семьёй. Дилюк тоже, обдумав всё и выслушав доводы Кэйи, перекладывает часть работы на винокурне на исполнительного директора так, чтобы теперь каждый вечер проводить дома с ним. Первый большой компромисс и первые улыбки благодарности вселяют надежду. Кэйя опять начинает оживать, Дилюк, глядя на его счастливое лицо и сияющие глаза, впервые за время терапии начинает понимать, зачем это всё, и чувствует, что усилия не уходят напрасно. Мириться бывает тяжело, но он вспоминает потухший взгляд и изрезанные руки, и говорит сам себе, что больше не даст этому случится. А ради того, чтобы снова всё время видеть улыбку у Кэйи на губах, слышать его смех и увлечённые разговоры о новых дизайнах, можно задвинуть чувство нездоровой тревоги подальше. С его истоками они работают тоже. Кэйя, слушая о том, как всё время его работы в полиции переживал Дилюк, кусает задумчиво губы и смотрит пытливо в самую душу, кажется, а после сжимает подрагивающими пальцами его ладонь и притягивает к себе для поцелуя. — Ты знаешь, что мне тяжело принимать заботу, потому что я считаю себя достаточно сильным и самостоятельным, но я обещаю больше не рисковать своей жизнью, — говорит он уверенно, в конце всё равно сбиваясь на несерьезный абсолютно смешок. — Архонты, Люк, я давно уже не полицейский, я шью дизайнерские сапоги в мастерской, а не ловлю разных ублюдков под прикрытием, и не собираюсь ничего менять, уж можешь мне в этом поверить. И ладно, Дилюк действительно верит. До тех пор, пока Кэйя и правда не лезет во что-то опаснее заполнения налоговых деклараций и работы со станком для обработки кожи, он может быть спокоен, а там посмотрим. Если Кэйя вдруг решит развлечься прыжком с парашютом или подняться на вершину Драконьего Хребта, Дилюк уверен — он будет ворчать, страдать и тревожиться, и обязательно потащится с Кэйей на любой, угодный ему, экстрим, но пережить это сможет. Он говорит это Кэйе в один из вечеров, и тот смеётся: — Никогда не задумывался о покорении Хребта, но поверь, — наклоняется он к Дилюку, припечатывая его целомудренным лёгким поцелуем по центру лба, — даже если мне вдруг захочется, я постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы ты не тревожился напрасно. И никто из них не чувствует себя неловко или виновато, когда Дилюк шутит в ответ: — Я не боюсь, что ты заставишь меня тревожиться напрасно, скорее наоборот. Ссорятся по-настоящему они только раз — когда вскоре после рождения Кавехом маленькой Нахиды разговор опять заходит о детях. Кэйя ездит к нему в больницу каждый день до самой выписки — с Дилюком, но чаще один, — с бесконечно нежным трепетом берет малышку на руки, пальцем осторожно оглаживая маленький курносый носик, пухлые щёчки, светленьких пушок на макушке, и домой возвращается с неизменно тоскливым выражением лица, как будто там, у люльки с новорождённой, каждый раз остаётся кусочек его души. Дилюк конечно же рассказал ему, почему он всячески избегал темы рождения детей, даже вместе с ним сходил в клинику для нового обследования, но ведь одно дело знать, а другое — хотеть этого всем сердцем. Накануне ссоры Кэйя признаётся ему, что ещё до встречи с Дилюком считал себя не совсем нормальным омегой — интересы у него всегда были больше альфьи, и амбиции, и напор. В полицейской академии он вообще подумывал было про операцию и переход — и зачем ему матка вообще нужна, если от омеги в нём она одна только и есть. А потом Дилюк появился: показал ему любовь, семью, показал, что даже такого его с горем пополам, но принимают; и мысль о ребёнке сама как-то пришла со временем вместе с пониманием того, что ему хочется не взять из приюта, как он раньше временами подумывал, а самому это пережить. И вот он насмотрелся на Кавеха в период его первой беременности, на малышку, на то, как трогательно носится с мужем и дочкой вечно серьезный Хайтам, и старое желание ожило настолько сильно и мучительно, что больше ни о чём думать не получается. И даже разговоры с Лизой не переубеждают. Дилюк тогда срывается. Кэйя в ответ тоже. Компромисс никак не находится, да и как его найти, когда Дилюк твердит, что не сможет любить ребёнка без Кэйи, если тот вдруг умрёт, а Кэйя обижается, плачет и обвиняет его в черствости. Дилюк тогда впервые звонит Хайтаму — не по необходимости, а чтобы выговориться, — и Хайтам, выслушав и тяжко повздыхав в трубку, следующим утром присылает контакты своего друга Тигнари. — Он хороший акушер. У него с мужем клиники по всему Тейвату практически, загугли. И попробуй всё-таки, вдруг выгорит. Если шансы есть, Нари наизнанку вывернется, чтобы всё безопасно прошло, а если нет — он умеет убеждать. Кэйя тебя не слышит, так может у него получится. И что ж, у Тигнари и правда получается. Немножко не то, на что рассчитывал Дилюк, но это не значит, что здесь и сейчас, пока Кэйя старательно вынашивает их будущего малыша, он не счастлив.

***

— Э-эй, о чём задумался? — раздаётся вдруг со спины, и Дилюка тут же обхватывают поперёк груди смуглые тёплые руки. Где-то на уровне поясницы осторожно и не слишком тесно прижимается совсем маленькая ещё выпуклость живота. Острый подбородок устраивается на плече, и ухо тут же обжигает горячим шепотом. — За нашими голубками шпионишь, что ли? — Ой, больно надо мне, — фыркает Дилюк, отворачиваясь от окна и тут же утыкаясь случайным поцелуем-касанием прямо в растянутые в улыбке губы. — Они такие приторно влюблённые, что смотреть страшно. — Думаешь? — Кэйя улыбается в поцелуй шире и тут же по-кошачьи тычется носом куда-то ему в щёку. Любопытный глаз косится хитрым взглядом на лужайку. Там, на лавочке, Хайтам с ложечки кормит пудингом довольно щебечущего что-то Кавеха, пока он сам пытается удержать на месте Нахиду, довольно размазывающую десерт по лицу и одежде. — Действительно, сладко, аж скулы сводит, — тихо смеётся Кэйя. В носу тут же щекочет от усилившегося феромона. Холодная пряность туманного цветка с лёгкой примесью ветряных астр, — Нари на последнем УЗИ сказал, что скорее всего у них будет мальчик, а гормональный тест показал, что это будет маленький альфочка, — феромон спокойного удовлетворения и тихого счастья, и Дилюк как никогда ощущает, что всё он делает правильно. Кэйя лучится счастьем и покоем, и это видно в каждом его жесте. — Да и мы такие же, не замечал? — улыбается он, прижимаясь к Дилюку ещё раз и тут же выворачиваясь из объятий, и с явным вздохом облегчения вынимая носовую канюлю и выключая концентратор. — О, архонты, пошло оно нахрен, всё, двадцать минут давно прошло уже, надоело! Ты хоть представляешь, как от этой херни чешутся ноздри?! Дилюк не представляет. В тот единственный раз, когда его, ошарашенного тем, что Кэйя, наконец, забеременел, и свалившегося от такой радости в обморок, откачивали с помощью концентратора, любезный Нари просто налепил ему на лицо специальную маску. Кэйя от маски, помнится, отказался сам. Сказал, что не хочет выглядеть на прогулке как сбежавший из клиники неизлечимо больной. «А ещё в ней нельзя тебя целовать, — вспоминает Дилюк его хитрый, кокетливо-протяжный тон. — Ну и есть шашлычки будет неудобно. Но это уже дело второе». А теперь — вот он, ворчит, не переставая, что у него ноздри то ли затекли, то ли чешутся, как в период аллергии на тополиный пух, и трёт их с силой пальцами и всей ладонью, смешно так оттягивая кожу. И даже такой, показательно недовольный и немножко нелепый, он кажется Дилюку невероятно любимым и родным. Да, правильно Кэйя сказал, — они такие же. Приторно сладкие, бесконечно влюблённые. — Ты это что, смеёшься надо мной? — выгибает брови Кэйя, когда Дилюк позволяет себе тихий смешок, и не дождавшись раскаяния на его лице, сердито пихает кулачком в плечо. — Ну вот ещё придумал. Я тут страдаю и мучаюсь с этой мерзостью в носу, потому что стараюсь для здоровья — нашего! — ребёнка, а ты смеёшься. И это он, конечно, не всерьёз, Дилюк знает. Он сгребает Кэйю в объятия, игнорируя показное возмущение и недовольный писк, проходится ладонями с нажимом по лопаткам и выступающим позвонкам, по бокам и тёплому, упругому на ощупь животу. Запускает руки под футболку — к мягкой бархатной коже, — оглаживает большими пальцами чуть ниже пупка. Кэйя вздрагивает, и всё напускное и притворное слетает с него, как шелуха, когда он подаётся ближе — к ласкающим рукам, к нежным поцелуям, к немому невербальному «люблю» в каждом жесте. И каждый его жест отвечает таким же несказанным вслух «я тебя тоже». А потом очередной поцелуй становится глубже и жарче. Дыхание Кэйи становится тяжелей. Феромон, густой и насыщенный, обволакивает удушливой волной желания. Кэйя стонет тихонько Дилюку в губы, прижимается теснее, всем собою, кажется, требуя ласки, и разве же может Дилюк ему отказать. — Нари давно уже разрешил, — искусителем шепчет прямо в зацелованные его губы Кэйя, за запястья настойчиво отводя его руки от живота и направляя назад, себе пониже спины. — Всё мне можно, а ты всё жмешься и боишся ко мне дотронуться, будто бы я вдруг сломаюсь. Я не сломаюсь. Давай, Люк. И о, Люк в этот момент, кажется, готов и дать, и взять, и что угодно, что только Кэйя попросит. Тем более, раз уж «Нари разрешил». Он уже почти позволяет рукам скользнуть ниже, за пояс джинсов и под белье, сжать слегка ягодицы и… — Дядя Ди, а поцему дядя Кэй такой класный и моклый, ему плохо?! — звонко пищит от входной двери Нахида, и Дилюк мысленно благодарит всех богов, известных и нет, за то, что не успел всё-таки ничего сделать и никуда залезть. Он осторожно отодвигает от себя Кэйю, ошарашенного внезапным появлением малышки, и оглядывается за спину. Нахида, немножко испуганная и, кажется, готовая вот-вот расплакаться, стоит на пороге кухни, прижимая к груди замурзанные шоколадным сиропом ладошки. За её спиной уперев руки в боки стоит ничуть не испуганный и очень-очень сердитый Кавех. Его красноречивый взгляд с прищуром обещает Дилюку немедленную расправу. — Потрудись ответить на вопрос моей бусинки, Лю-у-ук, — тянет он елейно, и Дилюк благодарит богов ещё раз, теперь уже за то, что ему достался такой отходчивый и сообразительный муж. — Нахида, зайка, — улыбается Кэйя одной из самых своих обворожительнейших кокетливых улыбок, пока Дилюк незаметно одёргивает на нём футболку и поправляет собственные брюки. — У дяди Кэя просто немножко поднялась температура, а дядя Люк её проверял. — Как папа у меня пловеляет, когда целует в лобик? — спрашивает Нахида, задумчиво хмурясь и отправляя в рот указательный пальчик. — Ага, — кивает ей Кэйя, демонстративно звонко чмокая Дилюка в лоб. — Вот так. — Халасо, — улыбается в ответ малышка, явно успокоенная и убеждённая, и тут же поворачивается к Дилюку, упирая ручки в боки и до смешного идеально копируя Кавеха позой и недовольно сморщенным личиком. — Только ты неплавильно делаесь, дядя Люк. Нузно в лоб целовать, а ты в губы, так зе не полуцися ницего! И добавляет, как-то неожиданно по-взрослому вздыхая и качая головой: — Какие вы альфы глупые, ницего не умеете плавильно, папа Там тозе папе Кави не так меляет. И пока все как-то неловко в наступившей тишине отводят глаза, сама топает через кухню в сторону ванной. — Посли, папа, мне умыться надо. Она машет Кэйе рукой на прощание напоследок — Больсе не болей, дядя Кэй! — и выходит в коридор. Кавех, теперь тоже пришибленный всем случившимся не меньше, чем они, тем не менее выразительно кривится и ворчит в их сторону что-то подозрительно похожее на «извращенцы без стыда и совести», выходя следом за ней. «Сами такие», — мысленно отвечает Дилюк, всё ещё сгорающий от стыда и наверняка поразительно красный, как переспелый закатник. Кэйя рядом звонко, но тоже смущённо как-то смеётся. — Кошмар, — выдает он, чуть отдышавшись, и Дилюк с ним безоговорочно согласен. — Не представляю, что бы я делал, если бы с ней вместо Кави был Хайтам. Я бы, наверное, на месте умер. Он тихо вздыхает, ещё раз поправляет на себе одежду и толкает Дилюка на выход. — Пошли, попрощаемся, выловим Спарки и домой, эти тут и без нас разберутся. А то я что-то после такого устал, ужас. Не зря я эту твою винокурню не жалую. И добавляет уже на пороге, вдруг на мгновение резко и тесно прижавшись к самому уху Дилюка губами: — И даже не думай, что дома я забуду, что и как мы собирались делать. Все дела нужно доводить до конца, Люк. И хотя Дилюку всё ещё стыдно за случившееся и немного неловко, это всё-таки тот компромисс, на который он просто не может не согласиться.