Опять

В парке у винокурни красиво, тихо и легонечко так пахнет виноградом. Хайтам откидывается спиной на лавочку, голову запрокидывает, подставляя лицо солнечным лучам, и закрывает глаза. На душе всё ещё не совсем спокойно, местами тяжко даже, а по ночам его нет-нет да и беспокоят иногда кошмары прошлых лет. Особенно, когда Кави, временами, тоже вспоминает и его переламывает слегка. Не так сильно переламывает, как раньше, но всё ещё болезненно, и тогда страхи прошлого оживают в нём отголосками пережитой депрессии. Но это, слава архонтам, случается редко — намного реже, чем было раньше, — да и Хайтам теперь стал намного чутче. Сказал бы ему кто лет пять назад, что он заделается в такие эмпаты, Хайтам бы только головой покачал на такую нелогичную, не терпящую никакой критики гипотезу. Но это было пять лет назад. До того, как он узнал, что своим же безразличием довёл собственного беременного мужа до депрессии и нервного истощения. До того, как Кави угодил в реанимацию с кровотечением и угрозой повторного выкидыша буквально через пару недель после того, как Хайтам начал отчаянно пытаться всё исправить. До того, как Хайтам — благо этого не видно в его и без того пепельно-серой шевелюре, — едва не поседел за те пару ночей, что он провёл безвылазно у больничной койки слабо дышащего, бессознательного Кави. Тогда что-то изменилось в нём, будто бы перемкнулось за одно всего лишь мгновение, стоило ему увидеть бледного, почти сливающегося цветом кожи с больничной подушкой, Кавеха в паутине из трубочек и проводков, и, до того сдерживаемые невидимым барьером, чувства хлынули потоком — бурным и смертоносным, как песчаная буря в пустыне, сносящим на своём пути всю привычную Хайтаму шелуху из логики и рациональности. Почти как случилось с Дилюком в своё время, только вот он, поражённый видом своего едва живого мужа в реанимации, ударился в нездоровый контроль над Кэйей, делая ему только хуже, а Хайтам… Наученный чужим горьким опытом и ошибками, едва только Кави выписали, он мягко предложил попробовать сходить на терапию. Вдвоём. Кавех посмотрел на него долгим, измученным, но всё ещё полным какой-то затаённой надежды взглядом, и согласился. Кавех вообще, как оказалось, был очень любящим, добрым и отходчивым. Так благодаря Рагнвиндрам — Дилюку по большей части — в их жизнь вошла мисс Минчи, бойкая, волевая и не свойственно бетам амбициозная обладательница диплома с отличием по курсу психотерапии Академии Сумеру. На первом приёме она была как-то слишком непрофессионально обворожительна и непосредственна и, то ли всерьёз, то ли бездна знает зачем, как будто бы флиртовала — то с растерянным до лёгкого ступора Кавехом, то с Хайтамом, медленно но верно закипающим от злости, попеременно — и, должно быть, им следовало сменить специалиста сразу же, но на её безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо, а на столе в рабочем кабинете стояло семейное фото — мисс Минчи, её жена, суровая и внушительная девушка-альфа и двое белокурых девочек-погодок, — и Кавех сказал, что хочет попробовать именно с ней, что почему-то ей доверяет. Хайтам вздохнул и впервые за последнее время доверился ему. На следующем сеансе мисс Минчи улыбалась исключительно по-деловому и сходу обнадёжила его заверением: — Вижу, что вы готовы работать, и что из этого будет толк. Нам предстоит долгий путь, господин Хайтам, но смею вас заверить, что вы пройдёте его с честью и успешно. С богом, и да поможет вам… вера в себя и вашего мужа. Вы что же, думали, что я оставлю такое важное дело на волю Барбатоса? И без него справимся. И они справлялись. С последствиями ошибок Хайтама они боролись вдвоём. Кавех учился доверять заново и не видеть в Хайтаме рядом с собой того, воображаемого — холодного и безразличного, чье немое осуждение почти довело его до, казалось бы, позабытой ещё в юношеские годы неуверенности и нелюбви к себе. Хайтам учился управлять тем, что так неожиданно свалилось на него в один миг — тем, что на первый взгляд не подчинялось логике и не выстраивалось в так любимые им чёткие схемы — участием, сочувствием, страхом, тревогой. Учился и с каждым днём с неиссякаемым удивлением обнаруживал, что всё то, что он раньше принимал за слабость, на самом деле — просто было. Как есть даже самая малейшая деталь одного огромного и поразительно сложного в своей конструкции механизма. Деталь, без которой механизм никогда не будет полным. И вместе с этим осознанием медленно и натужно, но учился понимать — себя, Кавеха, людей вокруг. Спустя какое-то время к этому прибавилась ещё и Нахида, их маленькая любимая альфочка. Кукольно красивая, бойкая и смышлёная, глазами и цветом волос она походила на Хайтама в детстве, а характером — на Кавеха: такая же живая, эмоциональная и будто бы лучащаяся изнутри добротой. Хайтам понял, что будет любить её, как и Кавеха, больше жизни, едва только взял на руки в роддоме. — У неё твои глаза, — едва шевеля губами, сказал тогда измученный родами, взмокший и обессиленный Кавех, улыбаясь так, будто бы только что сама Селестия обещала ему вечное счастье. — Такие же красивые. Хайтам осторожно, как драгоценнейшее сокровище, взял на руки тихо пищащий свёрток и, глядя, как замирает сначала, а потом расплывается в беззубой улыбке маленький детский ротик, впервые в жизни понял, что значит плакать от счастья. — Надеюсь, что у неё твоё сердце, — сказал он, благодарно целуя Кавеха в лоб. — Потому что тогда она будет самым добрым, самым прекрасным человечком во всём Тейвате. Что ж, он тогда оказался прав. Хотя с точки зрения логики это предсказание и было максимально безосновательным, Хайтам с каждым новым прожитым днём всё лучше и лучше понимает, что иногда в логике и рациональности нет ни малейшего смысла. Потому что всё, что он наблюдает эти пять лет, так или иначе существует логике вопреки. Его с Кавехом мирная тихая жизнь. То, как они осознанно меняются и меняют друг друга через диалоги и компромиссы. Как при этом любят друг друга и всё, даже не самое приятное, в своих характерах. То, что Хайтам, в целом равнодушный к искусству, находит время, чтобы оценить очередной чертёж или макет Кавеха, а со временем даже находит в этом интерес и свою долю удовольствия — как и в том, чтобы время от времени наблюдать, как увлечённый сосредоточенный Кавех выводит на ватмане очередные линии и штрихи. Хайтам всё ещё не понимает искусство в полной мере, но он понимает, что больше ни за что не скажет Кавеху — и даже про себя не подумает, — что его работа не имеет ценности и смысла. И никогда, даже в самые лютые его периоды творческого застоя, не посмеет упрекнуть Кавеха в том, что он мало зарабатывает или работает недостаточно хорошо. Возможно, это именно то, как работает совесть — этот незримый барьер, не дающий унижать и втаптывать в грязь другого человека, прикрываясь беспристрастностью и желанием «просто озвучить факты». Кавех тоже идёт на уступки. Эмоции и импульсивность по-прежнему захлёстывают его с головой, но вот уже не первый год он не даёт этой губительной иногда волне выплеснуться на того, кого он любит, только изредка позволяя себе беззлобно окатить Хайтама брызгами. Иногда Хайтам задумывается, заслуга ли это в большей степени мисс Минчи, или просто они сами стали с возрастом умнее и старше, пережив этот своеобразный кризис, и научились сглаживать собственные углы и ценить то, что есть. Возможно, всё сразу.

***

— Эй, ты спишь, что ли? — голос Дилюка вырывает из собственных мыслей и горчащих лёгкой тоской воспоминаний, и Хайтам лениво машет рукой, не открывая глаз. По гравийной дорожке шуршат уверенные шаги, и скоро на лоб Хайтаму опускается широкая соломенная шляпа, заставляя невольно вздрогнуть от неожиданности. «Дурацкая», — думает Хайтам, сдвигая её на затылок, но вслух ничего не говорит, только бросает на присаживающегося рядом альфу выразительный взгляд. — Не думай, что это я вдруг воспылал к тебе неземной заботой и любовью, — пожимает он плечами и кивает в сторону зелёной лужайки перед собой. — Скажи потом спасибо мужу, который беспокоится, чтобы тебя вдруг не хватил солнечный удар. Хайтам кивает и чувствует, как по телу привычно уже расплывается приятное тепло — в сто раз приятнее, чем ласкающие лучи летнего солнца, и в тысячу раз горячее. — Скажу, — он переводит взгляд на лужайку и не может удержаться от широкой благодарной улыбки, подумать только. Там, на тёплом покрывале под ласковым мондштадским солнцем, двое омег. Рядом, заливисто лая и распугивая кристальных бабочек, носится маленькой рыжей ракетой лохматый рагнвиндровский сеттер по кличке Спарки, — своим хозяевам под стать, такой же яркий как Дилюк и бешеный как Кэйя, — и их собственный золотистый ретривер Мехрак, вылитый Кави в собачьем обличье, дурной, жизнерадостный и ласковый. За собаками, хохоча и хлопая в ладоши, бегает с водяным пистолетиком довольная жизнью Нахида в замурзанном травяным соком комбезике и смешной панамке с кроличьими ушками. Кавех, что-то радостно выкрикивая и размахивая руками, вертится на покрывале, стараясь не упускать их всех из виду. Хайтам чувствует, как улыбка сама собой становится ещё шире. Не будь Кави на восьмом месяце беременности, он наверняка носился бы по полю таким же энерджайзером, ни в чём не уступая ни дочке, ни резвящимся псам. — Ты светишься, ты знаешь об этом? — комментирует, беззлобно хмыкнув, Дилюк, и Хайтам опять переводит на него взгляд. — Знаешь, так же обычно про беременных омег говорят, но отвечаю, ты буквально сияешь, друг, даже почище Кави. И Хайтам не находит, что на это возразить, да и нужно ли, если это правда. — Ты тоже, — говорит он, и теперь очередь Дилюка улыбаться безбожно широко. — Спасибо, — пожимает он плечами, опять обласкивая любящим взглядом Кэйю. Хайтам смотрит на его лицо и с неожиданным даже на фоне всех предыдущих своих открытий удивлением отмечает, как же идёт Дилюку эта улыбка и бесконечно влюблённый взгляд. А Кэйе идёт его долгожданная беременность. Выстраданная, выпрошенная у судьбы и отвоёванная у здравого смысла. Вопреки всем условностям, страхам и не очень обнадёживающим показателям в медкарте. Всё-таки хорошо, что Хайтам тогда, в благодарность за контакты Минчи, свёл Рагнвиндров с Тигнари — вот уж кто действительно и человек широкой души, и акушер от бога. И пусть беременность даётся Кэйе не так легко, как могла бы, и за свои четыре с небольшим месяца он лежал у Нари в клинике чуть ли не дольше, чем был дома с мужем, справляется он не плохо. И Дилюк справляется тоже. С гиперопекой, тревогой и навязчивыми страхами. А Кэйя мало-помалу, осторожными шажочками, учится это всё принимать не в штыки. Ну и сияет, конечно. Правду говорят, что беременность красит омег. Кэйя, слегка измотанный и быстро устающий, даже на первый взгляд безмерно счастлив — не смотря на частые визиты в клинику, сильный токсикоз и слабость во всём теле, и вопреки тому, что даже здесь, в парке на свежем воздухе, он из-за кислородной недостаточности вынужден большую часть времени просто сидеть на покрывале, привязанный к портативному кислородному концентратору. Даже дурацкие трубочки в носу не портят его довольный вид. Дилюк жалуется, конечно, что Кэйе, деятельному и привыкшему не обращать внимания на износ организма, тяжело беречь себя, мало двигаться и чаще сидеть на одном месте, но они, как и Хайтам с Кавехом, теперь умеют находить компромиссы. — О, твой идёт, — хмыкает Дилюк, и Хайтам отрывается взглядом от Кэйи, что-то радостно вещающего запыхавшейся от беготни, но довольной Нахиде, умостившейся с ним рядом и маленькой своей ладошкой осторожно трогающей пока ещё совсем небольшой и не слишком заметный под широкой его футболкой животик. Кавех, тяжко вздыхая и смешно переваливаясь под весом своего восьмимесячного живота, действительно идёт к ним. Растрёпанный, весь усыпанный светло-рыжими веснушками и широко улыбающийся, он одной рукой придерживает соломенную шляпу на голове, такую же, как у Хайтама, а второй тихонько поглаживает внушительный холмик живота, и Хайтам чувствует знакомый уже прилив нежности от того, что он видит. Такого Кави, в дурацкой шляпе, дурацких пляжных шлёпках и стареньком джинсовом комбинезоне, уже пережившем первую его беременность, хочется забрать к себе в объятия и больше не отпускать. — Люк! — машет он рукой ещё издали и показывает себе за спину, откуда с покрывала так же приветливо машет им растопыренной пятернёй улыбающийся Кэйя, тоже собирающийся вставать. — Кай без тебя заскучал совсем. А ещё он вроде как хочет в туалет, так что если ты не поспешишь, он уйдёт без тебя и бандуру эту кислородную потащит сам. Это срабатывает как заклинание, и Дилюк, на ходу по-дружески ласково мазнув Кави по предплечью, уносится в сторону покрывала вихрем. Издали тут же слышится его взволнованное «Кэйя, боже ж твою, быстро поставь на место, кому говорю» и демонстрирующий полное отсутствие раскаяния смех Кэйи. Кавех качает головой, вздыхает и ныряет в раскрытые объятия к Хайтаму, по-хозяйски устраиваясь у него на коленях. — Я тоже скучал, — шепчет тихо в самые губы, обдавая тёплым дыханием и запахом выпитого лимонада. — А ты, Тами? Соскучился без нас? И Хайтам мог бы сейчас столько всего сказать — и о том, как скучал, хотя всё это время почти не сводил с Кавеха глаз; и о том, как любит, как он рад бесконечно от того, что Кави у него есть, и какой он невероятно, невозможно красивый сейчас мягкой какой-то, домашней совсем красотой; и как заполошно у Хайтама бьётся сердце только от того, как счастливый улыбчивый Кавех прижимается к нему упругим животом и обнимает за шею; о том, что он всё ещё готов — как и клялся пять лет назад самому себе и всему миру заодно, — ради него и для него всё в этой жизни и даже больше. Только Кавех и так это знает. Кавех смотрит блестящими вишнёвыми своими глазами в самую душу, которая у Хайтама для него давно уже нараспашку, и одним своим взглядом всё то же самое говорит. — Скучал, — выдыхает Хайтам вместо этого, накрывая ладонью упругий живот под изношенной джинсовкой комбеза, а губами — мягкие податливые губы с привкусом лимонада и сладостью спелых закатников на них. И то, как нечеловечески он в этот момент счастлив, пусть невозможно объяснить логикой и рациональными сухими схемами, но это и не важно. Важно то, что он хочет чувствовать это счастье опять и опять. Снова. И дарить это чувство Кави. Поцелуями, объятиями, всем собою. — Вау, — задумчиво тянет Кавех, когда они разрывают поцелуй. Облизывает губы, мечтательно прикрывает глаза, трепеща длинными светлыми ресницами, как крыльями бабочки. — Было вкусно, как и всегда. Но я бы не отказался ещё от пудинга. Сходишь в дом принесешь? И Хайтам готов для него хоть на край света.