Алиса здесь больше не живёт

Весь следующий день Мирон делал всё на автомате. Он съездил к своему ученику, — благо, чем ближе конец полугодия, тем больше учеников появляется, — отредактировал пару статей, даже перебросился парой слов с коллегами в издательстве, но сам прокручивал в голове прошедшую ночь. Он ненавидел себя за импульсивность, за то, что не смог сразу заметить интерес Вани и прервать его на корню. Он разрушит этого парня, рано или поздно, но разрушит, оставалось надеяться, что Ваня сам не поставит на них слишком много, со своей возможной привязанностью Мирон и так разберётся. Стоять на балконе в ожидании — пожалуй, самая тяжёлая часть разговора. Но Ваня, вопреки ожиданиям, не оправдывался за вчерашнее, даже умудрялся шутить, а потом и вовсе пригласил Фёдорова к себе. Как будто ничего и правда не было. — Вань, насчёт вчерашнего… Мирон гладил белого кота на своих коленях, пытаясь не смотреть на соседа. Тот доставал из кастрюли пельмени и, поставив тарелки на стол, сел напротив. — Брось. Не думай об этом так серьёзно. Я имею в виду… ты мне нравишься, окей? Я тебе, видимо, тоже. Давай не усложнять? — Мирон поднял на него удивлённый взгляд, мягко улыбнулся и кивнул. — Теперь-то я могу тебя поцеловать? Мало что изменилось, разве что вечера с балкона перетекали в квартиру то одного, то другого. Они залипали в фильмы, много разговаривали на отвлечённые темы. Предложение отпраздновать новый год вместе висело в воздухе, как само собой разумеющееся, и холодный декабрь они проводили, укутавшись в плед, распивая дешёвое шампанское и подъедая скудные наспех сделанные салаты. Когда Ваня заболел, — я говорил, чтобы ты надел зимнюю куртку, так что теперь хватить канючить и пей лекарства, — Мирон заходил к нему каждый вечер, зажимая дверной звонок ровно на две секунды, готовил поесть, просматривая видео-уроки на ютубе, и засиживался до глубокой ночи. Бросать болеющего Ваню, умирающего в одиночестве от скуки, не хотелось, а принести из своей квартиры ноутбук для работы не составило труда. — Всё пишешь про свои чиновничьи скандалы? — Ваня, завёрнутый в одеяло, появился на тёмной кухне и зевнул, сразу закашливаясь. — Ты не устал? Пойдём спать, тебе завтра на работу. Мирон посмотрел на него исподлобья. — Не хочу тебя оставлять. — Каким образом во фразе «пойдём спать» ты услышал «пиздуй отсюда, еврейская карлица»? Мирон закатил глаза, но всё-таки поднялся из-за стола. — Ты уверен, что хочешь..? — Что? Поспать с тобой? Да, уверен, душнила, — он закатил глаза. — Если так боишься, что я тебя заражу, тебе вообще не стоило бы наведываться ко мне каждый день. А если ты из тех, кто только и ждёт удобного случая для перепихона, то извиняй, мужик, я сегодня не готов. Мирон лишь усмехнулся и пошёл в спальню, удобно умещаясь в кровати. Кот залез на его грудь, пытаясь улечься, но под ванино «съебись отсюда, это мой мужик» недовольно мяукнул и спрыгнул с кровати, позволяя парню оплести чужой торс руками. Они лежали в тишине несколько минут, пока Мирон не прокашлялся: — В смысле ты «сегодня не готов»? — А что, я должен каждый день тебя встречать в одних трусах и тащить в койку? Не, Миро, я мальчик другого воспитания, — он зевнул. — Да я не про это. Боже, — Мирон рассмеялся и улёгся удобнее, обняв Ваню. — А про что? — парень поднял голову и, сонно моргая, заглянул ему в глаза. — Слушай, давай потом? Я не то чтобы специалист в этой теме, и мне надо хотя бы морально подготовиться к такому ужасу. — Ужасу? Ты что, при слове «секс» закрываешь уши ладонями и убегаешь в другую комнату? — Ты понял о чём я, — Ваня недовольно улёгся ему на грудь, шмыгая носом. — Просто потом. Спи. Мирон улыбнулся и, почему-то сомневаясь несколько секунд, всё-таки поцеловал парня в макушку, закрыв глаза. Всё напоминало какую-то идиллию, и у Мирона в животе завязывалось в тугой узел чувство неминуемого подвоха. Ваня завалился в квартиру Мирона из магазина со скудным пакетом еды, которой дай бог хватит на выходные, держа в руке конверт. — Мирон, тут тебе письмо. Ты чё, не оплачивал коммуналку? Мирон сонно тёр глаза, появившись в прихожей и забирая конверт. — Оплачивал… — он нахмурился, увидев отправителя. Он поменял сим-карту, едва вернувшись в Россию, сказав отцу, что сам свяжется с ним, если будет необходимость. Мирон сел на кровать, не слушая, что с кухни ему рассказывает Ваня, сразу судорожно разрывая конверт. — Не знал, что кто-то ещё отправляет письма, — Ваня хмыкнул, когда заглянул в комнату, но, увидев серьёзное лицо мужчины, сразу заткнулся и остался неловко стоять в дверях. — Это… — От отца. Я сменил симку, это единственный способ связи, — на автомате пояснил Фёдоров, вчитываясь в письмо. Ему хватило выцепить «болезнь», чтобы сразу начать придумывать план в голове. Не глядя на Ваню, он открыл ноутбук и принялся искать авиабилеты. — Мне надо будет уехать. — Надолго? Куда? Зачем? Что было в письме? — Ваня сразу подлетел и обеспокоенно положил руку на чужое плечо. — Мирон? — Не знаю; в Германию; по семейным обстоятельствам. — Так, и? — Что? — Ты не ответил, что было в письме? Мирон закатил глаза и протянул ему бумажку. — Билеты есть на завтра, сегодня соберу вещи и напишу директору издательства. Может, есть шанс перевести меня на удалёнку. Видимо, деньги мне понадобятся. Ваня сел на кровать и, глупо моргая, разглядывал суетящегося Мирона. — И всё? Так просто уедешь? — в голосе неожиданный холод, но Мирон знал, прекрасно знал, что парень едва сдерживает слёзы. — Вань, я должен быть там, — он присел на колени перед соседом. — Мы ещё обязательно встретимся, хорошо? — он попытался приободряюще улыбнуться и взял его за руки. — Так просто ты от меня не отделаешься, будешь в скайпе мою рожу лицезреть по вечерам. Ваня взглянул на него и улыбнулся. Они спешно позавтракали и вместе собирали вещи. Самолёт был рано утром, и они не спали всю ночь, словно пытаясь надышаться друг другом на месяцы вперёд. Ваня почему-то отказался провожать Мирона до аэропорта, и, уходя из чужой квартиры, обернулся и с горькой улыбкой сказал: — У нас не получится. Было здорово, но лишь было. Не будет, и ты это знаешь. Мирон окликнул его уже в подъезде. — Спасибо, — и такое импульсивное: — я тебя люблю. Ваня как-то слишком печально засмеялся и, уже стоя на пороге своей квартиры сказал: — Не надо, Фёдоров. Не надо, хорошо? И Мирон, лишь сев в самолёт, понял, что тот был прав. У них не получится.

<...>

Дни тянулись медленно, слишком медленно для привыкшего к суматохе Фёдорова. Мама лежала в больнице уже месяц и, как только увидела своего сына на пороге палаты, тепло улыбнулась. Успел. Отец не вдавался в подробности в своём письме, видимо, не хотел беспокоить Мирона, но у того, взвинченного и болезненно напряжённого, замерло сердце, при виде худой, измученной болезнью матери. Он расплакался, как только зашёл в пустой туалет, потому что бороться со стрессом больше не было сил. В отражении он напоминал себе оголённый нерв, натянутый подобно струне. Отец пытался заставить его поехать домой, но тот наотрез отказывался, проведя несколько дней в больнице, боясь отойти от матери. — Мирон, она в таком состоянии не неделю, и даже не две. Она не исчезнет, если ты поедешь домой, — отец строго глядел на него поверх очков, такой же уставший и обессиленный, как и сам Мирон. — Ты нужен мне дома, у нас ещё много работы. И её действительно было много. Отец взял кредит на лечение, и Мирону пришлось работать на нескольких работах, чтобы хоть как-то помочь семье. Он навещал маму каждую субботу, каждый раз боясь уходить. Словно женщина и правда была обычным видением, туманом, который рассеется через пару минут. Мужчина старался выбить из её глаз безразличие, старался хоть чем-то занять, неустанно рассказывал разные истории, лишь бы её взгляд смягчился, лишь бы вернуть ему блеск счастья. Потому что он прекрасно знал такой взгляд. Потому что именно так смотрела на него Настя за несколько дней до своей смерти. Они с отцом не запили лишь чудом, было слишком много дел и слишком мало времени. Они с Ваней почти не списывались, лишь раз в месяц ночами обменивались новостями и расходились. Эти переписки становились всё реже, слова — всё безэмоциональнее, пока и вовсе не исчезли. Мама умерла через год. Через год непрерывных мучений и постоянной борьбы. Мирон невидящим взглядом осматривал холодные тусклые стены больницы, обнимая плачущего отца, а сам не мог выдавить и слезинки. Этот город принёс ему только горе, и он никогда раньше так сильно не мечтал отсюда уехать. Они с отцом перебрались в Кардифф: бросить родителя Мирону не позволяла совесть, но оставаться в тусклом, потерявшем всякий смысл Берлине он не мог. Он снова начал жизнь с нуля, устроился на нормальную работу, помог отцу с жильём и начал заводить новые знакомства, пытаясь игнорировать тянущую пустоту внутри. Прогуливаясь по набережной вместе с отцом, он с тоской ловил себя на мысли, что ему здесь не место. Проработав пару лет в крупном издательстве, Мирон сорвался: собрал вещи и купил ближайший билет в Петербург. Он бежал ото всех вокруг, но все дороги оказались нитями лабиринта, и единственным решением было вернуться к началу. Вернуться туда, где его никто никогда не будет ждать и никто никогда не будет прогонять. Холодный, безучастный, равнодушный Петербург, ничего не ожидающий от побитого жизнью мужчины с навечно грустными глазами. Отец в аэропорту похлопал по плечу и сказал только: — Ты знаешь, я всегда буду тебя ждать здесь. Не потеряйся снова, Мирон. Он обнял отца за шею, прошептав тихое «спасибо», развернулся и быстро зашагал к стойкам досмотра. Лишь бы не оборачиваться, лишь бы не остаться здесь. Даже одного отцовского слова хватило бы, чтобы Мирон не уезжал. Родина встретила его лужами, серым небом и доброжелательным «съебался, бля!» от незнакомца, в которого Мирон случайно врезался. Он бросил вещи в квартире и устало сел на пуфик, начав тереть лицо. Наивный. Думал, что расстояние лечит, что переболит, но вопль, застрявший в горле, надрывал искалеченное сердце. В зеркале он увидел лишь запутавшегося, абсолютно потерянного почти тридцатилетнего мужчину, потерявшего всякий ориентир. Именно таким он видел себя в этом же зеркале, в этой же ванной четыре долгих года назад. Именно таким же, разбитым и отчаявшимся, его нашёл Ваня. Фёдоров плеснул в лицо холодной водой и вылетел из квартиры. Мирон долго мялся в подъезде, рассматривая потрескавшуюся штукатурку стен. Ваня часто нервно её ковырял, а потом получал по рукам, ведь «ну зачем ты портишь и так рассыпающийся дом?». Мужчина позволил себе короткую улыбку и сжимал кулаки, не решаясь нажать на звонок, лишь глупо разглядывал когда-то заученную дверь с мелкими царапинами и вмятинами, — Ваня рассказывал, что ещё до его переезда сюда какие-то уроды взломали замок. Его, конечно, быстро заменили, но покупать новую дверь никто не нанимался, поэтому оставили всё, как есть. Мирон протяжно выдохнул через нос и решился зажать надоедливую кнопку звонка. Держал ровно две секунды — привычка, которую ни вытравить из подрагивающих рук, которую ни выблевать из уставшей головы. Ему долго никто не открывал, и он уже успел казнить себя за легкомыслие. У Вани ведь наверняка, если не другая жизнь, то другая работа уж точно: на той ему платили копейки, да и быть карьеристом-сисадмином он никогда не хотел. Мирон сверился с часами: ровно 20.30 — и усмехнулся. Даже поразился своей памяти. Не пропил ничего, сколько бы ни пытался. Он снова позвонил в дверь, уже, на самом деле, и не надеясь, что ему откроют. Но вдруг, как только он развернулся на пятках, планируя проваляться весь вечер на холодной кровати, в чужой квартире послышался шум, и мужчина вздрогнул всем телом, а на лицо уже налезла глупая улыбка. Брякание ключей разбивало ему сердце своей вечностью, но дверь наконец-то поддалась. — Здравствуйте..? — в дверном проёме появилась пожилая женщина, придерживающая края шерстяной вуали на груди подрагивающей рукой. В ногах Мирона почти сразу появился комок шерсти, мужчина вздрогнул, почувствовав, как что-то мокрое касается его оголённой щиколотки. Лохматая рыжая морда тянулась к незнакомцу в попытке обнюхать, но женщина мягко затянула его обратно в квартиру. На старческом, искалеченном временем лице читалось непонимание и осторожность, но зелёные глаза, закрытые линзами очков, отдавали чем-то светлым и добрым, поэтому Мирон, выйдя из ступора, приветственно улыбнулся, намереваясь расположить к себе женщину. — Э-э, добрый вечер, а Ваня… Ваня дома? Женщина улыбнулась и поглядела на него, словно на своего внука. — Ваня? Нет, дорогой, дома только Марина Евгеньевна. А ты какого Ваньку-то ищешь? — Евстигнеева. Евстигнеева Ваньку ищу, — зачем-то глупо повторил Мирон, почёсывая затылок в попытке скрыть свою неловкость, и снова улыбнулся. — Ну ты, дорогой, припозднился, Ваня твой здесь больше не живёт. От этого «твой» по-детски глупо и наивно закололо в груди, и Мирон постарался не выдать вопросом своё болезненное разочарование: — Как? — Ну, как — вот так, не живёт, — видимо, лицо Мирона растрогало женщину, и она приободряюще улыбнулась, открывая дверь шире. — Да ты не стой на пороге, что ты, как чужой, проходи, — мужчина неловко зашёл в квартиру, потушив в себе желание прояснить, что он как раз-таки чужой, и хозяйка уже исчезла за поворотом. Только рыжий старый пёс неустанно изучал нового человека, забавно переминаясь с лапы на лапу. Запахло борщом и пирожками, у Мирона аж чуть ноги не подкосились. — Как звать-то тебя, дорогой? — Мироном, — оторопело пробубнил мужчина, разуваясь и оглядываясь в квартире. Ничего толком и не изменилось, разве что запаха родного нет, да и чище всё, что ли. В прихожей не валяется куртка, не лежат мальборо голд, не стоят изношенные вансы. А так даже корзинка для ключей та же. Мирон как-то горько усмехнулся и просеменил на кухню вслед за псом. — Просто Мироном? — Просто Мироном, Марина Евгеньевна, — он натянуто улыбнулся и неловко сел за стол с уже приготовленной ему тарелкой с супом. — Не стоило, я же так… — Ну стоило-не стоило не тебе решать, дорогой. А ты, случаем, не Яна-то Валерьевича сын? — Его, — несмотря на неприятное осознание потери, на его лице застыла улыбка. — А я-то вижу, глаза да нос один-в-один, скулы только мамины, — женщина вздохнула и уселась напротив него, а потом строго посмотрела на собаку. — Эстер, ну что ты, как бедный родственник? Будто тебя не кормят. Дай гостю поужинать нормально, — она мягко оттянула его за ошейник к своим ногам, и пёс, видимо, поняв, что лакомств можно не ожидать, улёгся на свою лежанку возле стены. Хозяйка снова улыбнулась и опёрлась щекой на руку, принимаясь рассматривать мужчину. — Мы с детства соседями были с твоими родителями. Ой, как я плакала, когда вы уезжали, на Пете, муже моём, царство ему небесное, лица с месяц не было. Ты кушай-кушай, а то исхудал совсем, небось, с дороги только. Мирон кивнул, на секунду прикрывая глаза, пробуя борщ. Наверняка, его мама взяла рецепт у Марины Евгеньевны. — Ты Эстерчика-то не бойся, он не кусается, куда ему, старику. Незнакомцев редко встречает, а тут аж такой красавец молодой объявился, вот ему и интересно. Из развлечений у него только «Уральские пельмени» со мной смотреть. Мирон взглянул на собаку и улыбнулся. — Красивое имя. Для дворняги тем более. Женщина смущённо рассмеялась и махнула рукой. — Муж подобрал, добрая душа. — Видимо, обожал Бальзака, — Мирон съел ещё одну ложку. — Сразу видно, интеллигенция Петроградская приехала, — женщина пододвинула ему стакан компота. — Ты кушай-кушай, не стесняйся. Лишних ртов в этом доме не бывает. Мирон снова улыбнулся и принялся есть. Живот неприятно крутило от голода уже несколько часов, и сейчас домашняя еда казалась самым настоящим спасением. — А Ваня… — Мирон неловко поджал губы, бросив выжидающий взгляд на соседку. — Ой, да я ему, Мирош, квартиру сдавала, сама с сыном жила. А потом Ванька, Евстигнеев-то, сказал, что съезжает. Уж не знаю, куда, говорил, что работу в Москве предложили. Ну а куда нам, до Москвы? Там, небось, и дышится-то свободнее. «Москва, значит», — Мирон усмехнулся. Однажды на балконе Ваня признался, что Питер ни на что не променяет, чуть ли не клялся, что здесь и умрёт. Видимо, в Москве действительно дышится лучше. Видимо, в Москве проще спрятаться от призраков прошлого. Хотя не ему осуждать Ваню за такое решение. — Ну а сам-то ты какими судьбами? И Мирон рассказал. Рассказал почти всё: и про возвращение из Германии, и про работу журналистом, и про болезнь матери, из-за которой пришлось уехать, и про жизнь в Уэльсе. Только про Ваню ни слова не сказал, уворачиваясь от любого напоминания. Марина Евгеньевна налила ему чай и пододвинула тарелку с булочками. — А учился ты, Мирош, здесь? — Отучился в Берлине на филолога, потом здесь получилось поступить. Ради интереса. Но отчислился спустя месяц. — Не понравилось, что ль? — женщина удивлённо вскинула брови. — Мой Петька тоже вот тут учился на филолога. Уж не знаю, быть может, правду говорят, что у нас образование было лучше, в Союзе-то, — Мирон отрешённо пожал плечами. — А журналистом — это правильно. Как вас только не клеймят, но, по мне так, дело правое, тем паче раз профессионал. — Оно-то, может, и правое, только не особо благодарное. На такую зарплату я концы с концами едва сводил, приходилось подрабатывать то переводчиком, то репетитором. — Тебе Ванька хоть помогал? Мирон заметно смутился и снова уткнулся в чашку, неоднозначно пожав плечами. — Он сам жизнь не шибко праздную вёл, — мужчина осёкся, — насколько я знаю. Да и неловко мне было просить другого человека о финансовой помощи. — Вы хорошими друзьями были? Ну, с Ванькой-то? Мирон зашёлся истеричным смехом внутри, но наяву лишь снова улыбнулся. — Да, соседство сближает, — лучше бедной женщине не знать ни про первый пьяный поцелуй, ни про удивительные познания Мирона о её матрасе, ни про боль, которая до сих пор не погасла. — Покурить вместе выходили, так и заобщались. А потом наши дороги разошлись. — Так легче? — женщина улыбнулась как-то печально и поглядела пристально так, что у Мирона напряглись все мышцы в теле. — Что именно, Марина Евгеньевна? — он спрятался за чашкой с чаем. — Уложить всю дружбу и горечь разлуки в пару предложений? Мирон поставил чашку на стол и выдавил из себя улыбку. — Да. Легче. Марина Евгеньевна улыбнулась в ответ и принялась рассказывать о родителях Мирона. Он довольно слушал, уплетая домашнюю выпечку, и собрался уходить, только когда время близилось к десяти. Он получил с собой контейнер пирожков с мясом и просьбу-приглашение заходить почаще, «соседи ведь». Даже Эстер выбежал попрощаться, и Мирон наградил его почёсыванием за ушком. — Вам, должно быть, тяжело за собакой приглядывать. Женщина махнула рукой. — Ой, да какое тяжело. Разве что погулять с ним не всегда удаётся, спина моя уже не та. Мирон снова поглядел на пса и задумался лишь на пару секунд, прежде чем выдавить из себя: — Если хотите, я могу с ним по вечерам выходить. Соседка удивлённо вскинула брови, начав отпираться со словами «не стоит, Мирош», но мужчина только сказал: — Ой, да ладно Вам, Марина Евгеньевна, ну в самом деле, у меня кроме работы здесь ничего нет, да и та до семи. Мне не в тягость, — женщина смущённо улыбнулась, но всё же согласилась. Как только Мирон оказался в своей тёмной холодной квартире, улыбка сползла с лица, а в глазах застыли слёзы. Глупая надежда, истлевшая внутри, напоминала о глупой импульсивной победе сердца над разумом. Чужой звонкий мужской смех резал по ушам, и Мирон отмахнулся от надоедливого воспоминания, как от мухи. Он упал на свою старую кровать, свернулся комочком и разрыдался. Работа в крупном издательстве, редкие вылазки в бар с новыми коллегами и вечерние прогулки с Эстером помогали ему держаться на плаву и убегать от осознания, что в этом забытом богом районе города изменилось слишком многое. Как он смог потерять Ваню? Как посмел? Он бездумно шатался по выученным улочкам, пока собака тянула поводок. Фонари, фасады домов, старые голые деревья — все словно кричали ему: «здесь тебя никто больше не ждёт». Воспоминания о Ване, этот светлый образ, который Мирон запихнул как можно дальше в своей череде воспоминаний, сейчас был единственным, за что Фёдоров мог хвататься, чтобы не утонуть в безнадёге. Он закурил надоедливые мальборо голд, — решил добить себя импульсивной покупкой? — оглядываясь в знакомом сквере. Уши разрезал лай собаки, видимо, заметила кого-то. Мирон уже хотел извиниться перед незнакомцем на лавочке, которого начал обнюхивать Эстер, как вдруг дыхание спёрло, лёгкие сжало, сердце перестало биться, из-под ног пропала земля, и всё, что он сумел произнести было полное печали, невыплаканных слёз и отчаяния: — Ваня?