Волчья сделка на любовь

      Чонгук вздрагивает от неприятных ощущений и морщит лоб, впиваясь цепкими пальцами в простыню. Он мычит сквозь зубы и в последний раз крепко жмурится, когда Юнги наконец выпрямляется и сразу же поднимается с кровати, стягивая с рук эластичные перчатки. Затянувшееся молчание режет слух сильнее скрежета ногтей по стеклу. Чонгук промаргивается и стыдливо сводит колени вместе, смотря в потолок и стараясь абстрагироваться от неприятных ощущений между ног. У него от нервов сводит желудок, ещё и ком уже привычно подкатывает к горлу. От нарастающего с каждой секундой напряжения он начинает жевать губу, отпуская скомканную простыню и неловко укладывая ладони на уровне паха, сразу же находя отросшими ногтями заусенец на пальце. Чонгук уже знает, что ему скажет Юнги, он не идиот. Хотя ситуация, в которую он попал, говорит об обратном. — Мне жаль, хвостик, — тихий голос разрезает тишину спустя несколько минут после осмотра. Юнги оборачивается на друга и смотрит сочувствующе, с жалостью, от которой Чонгуку становится только хуже. — Ты был прав. Срок около восьми недель. Чонгук кивает несколько раз и поджимает губы. Он держится совсем недолго: уже спустя несколько секунд всё его лицо кривится в гримасе боли и отчаяния, а из глотки наружу рвётся сдавленный хрип, будто бы омегу придавило огромным валуном. Он знал, что в положении, знал уже больше месяца, но пока это не было подтверждено, пока не было озвучено вслух, не мог до конца принять. Чонгук слишком долго гнал мысли о беременности прочь, старался не думать об этом, искал отмазки и оправдания, а по ночам сходил с ума из-за собственных предположений. Конечно, Гук знал, что рано или поздно правда вскроется, но он не был к этому готов так скоро. Юнги смотрит на захлёбывающегося в слезах друга и морщится болезненно. Он снова подходит к чужой постели и садится рядом, чтобы в молчаливом жесте поддержки сжать в своей руке чужую ладонь. Юнги хотел бы утешить, сказать, что ничего страшного в чужом положении нет, но они оба знали, что эти слова стали бы ложью. Потому что ситуация и вправду патовая. Чонгук продолжает рыдать взахлёб. Слёзы по вискам текут ему в уши, под носом скапливаются сопли, а губы беспрерывно растягиваются и кривятся, делая картину ещё более устрашающей. Юнги замечает и то, что его друг сильно похудел за последний месяц, а его кожа сменила светлый молочный оттенок на зелёный, совсем нездоровый. Были и мелочи, которые не настолько сильно бросались в глаза, но заставляли волосы на голове шевелиться. Чонгук грыз кожу на пальцах вокруг ногтей, он постоянно отдирал сухую кожицу с губ и кусал щёки с внутренней стороны, оставляя кровавые ранки на слизистой. Юнги только недавно понял, насколько всё плохо, раз дурная привычка грызть ногти перешла в отчаянную необходимость унять тревогу через нанесение себе физического вреда. — Мы разберёмся, слышишь? — Мин отпускает ладонь друга и пробегается холодными пальцами по его плечу. Он пока и сам не знает, каким образом они будут выкручиваться, но он обещает себе что-нибудь придумать. — Хвостик, всё, прекращай. Твои истерики могут плохо сказаться на здоровье. — Юнги похлопывает младшего по плечу и некрепко сжимает, старательно натягивая на лицо ласковую улыбку. — Так даже лучше, — Чонгук на чужие потуги не обращает внимания: он мотает головой из стороны в сторону, всхлипывает и хватает ртом воздух, потому что нос заложен. Он говорит неровно, заикаясь и прерываясь на рваные вдохи, совсем не стараясь успокоить сбившееся из-за рыданий дыхание. — Может, тогда у меня на нервной почве случится выкидыш и... — С ума сошёл? — Юнги не даёт младшему закончить, перебивая нестройную речь и отнимая руку от чужого плеча. Он понимает, что в Чонгуке говорят отчаяние и шок из-за сложившейся ситуации, но это не отменяет того факта, что о подобных вещах нельзя даже задумываться. Юнги как никто другой знает, как в таком случае высшие силы могут наказать волка. — Что ты такое говоришь? Безголовое создание. Вопреки укору и строгости в голосе, Юнги мягко треплет отросшие кудрявые волосы на чужой макушке. На Чонгука невозможно ругаться. Как можно на него злиться и отчитывать за что-то, если за всю свою жизнь младший ни разу не давал повода повысить на себя голос? Чонгук для всех своих хёнов был младшим братом, их милым хвостиком, который всё детство следовал за старшими по пятам. Для Юнги он был самым послушным ребёнком вплоть до сегодняшнего дня: Чонгук никогда не перечил словам старших, не встревал в неприятности, без пререканий выполнял любые просьбы и подчинялся всем правилам. Он всегда был тем, на кого родители смотрели с гордостью, без опаски за чужое будущее, потому что все знали: Чонгук не пропадёт. Теперь же страх за этого золотого ребёнка превышал все возможные нормы, потому что Гук ни разу за всю свою жизнь никого не разочаровывал. И дальше не собирался этого делать. — Юнги, мне нужно вытравить это из себя, понимаешь? — он шепчет едва слышно, с мольбой во взгляде, заламывая густые брови. — И мне... мне для этого нужна твоя помощь, — омега старается говорить твёрдо, но, вопреки собственным словам, иррационально нежно прижимает руки к низу живота. Юнги, конечно, знает, что делать, он врач и травник, он — голос лесного духа. Мин не единожды помогал омегам из их деревни и других резерваций избавляться от нежелательного и больного потомства, но он всегда при этом придерживался двух правил: ни в коем случае не браться за случаи первой беременности и не избавлять от волчат омег, которые уже обрели связь со своим ребёнком. Чонгук, к сожалению, пролетал мимо обоих пунктов. И Юнги совершенно не знал, как ему об этом сказать. — Это, конечно, твоё решение, — он начинает осторожно, вкрадчиво, потому что прекрасно понимает, в каком психоэмоциональном состоянии находится сейчас младший. Одно неверное слово может нарушить эту иллюзию шаткого спокойствия. — Но те методы, которыми выкидыш можно вызвать в домашних условиях, не являются безопасными для твоего здоровья. А для того, чтобы вывезти тебя в город и сделать полноценный аборт, мне нужно запросить разрешение общины... — Нет! — Чонгук вскидывается, приподнимаясь над постелью. От одной лишь мысли, что о его постыдном положении кто-то узнает, у омеги дыхание перехватило и поджилки затряслись. Он старается взять всю свою волю в кулак и обуздать страх, но получается у него, откровенно говоря, совсем плохо. — Послушай, мне всё равно насколько это опасно. Это только моя ответственность, моя ошибка, которую я совершил по собственной глупости. И я готов к любому наказанию свыше, лишь бы это не навредило моей семье. Юнги кивает несколько раз, прикусив губу и потупив взгляд в пол. Конечно, Чонгук не думает сейчас о себе, поэтому и не может в должной мере оценить масштаб возможных последствий. Омега сейчас думает лишь о своём отце, о том, как новость об этой беременности может повлиять на репутацию их семьи, на положение в стае. Этот ребёнок, если честно, портит всё, но Юнги не может ничего с этим сделать. Чонгук уже привязан к этому волчонку, между ними тянется полупрозрачная нить, скрепляющая юную душу родителя и формирующееся сердце малыша. Чон позже сам это заметит. Пока что он не понимает, и Юнги это только на руку. Он обязательно потом поговорит с Чонгуком, но точно не сейчас, когда каждое его слово может стать последней каплей. Сейчас Юнги может лишь тянуть время бессмысленными диалогами, чем он и собирается заниматься в ближайшее время. — Ты точно не хочешь этого ребёнка оставить? — задаёт вопрос, заведомо зная, что дать точный ответ ему не смогут. Юнги сейчас может лишь создать иллюзию, что у них всё идёт по плану и нет повода для волнений. — Он от нелюбимого человека. Внебрачный, — Чонгук произносит с трудом, сквозь зубы. Подсознательно ему уже хочется этого ребёнка защищать, хочется оскалиться и в ответ на собственные слова грозно прошипеть «зато он мой, я буду его любить». Вместо этого Гук молчит несколько секунд, поджав губы, и всё равно продолжает настаивать на правильной позиции. — Он станет позором для нашей семьи. Это действительно так. Ребёнок, рождённый у пары, чей брак не был освещён полной луной, в стае будет объектом для насмешек, изгоем. Кроме того, это нанесёт огромный урон всей семье, оставит клеймо на роду, на всём семейном древе. Все волки этого опасаются, Чонгук — не исключение. Он всегда до трясучки боялся совершать даже самые безобидные нарушения, а тут вдруг совершил поступок, который теперь может перечеркнуть всю его судьбу. Юнги не понимает, как такое могло случиться, но спросить не решается. Юнги, после непродолжительного молчания, собирается продолжить диалог с мягким напором, но как только он подбирает нужные слова, до чуткого слуха доносится стук в дверь с первого этажа. Чонгук тут же приподнимается, вслушиваясь в повторившийся снова звук. Он суматошно озирается в поисках одежды, чтобы спуститься вниз, но Юнги останавливает его, надавив на плечи и уложив слабо сопротивляющееся тело обратно на кровать. — Не переживай, я разберусь, — Юнги кивает, взглядом просит довериться. — Отдыхай пока что и не нервничай. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Чонгук в ответ не улыбается, лишь прикрывает глаза и вскоре ложится на бок, сворачиваясь на кровати орешком. Перед тем, как уткнуться лбом в колени, он цепляет взглядом тетрадь, оставленную хёном на столе. Кажется, именно в неё тот записывает рецепты своих отваров разного назначения. Юнги выходит из чужой спальни и тихо прикрывает дверь, не оборачиваясь. Он торопливо спускается по лестнице под настойчивый стук в дверь, зная, кого увидит за порогом. Там, конечно же, оказывается Хосок, который с нетерпением ждёт вестей от мужа. Ведь именно он забил тревогу из-за состояния Чонгука, в то время как остальные были слишком сильно заняты сотнями других забот. Альфа с особым трепетом относился к младшенькому, и его чуткость в этот раз могла сыграть решающую роль в судьбе нерождённого ребёнка и его непутёвого родителя. Юнги ориентируется довольно быстро: он принимает решение пока что не говорить своему мужу о чужом положении. По крайней мере, до того момента, пока они окончательно не решат, что делать с ребёнком. — Ну что там? — Хосок кажется настолько взволнованным, что Юнги невольно тянет улыбнуться. Альфа даже в нетерпении переступает порог и вытягивает голову вперёд, порываясь заглянуть внутрь дома, но Мину приходится пресечь чужой порыв. — Ничего такого, — Юнги старается не выдавать собственного волнения, поэтому следит за своим тоном и выражением лица. Он упирается ладонью в чужую обнажённую грудь и выталкивает мужа на улицу, после чего прикрывает за собой дверь. — У него сильное отравление и обезвоживание. Скорее всего, он случайно проглотил какое-то ядовитое растение в лесу. Юнги говорит ровно и довольно убедительно, если судить по прозвучавшему в ответ понятливому мычанию. Омега не задерживается у порога — он сразу же сходит с крыльца и стремительно движется прочь, зная, что Хосок последует за ним. — Ему что-нибудь нужно? — Чон уже спустя несколько секунд догоняет омегу и пристраивается сбоку, оправдывая ожидания мужа. — Я могу занести ему что-нибудь из еды или лекарств. Может, по дому чем-то помочь? Я могу… — Хоби, угомонись, Чонгуку сейчас просто нужен покой. О лекарствах я позабочусь, не переживай, — Юнги старается успокоить альфу, хотя сам он чувствует, как из-за переживаний голова пухнет. Ему нужно побыть одному и подумать. С этой мыслью омега довольно резко останавливается на середине пути и поворачивается лицом к беспокойному мужу, который вот-вот должен был вывалить на него ещё с десяток вопросов. На протяжении всего пути они собирали на себе чужие взгляды и привычно приветливые улыбки, и Юнги это сильно напрягало. В их деревне уши были даже у деревьев, поэтому им с Хосоком стоило разойтись уже сейчас, пока по всей резервации не разошлась новость о плохом самочувствии сына вожака. — Мне пора бежать. Я совсем забыл, что в лазарете лежат волчата с какой-то инфекцией, поэтому поговорим, когда ты вернёшься, ладно? У Хосока в глазах отражаются вполне оправданные сомнения. Юнги, как бы ни старался, всё же вёл себя как-то странно, и для альфы, чувствительного к подобным изменениям, было бы странно ничего не заподозрить. Хосок ведь должен был сегодня вместе с небольшой группой альф отправиться в город за продуктами, но из-за состояния Чонгука он планировал отказаться. Сейчас же Чону кажется, что от него наглым образом пытаются избавиться. — А если я понадоблюсь здесь? Если Чонгуку станет хуже? — Хосок выгибает бровь и складывает руки на груди. Уж очень ему не нравится, когда Юнги мутит воду за его спиной. А если вдруг что-то опасное? Этот партизан ведь и слова не скажет. К тому же, в этот раз Хосок даже примерно не может представить, из-за чего Юнги так себя ведёт, потому что никаких проблем в их стае или семье сейчас нет. Может ли странное поведение омеги быть каким-то образом связано с состоянием Чонгука? Но если это действительно так, то почему Юнги что-то скрывает? Хосок ничего не понимает, и его это раздражает ужасно. Он не привык быть в неведении. — На то я и врач. Я справлюсь, — в эти слова Юнги вкладывает явно больше смысла, чем лежит на поверхности – это Хосок понимает сразу. Мин просит доверять и не вмешиваться, хотя знает, что второй пункт его мужу всегда даётся с большим трудом. — Лучше отправляйся в город и помоги нашим с продуктами, хорошо? Я боюсь, что Хэвон опять оптом закупит просроченные медикаменты или перепутает названия препаратов. Только на тебя в этом деле я точно могу положиться. Юнги смотрит заискивающе, сокращая между ними расстояние. Он поднимается на носочки и клюёт альфу в губы, умасливая. Хосок терпеть не может, когда он так делает, потому что сопротивляться совершенно не получается. Он обхватывает кольцом из рук чужую талию и едва ли не до хруста сжимает в объятиях своего мужа. — И почему же у меня создаётся впечатление, будто бы ты меня специально пытаешься отправить подальше от деревни? — задаёт скорее риторический вопрос, смотря в небо и не обращая внимания на хрипящие звуки, которые из-за чересчур крепкой хватки издавал Юнги. — Тебе кажется, — выдаёт со скрипом, пытаясь отстраниться. Хосок несколько секунд так и стоит, прищурившись из-за солнечного света, взвешивая все «за» и «против», а потом выдыхает повержено, прикрыв глаз и расслабившись. Сдаётся. Юнги пыхтит недовольным ёжиком, сбрасывая с себя руки альфы. Он даже не успевает размять плечи и отойти на безопасное расстояние, когда Хосок цепляет пальцами его подбородок и задирает голову. — Ты же потом расскажешь мне? Юнги кивает уверенно, сбрасывая напускную игривость. — Обязательно.

***

      Сокджин задирает голову вверх и ставит ладонь "козырьком" над глазами, смотря за ловкими действиями брата, передвигающегося по крыше чужого дома. Тэхён возился там уже на протяжении нескольких часов, ремонтируя образовавшуюся дыру, чтобы устранить течь. — Долго там ещё? — Сокджин спрашивает так громко, чтобы альфа его точно услышал. Он подошёл к дому их соседей уже во второй раз за день, чтобы снова узнать, когда младший наконец освободится и пойдёт пробовать пирог. — Я почти закончил, — Тэхён отзывается значительно тише. Он выпрямляется спустя несколько секунд и потягивается, пытаясь размять затёкшие мышцы. Чинить крышу в чужом доме точно не входило в его сегодняшние планы. С утра он должен был заскочить к Чонгуку, но по пути его остановил их сосед. Вчера ночью был настоящий шторм, и старая кровля вместе с жердью не выдержали напора ветра и сильнейшего за последние годы ливня. Так уж повелось, что в таких случаях практически вся деревня шла за помощью в дом Кимов. Тэхён был самым "рукастым" в резервации – он и мебель молотил, и чинил сломанные вещи, и дома строил. В последнее время он страдал от этого особенно сильно, потому что покорёженные временем дома этой осенью выходили из строя один за другим. Чинил их, естественно, Тэхён. Он же ходил на охоту, довольно часто выезжал в город за продуктами, следил за своими многочисленными племянниками и малолетними братьями и в итоге потерял всякую возможность заниматься тем, чем ему самому хотелось. За последний месяц он виделся с Чонгуком раз пять от силы, и то, мельком. У обоих были дела, свободные часы выпадали на разные временные промежутки, и Тэхён жутко из-за этого бесился. Он скучал по младшему, его с невероятной силой каждый раз тянуло в сторону чужого дома. Тэхён физически ощущал отсутствие Чонгука в своей жизни, потому что раньше такого никогда не было. Никогда они надолго не разлучались: виделись практически каждый день и проводили вместе всё свободное время, которое у них было. Сейчас они находились всё также близко друг к другу, но в последний месяц почему-то практически не пересекались. День Тэхёна снова был расписан с утра до ночи, и в его плане половина времени была отведена Чонгуку, до которого альфа должен был добраться ещё три часа назад. На сей раз откладывать встречу на другой день Тэхён не собирался, поэтому с крыши он слезал с упрямым намерением добраться до чужого дома во что бы то ни стало. Как только ноги альфы коснулись земли, будто бы по щелчку пальцев на крыльце появился хозяин дома, Доюн. Держа в руках какой-то свёрток, пожилой омега подошёл ближе к Тэхёну, из-за чего их разница в росте стала ещё более очевидной: альфа был выше на две головы. — Всё готово, Доюн-ши, — Ким кланяется уважительно. — Спасибо, сынок, снова ты нас выручил, — Доюн подходит практически вплотную и вкладывает в руки рослого мужчины какую-то банку, завёрнутую в полотенце. — Не за что, — Тэхён добродушно улыбается. — Рад был помочь. — Здесь варенье ягодное. К чаю очень вкусно! — Спасибо, не стоило... Доюн жестом показывает, чтобы альфа наклонился поближе. Тэхён, который уже давно не пытался сопротивляться подобным жестам, так и делает, и в итоге ещё ниже склоняется под напором крепкой хватки чужой ладони на задней стороне шеи. Омега оставляет смачный поцелуй на его правой щеке, а по левой похлопывает свободной ладонью, после чего, наконец, отпускает несчастную жертву своей доброжелательности. Довольный собой, Доюн, улыбаясь, снова поднимается на крыльцо. Тэхён лишь обречённо вздыхает, когда поворачивается на едва сдерживающего смех брата. — Очень смешно, Сокджин, — младший закатывает глаза и подходит ближе к омеге, слыша, как спустя несколько секунд за спиной с хлопком закрывается входная дверь. — Прости-прости, — Джин нелепо машет руками из стороны в сторону и щурится из-за широкой улыбки. — Это было очень мило! Тэхён урчит недовольно, недолго наблюдая за чужим весельем. Он кривит губы в безобидном оскале и обходит брата стороной, направляясь в сторону дома Чонгука. Конечно, альфа при этом искренне надеется на то, что Сокджин не подавится воздухом от своего безудержного хохота. — Стой-стой! — Джин нагоняет младшего спустя несколько секунд, вцепившись в крепкие плечи. — Я больше не буду смеяться, честное слово! Меня просто до глубины души поражает твоя способность обольщения наших старичков. — Я разобью об твою голову банку с вареньем. — Вот об этом я и говорю! Ты такой милый, просто не оставляешь им шанса! Тэхён в очередной раз закатывает глаза и издаёт короткое грудное рычание. Он ведёт плечом, сбрасывая руку брата, и перехватывает поудобнее свёрток в ладони. Он на ходу раскрывает полотенце и всматривается в содержимое банки. Варенье, судя по всему, сделано из дикой земляники. Чонгук такое больше всего любит. — Земляничное? — Сокджин снова лезет под руку, осматривая банку. — Отлично, сегодня и попробуем, — омега тянется к свёртку, но тут же получает по загребущим пальцам, а потом с недоумением наблюдает за тем, как Тэхён заворачивает банку обратно. — Эй! — Это Чонгуку. Сокджин больше не лезет, отстаёт, потрепав брата по голове, и теперь просто идёт сбоку. Он бы мог продолжить подшучивать над младшеньким, но ухаживания за возлюбленным омегой – это дело чести, тут уж ничего не поделать. — Ты сразу к нему? — Сокджин сразу же ощутимо меняется в голосе, когда речь заходит о Чонгуке. — Да, — альфа чувствует эту перемену в чужом настроении и едва сдерживает улыбку. В его семье, кажется, Чонгука любят едва ли не больше, чем самого Тэхёна. — Слушай, а пошли сначала всё-таки домой? Я тебе с собой пирог заверну. Чонгук в последнее время вообще из дома не выходит, не удивлюсь, если ему там есть совсем нечего. Тэхён кивает в ответ на предложение брата и хмурится, задумавшись. А ведь действительно. Чонгук уже месяц сидит в доме старшего брата практически безвылазно. И это очень странно, ведь Уджин уехал в город на учёбу ещё год назад, и Чонгука никогда не тянуло в сторону пустующего дома. Почему он вдруг резко переехал туда от родителей, Тэхён не понимал до сих пор. Уже через несколько минут, когда вся семья собирается на кухне, Лихён впопыхах отрезает сыну огромный кусок мясного пирога, когда узнаёт, что тот собирается в гости к Чонгуку. Ещё и за дверь выталкивает чуть ли не силком, уговаривая Тэхёна побыстрее идти к своему жениху. Тот, конечно, отнекивается и что-то мямлит под нос, в очередной раз пытаясь убедить амбициозного родителя перестать так называть Чонгука, но в глубине души всё же надеется на то, что слова Лихёна в итоге окажутся пророческими. Прямо перед выходом Тэхён успевает захватить с тумбы щётку для шерсти, которую тут же прячет в карман льняных штанов. Ей обычно вычёсывают малышей, и взрослый волчара в жизни не признается, как сильно он любит быть на их месте. Особенно если расчёску в руках держит Чонгук. Из дома Тэхён выходит в приподнятом настроении. Мимо него практически сразу же проносятся волчата с какими-то палками в зубах, за ними, еле поспевая, бежит нянечка, а над их головами небо постепенно затягивается тёмными тучами. Эта осень явно не собирается радовать землю солнечным светом. Тэхён каждый раз идёт до дома Чонгука через лазарет, сокращая путь. Оттуда, сколько альфа себя помнит, в любое время дня и ночи доносился вопль Юнги, который в очередной раз кричал на какого-нибудь недальновидного односельчанина, покрывшегося волдырями из-за сорванной в лесу ядовитой травы или раненного каким-нибудь крупным животным, на которых они по одному старались не охотиться. Сегодня же было как-то особенно тихо, и эта тишина почему-то не приносила умиротворения. В переполненной чувствами душе невольно затаилось какое-то волнующее предчувствие, заставившее Тэхёна немного напрячься. Сдавливающее грудь чувство усилилось, когда в поле зрения альфы оказалось крыльцо лазарета. Там, уперевшись локтями в колени и закрыв лицо ладонями, сидел Юнги. И весь его вид как будто бы кричал о том, что Тэхёну лучше пройти мимо и ни о чём не спрашивать. Волчья интуиция, видимо, боролась за сохранность сердца. — Юнги? — альфа всё же окликает друга. Он неуверенно подходит ближе, игнорируя какую-то тяжесть в теле, которая будто бы удерживает ноги на месте. — Что-то случилось? Мин выглядит подавленно. Когда он убирает ладони от лица и поворачивает голову в сторону альфы, тому сразу же становится ясно: произошло что-то нехорошее. Юнги смотрит на друга растерянно и на вопрос ничего не отвечает, потому что он не знает, что в этой ситуации вообще можно сказать. Он бы не хотел встретить Тэхёна, сегодня так точно. И дело не в том, что Киму нельзя было доверять, напротив: тот был единственным человеком, которому Мин мог и даже собирался рассказать о произошедшем без страха за чужую тайну. Тэхён наверняка смог бы помочь найти решение, он был очень умным и при этом невероятно решительным. Ким обязательно смог бы что-нибудь придумать. Но Юнги не знал, как сказать о беременности Чонгука человеку, который любил его больше жизни. — Если не хочешь рассказывать, то не нужно, всё в порядке, — Тэхён подходит практически вплотную и как-то неуверенно улыбается, пытаясь приободрить очевидно расстроенного чем-то друга. Тот лишь выдыхает удручённо и всё же решается попробовать, хоть и корит себя за это страшно. Другого выхода просто не видит, ведь тянуть больше никак нельзя. Они должны хотя бы попытаться. — У нас проблемы, Тэхён. И я совсем не знаю, как их можно решить. Да, это не его тайна, да, своими словами он вдребезги разобьёт Тэхёну сердце, но так у них хотя бы будет шанс успеть что-то сделать. Чонгук, если уже подумал о том, что ребёнка можно вытравить, эту мысль из головы не выкинет, а последствия могут оказаться непоправимыми. Юнги знает, что действовать надо быстро. — У нас? — Тэхён переспрашивает глухо, цепляясь за эти слова. Он по чужому тону понимает, что всё более чем серьёзно, и явно касается кого-то из их близких. — Я могу чем-то помочь? Если честно, Мин не уверен даже в том, что в этой ситуации в принципе что-то можно придумать, потому что выхода будто бы и нет, но на чужой вопрос всё равно отвечает коротким кивком. Он не знает, как поведёт себя Тэхён, но надеется на то, что любовь альфы к Чонгуку не сделает из него безумца. Юнги эгоистично хочет верить в то, что чужие чувства сыграют им на руку, и Тэхён любой ценой поможет Чонгуку выйти сухим из воды. — Тэхён, ты только держись, ладно? — Юнги видит, как постепенно заостряются черты лица альфы, как он весь напрягается, будто бы готовясь к прыжку. Мин чертыхается под нос, понимает, что его слова вообще не успокаивают взрывную волчью сущность, но идти на попятную уже не видит смысла. — Мне... нет, нам. Нам нужен твой гениальный мозг, не дай чувствам затмить разум, слышишь? Юнги прекрасно понимает, что согласный кивок Тэхёна ещё вообще ничего не значит, но он всё же слишком сильно верит в чужую выдержку, раз практически в этот же момент ровным тоном выдаёт: — Чонгук носит под сердцем волчонка. От Хэвона. Юнги уже спустя долю секунды понимает, что совершил ошибку, выбрав такую беспощадную формулировку, когда видит, как до этого момента живые глаза в один миг делаются стеклянными. И не нужно быть слишком проницательным, чтобы увидеть, как у целого с виду человека внутренности расходятся по швам. Тэхён меняется прямо на глазах: желваки от напряжения белеют, на лбу и шее начинают выпирать вздувшиеся вены, губы сжимаются в тонкую полоску и глаза становятся пугающе пустыми. Спустя несколько секунд у альфы из ослабевших пальцев с глухим отзвуком на землю падает мешок с пирогом и тем самым вареньем, которое всё также было обёрнуто в мягкое полотенце. — Тэхён, останься со мной, прошу тебя, — Юнги подскакивает с места и отходит на несколько шагов в сторону, потому что понимает, что его уже не слышат, но почему-то продолжает пытаться остановить необратимый процесс. — Тэхён! У альфы вскоре видоизменяются пальцы с ногтевыми пластинами и уши, кожа грубеет и обрастает шерстью, изменяется лицо и полностью перестраивается скелет. Всё это происходит за считанные секунды, и вот уже одежда, которая находилась на чужом теле, превращается в ошмётки, которые теперь бесполезным хламом валяются на земле. Волк, который возвышался над ним совсем недавно, тут же бросается в обратную от лекаря сторону. Вместо агрессивного, внушающего страх рычания, до Юнги в последний момент доносится жалобный тонкий скулёж побитой собаки. Бурый волк несётся в сторону леса с такой скоростью, будто бы за ним кто-то гонится, и при этом продолжает скулить с таким отчаянием и болью, что у Юнги по спине пробегает табун мурашек. Он зарывается пальцами в отросшие волосы и жмурится крепко, стиснув зубы. — Чёрт! Тэхён и в лесу не сбавляет скорость, бежит так быстро, что едва успевает перебирать лапами. Наверное, со стороны он выглядел ужасно жалко, когда выбегал из поселения, и незамеченным он вряд ли проскочил мимо любопытных уличных зевак, но альфе было всё равно. У него горели лёгкие, глотка сжималась от желания как можно громче взвыть, а грудь чесалась так, что хотелось разорвать её к чёрту и достать бесполезный кусок плоти, который от боли сжимался спазмами и только больше мешал дышать. Заканчивается путь вышедшего из себя волка уже спустя несколько минут, прямо возле огромного лесного оврага, когда его передние лапы задевают выпирающую из земли корневую систему огромной старой сосны. Тэхён ещё несколько метров катится кубарем, отбивая рёбра, и в итоге оказывается прямо на сырой подушке из мха. Он сосредотачивается на пульсирующей боли в мышцах, на неприятных ощущениях от полученных ушибов, и старается не думать ни о чём, лишь бы не сорвало окончательно. Получается у него откровенно плохо. В мыслях сразу же всплывают непрошенные воспоминания о последнем месяце, о немногочисленных встречах и чужом странном поведении. Как Тэхён мог не заметить? И как... как такое вообще могло произойти? С каждой минутой вопросов становится всё больше, и альфа вскоре начинает жалеть о том, что во время своего падения не треснулся головой об какой-нибудь камень. Он ничего не понимает. Конечно, Тэхён знал о детской симпатии омеги к Хэвону, который был ему лишь другом и старшим братом. Видимо, напрасно Ким не воспринял эти чувства всерьёз. Но как Чонгук, который в течение всей жизни беспрекословно соблюдал все правила и порядки стаи, мог так опрометчиво поступить? Как мог Хэвон вступить в близость с омегой, которого они когда-то вместе учили ходить? Тэхён, конечно, не лучше, но он ждал. Ждал, когда омега повзрослеет, созреет морально и физически, когда осознанно и взвешенно сможет решить, принимать ему чужие ухаживания или нет. До этого момента Тэхён просто оберегал младшего и старался быть рядом. Получается, недоглядел? Не уберёг от ошибки и не стал достаточно близким для того, чтобы ему рассказали о трепетных чувствах и о той проблеме, которая возникла спустя время. Это больно. Тэхён чувствует себя чёртовой тряпкой, но, если говорить честно, он имеет право быть не в порядке, потому что все его планы на жизнь рухнули в один момент. Наверное, он слишком много себе... нафантазировал. Подумал, что вскоре сможет предложить Чонгуку стать его парой, по всем правилам попросит разрешения у родителей омеги, будет долго и красиво ухаживать, а спустя время попросит стать его супругом. Они бы обязательно стали идеальной парой, у них бы родились самые красивые дети, и Тэхён сделал бы всё, чтобы Чонгук в браке с ним был счастлив. Он смог бы справиться с этим. Младший каждый раз рядом с ним широко улыбался до боли в покрасневших щеках, светил блестящими глазами, всегда был сыт, тепло одет и защищён. У них была особенная связь, Тэхён чувствовал, что он – не просто старший брат. Он для Чонгука был самым близким человеком, тем, за чьей спиной омега прятался, на чьё плечо опирался, когда нуждался в крепкой опоре. С самого детства Гук ходил за старшими по пятам, он был крепко привязан к своим хёнам, которых искренне любил наравне с родными старшими братьями, но Тэхён для него всё равно от всех отличался, об этом знали все, и сам Ким – в том числе. Это всегда был он. И когда годовалый омега, учась ходить, вместо распахнутых объятий папы, бежал навстречу Тэхёну, и когда напрашивался с альфой на прогулки с другими омегами, даже если те были исключительно дружескими, и когда только с ним делился своими секретами и тревогами, которые больше никому не мог доверить. Все в их поселении чуть ли не с рождения Чонгука судачили о том, что единственный сын-омега вожака уже занят, а их близкие друзья каждый раз, когда их младшенький снова у всех на глазах залезал к Тэхёну на колени и укутывался в чужие объятия, в шутку называли этих двоих будущими женихами. Поэтому Тэхён не воспринял внезапно возникшую симпатию Чонгука к Хэвону всерьёз. Эти чувства казались чем-то мимолётным, просто вспышкой подростковых гормонов на фоне полового созревания. Просто в какой-то момент Чонгук рядом с Хэвоном начал жутко краснеть и мямлить, стал часто смотреть в его сторону и тут же отводить взгляд, когда альфа на него оборачивался. Чонгук смеялся после его шуток громко и невпопад, смущался из-за каждого слова в свою сторону, и явно чувствовал порхание бабочек в животе, которые, на самом деле, были физическим выражением внутренней тревоги. Чонгук ни с кем этими чувствами не делился, да и не замечали их остальные, потому что те меркли на фоне очевидных проявлений безоговорочного доверия омеги к Тэхёну. И он был уверен, что это пройдёт. Идиот. Ему стоило поговорить об этом с Чонгуком, попытаться вывести его на диалог, а не закрывать глаза снисходительно. Тот ведь наверняка даже не знал, что с ним происходит, не понимал, как интерпретировать свои чувства и ощущения. Тэхён ведь знал, что и их связь омега не воспринимал как взаимную влюблённость. Чонгук скорее думал, что Тэхён для него – такой же «старший брат», как и Юнги, Хосок и Сокджин, только всё же чуточку ближе. Самый близкий хён? Наверное. Тёплые дружеские чувства ведь не перерастают просто так в любовь романтическую, такую, которая бывает между альфой и омегой, для этого всегда нужен какой-то толчок. Тэхён об этом прекрасно знал, но он боялся поторопиться, поэтому и ждал подходящего момента, наблюдая за тем, как его Чонгук постепенно расцветал, становясь взрослее. Теперь об этом нужно было забыть и каким-то образом двигаться дальше. Тэхён, может, и не станет никогда для Чонгука возлюбленным, но он навсегда останется для него другом, тем, на кого можно положиться в трудную минуту. Сейчас Чонгуку как никогда раньше нужна его поддержка, и Тэхён обязан взять себя в руки, включив голову. Им всем не до его чувств, потому что есть проблема куда серьёзнее разбитого сердца. Придётся работать с тем, что есть уже сейчас, потому что время не воротишь и былое не исправишь. Факт остаётся фактом: Чонгука обесчестили вне брака, виновный не понёс ответственности, а под сердцем омеги теперь развивается волчонок, который ставит под угрозу жизнь своего родителя и репутацию всей семьи вожака. Тэхён зарывается носом в мох и в последний раз скулит тихо, сжавшись. Из уголка его глаза по грубой шерсти катится крупная капля солёной влаги. Он сделает всё, что от него зависит, поможет Чонгуку любой ценой, но ему нужно ещё немного времени. Совсем чуть-чуть.

***

У Юнги голова разрывалась. Он уже несколько часов метался по всему поселению в поисках своей тетради и поверить не мог, что в принципе смог где-то её оставить. Собраться и, наконец, взять себя в руки мешали мысли о Тэхёне, который так и не появился в поселении к вечеру. Юнги вскоре понял, что он действительно чертовски сильно облажался. Омеге хотелось волосы на голове рвать, когда он примерно пытался представить, какую боль мог испытывать сейчас Тэхён. Страшно было от того, что альфа в принципе мог в стаю не вернуться. С отвергнутыми волками такое редко, но случалось. Юнги уже в третий раз переворачивал всё вверх дном в лазарете. Эта тетрадь всегда была при нём, он всегда оставлял её в одном месте или брал с собой, но именно сегодня из-за своей растерянности омега умудрился потерять самую важную для него, как для лекаря, вещь. Конечно, главный инструмент Юнги – его память, но если прописанные им рецепты кто-то использует не по назначению, будет очень плохо. — Чёрт, да где же… Мин ищет свою пропажу даже под столом, где стоят коробки с медицинскими отходами. Там он находит только несколько листов, которые когда-то сам вырвал из своей тетради, но её самой там не обнаруживает. Он снова и снова перебирает содержимое коробок, потому что из-за собственной растерянности каждый раз отключается в самый неподходящий момент, полностью уходя в свои мысли. — Что-то ищешь? Юнги от неожиданности резко подскакивает на месте и бьётся затылком об стол. Он шипит громко и торопливо на четвереньках сдвигается назад, чтобы после во все глаза уставиться на стоящего в проходе Тэхёна. — Боже мой, Тэ, — омега заламывает брови, с сочувствием глядя на друга, у которого буквально на лице было написано «мне больно и я совсем не знаю, как дальше жить». — Чёрт, я так переживал за тебя. Извини, мне не стоило... — Всё в порядке, — Тэхён улыбается, но уголки его губ упрямо изгибаются вниз. — Ты, случайно, не подбирал мешок, с которым я шёл к Чонгуку? Юнги теряется от этого вопроса, явно не это он ожидал услышать от Тэхёна после его продолжительного отсутствия. Он не сразу даже соображает, о чём идёт речь, и только спустя несколько секунд коротким кивком головы указывает на тумбу возле выхода из комнаты, на которой лежал тот самый тканевый мешок. — Тэ... — Не надо, хорошо? Я и так еле держусь, — альфа признаётся тихо, и Юнги очень хорошо слышит, что тот не врёт, потому что его голос дрожит. — Потом я обязательно буду в порядке. Сейчас нужно разобраться с Чонгуком. Юнги кивает несколько раз, прикусив губу. Он не представляет, что в этот момент испытывает Тэхён, и может лишь восхищаться чужой выдержкой, потому что сам он так бы не смог. Тэхён забирает с тумбы мешок и уже собирается рвануть на выход, но в последний момент цепляется взглядом за лежащую на тумбе расчёску. Ту самую, которую он складывал в карман своих разорванных в клочья штанов. Её он тоже, недолго думая, торопливо забрасывает в мешок, морщась болезненно и стараясь не смотреть на наблюдающего за ним друга. Юнги, после того, как хлопает входная дверь, садится на пятки и запрокидывает голову назад, громко выдыхая. Он просто хочет, чтобы этот день побыстрее закончился. Тэхён буквально вылетает из лазарета и решительно направляется в сторону дома Чонгука. Он отвлекался от собственной боли, думая о том, какой страх в этот момент мог испытывать омега. Этот примерный малыш, который всю жизнь собирал на себе восхищённые взгляды, был гордостью своей семьи и всей стаи, теперь мог сломаться, не справившись со своей единственной, но такой весомой ошибкой. Тэхён просто не может допустить этого. Он обязательно что-нибудь придумает. Хотя пока что он может лишь стоять у чужого порога, отчаянно пытаясь взять себя в руки. К этому невозможно подготовиться – Тэхён понимает, что он никогда не будет достаточно собран, поэтому даёт себе лишь минутное послабление перед тем, как постучать в дверь. Сначала, кажется, слишком слабо: костяшки пальцев, соприкасаясь с деревянной поверхностью, издают лишь тихий глухой отзвук, который едва улавливает чутким слухом сам Тэхён. Повторно альфа, не рассчитав силы, тарабанит в дверь так, что та едва не вылетает из петель. Звук аккуратных медленных шагов по скрипящим половицам скрыть не удаётся: Тэхён Чонгука слышит. Тот крадётся к двери тихой поступью, на носочках, и наверняка думает, что остаётся незамеченным. Тэхён лбом прислоняется к двери и поджимает губы. Раньше Чонгук его присутствие за километр ощущал и нёсся со второго этажа, преодолевая все ступеньки в два широких прыжка, когда альфа только-только успевал добраться до чужого крыльца. — Это я, хвостик, — Тэхён так и не отходит от двери, говорит тихо, зная, что младший его слышит. — Не бойся. Чонгук раньше частенько дверь открывал нараспашку с такой силой, что она с размаху билась об стену, после чего сразу прыгал в объятия альфы, облепляя того всеми конечностями. Этот неугомонный шебутной ребёнок одним своим появлением заставлял Тэхёна широко улыбаться, но сейчас им явно было не до веселья. — Тэ? — Чонгук так и не открывает, прячется внутри и переспрашивает пугливо. — Я, милый. Пустишь меня? Все звуки стихают на несколько секунд, и Тэхён даже думает, что Чонгук ему откажет, но после недолгой заминки всё же слышит характерный щелчок замка, после которого дверь слабо приоткрылась и альфа смог увидеть лицо Гука. Тэхён почему-то думал, что болеть больше уже не может, но, как оказалось, он ошибся. Ещё хуже ему стало после того, как Чонгук боязливо выглянул из-за двери и посмотрел на него своими испуганными, болезненно покрасневшими глазами. Тэхёну было тяжело даже просто смотреть. Чонгук всегда для него был маленьким сгустком неуёмной энергии, улыбчивым, краснощёким, неунывающим волчонком с горящими тягой к жизни глазами. Сейчас же на Тэхёна смотрели потухшие мокрые глаза, которые на посеревшем и резко похудевшем лице смотрелись так, будто бы омегу одолела лихорадка. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает неуверенно и опасливо, с трудом разомкнув обветренные, сухие губы. Он никогда Тэхёна не боялся, доверял ему больше, чем себе, а теперь даже не показывался полностью, придерживая дверь, чтобы альфа не смог войти в дом. Они могли прийти друг к другу в любое время дня и ночи, им не нужен был повод, а теперь Тэхён вынужденно пытался придумать причину, чтобы не говорить прямо о своей обеспокоенности чужим состоянием. — Мы давно не виделись, решил заглянуть, — альфа вытягивает вперёд несчастный тканевый мешок, который за день сильно потрепало. — У меня тут варенье земляничное, твоё любимое, и пирог мясной. Мои готовили, просили тебя покормить. У Чонгука на короткое мгновение кривятся губы так, будто бы он вот-вот заплачет. Боже, он просто хочет, чтобы всё было как раньше: чтобы не было той чёртовой ночи, чтобы не было этих ужасных последствий, чтобы он просто мог без стыда смотреть в глаза самого близкого для него человека и не думать о том, что тому может быть мерзко рядом с ним находиться. — Давай в следующий раз, хорошо? Я сейчас не могу, — Чонгук едва ли не плачет, его трясёт. Пальцы руки, которой омега вцепился в дверной косяк, побелели от напряжения, ранки вокруг ногтей начали кровоточить. Зрелище ужасающее. Гук рывком потянул на себя дверь в желании захлопнуть её перед чужим носом, но Тэхён успел его остановить, обхватив торец, хотя пальцы прищемило до отрезвляющей боли. — Нет, хвостик, извини, — альфа напрягается и тянет дверь на себя, открывая её в итоге нараспашку. — Именно сейчас мы пойдём пить чай и разговаривать. Дальше произошло что-то совсем непонятное. Чонгук по-прежнему по своей натуре был самым послушным волчонком, который старшим никогда не говорил «нет» больше одного раза, когда его пытались в чём-то убедить. Поэтому Тэхён был слишком сильно шокирован, когда его, только-только переступившего порог дома, Чонгук с настоящей паникой и растущей от стресса агрессией начал выталкивать обратно на улицу. Омега встал прямо в дверном проёме, перекрыв своим телом проход. — Пожалуйста, не надо. — Чонгук еле на ногах стоит и трясётся весь, будто бы вот-вот упадёт. — Уходи! Тэхён быстро понимает, что Чонгук не просто так не впускает его вглубь дома. Восприимчивый к запахам нюх улавливает какой-то неприятный травяной аромат, который горечью оседает в носоглотке. Альфа не успевает в своей голове сложить примерную картинку событий, он просто знает, что не может сейчас оставить Чонгука одного, чувствует что-то неладное. Инстинкты вопят и требуют защитить, уберечь от чего-то страшного, и Тэхён после недолгой заминки снова поднимается на крыльцо, аккуратно втолкнув внутрь дома Чонгука и следом снова перешагивая порог. В доме запах ощущается ещё более резким и неприятным. До Тэхёна постепенно начинает доходить, на спине волосы шевелятся от призрачных догадок, которые пока что лишь отдалённо терзают подсознание. — Что это? — Тэхён принюхивается, переводя взгляд с встревоженного Чонгука в сторону кухни, откуда доносился этот горький аромат, и обратно. Младший вдруг начал с удвоенной силой пытаться выпихнуть альфу на выход, при этом издавая натужные стоны, потому что сил у него, по сути, не было. Тэхён, не обращая внимания на чужие усилия, рванул на кухню, и Чонгук понёсся следом. Он цеплялся холодными пальцами за напряжённые плечи, короткими ногтями оставлял лунки на смуглой коже, и сдался лишь в тот момент, когда Тэхён подошёл к столу, на котором находилась чашка с пахучим отваром и были разложены ветки какого-то растения. Альфа поднёс кружку ближе к носу и тут же швырнул её обратно на стол, согнувшись пополам. Желудок скрутило страшным спазмом, к горлу подкатил ком, и Тэхён лишь волевым усилием смог сдержать рвотные позывы, из-за которых у него на несколько секунд потемнело в глазах. — Чонгук, — Тэхён рычит низко, глубоко дыша. — Что это такое? — Ихорика, — младший шмыгает носом и сжимается весь, когда видит, как звереет чужой взгляд. Тэхён в травах вообще не разбирался, но эту знает каждый волк. Чонгук мог не просто потерять ребёнка. Он мог умереть. — Ты с ума сошёл? — альфа спрашивает практически шёпотом, всё ещё не веря, что Чонгук мог на такое решиться. — Ты пил это, Чонгук? Он смотрит пытливо, и когда не получает ответа, от страха за чужую жизнь начинает трястись. Тэхён подлетает к омеге и зачем-то хватает того за голову, пытаясь открыть рот. — Я тебя спрашиваю, ты пил из этого сраного стакана?! Чонгук не выдерживает и всё же начинает плакать. Он жмурится и мотает головой, пытаясь выпутаться из крепкой хватки. Тэхён в это время оглядывался в поиске канистры с водой. Нужно было срочно промыть желудок. — Я не пил, Тэ, не пил! — Чонгук прижимает свои ладони к чужим, и с трудом, но всё же отнимает их от собственных щёк. Ноги его подводят в этот же момент, и колени вскоре соприкасаются с полом. — Не смог. Чонгук сгибается пополам, поджав под себя ноги, и обхватывает себя поперёк живота. Тэхён сгибается над омегой и заносит руку над его спиной, но почему-то не рискует прикоснуться. Ладонь так и зависает в воздухе, пока Чонгук рыдает вымученно, от пережитого стресса. Эти горькие слёзы копились в нём слишком долго, и те несколько часов, что он пытался выпить этот ужасный отвар, стали последней каплей. — Дурень, ну что же ты делаешь? — Тэхён всё же оглаживает грубоватыми подушечками пальцев влажную от пота шею и зарывается ими в растрёпанные кудри. Вторую ладонь он на несколько секунд прижимает к груди, пытаясь успокоить сходящее с ума сердце. — Я не могу его оставить, мне нельзя, — Чонгук проговаривает глухо и всхлипывает особенно громко, прижимая ладони к животу. Он разгибается медленно и протестующе хнычет, когда Тэхён пытается убрать руку. Омега ластится к тёплой ладони, прикрыв глаза, и угадывает тот момент, когда старший, набрав воздух в лёгкие, собирается начать его убеждать в обратном. — Не нужно говорить, что ты что-нибудь придумаешь. Я в это не верю. Тэхён так ничего и не произносит. Вместо этого он, не выдержав, тянет Чонгука на себя обеими руками и усаживает его на свои колени боком, как ребёнка, и прижимает к себе. Они так и сидят в тишине, нарушаемой лишь редкими всхлипами и тяжёлым дыханием. Чонгук потихоньку успокаивается, впервые за долгое время ощущая утерянное чувство безопасности в чужих руках. Он практически сразу же понял, что Тэхён всё знает. Больше всего Чонгук боялся, что самый близкий его хён от него отвернётся, посмотрит с брезгливостью или жалостью, уйдёт. Но теперь, когда Ким укачивает его на своих коленях, Чонгук впервые за последние месяцы чувствует спокойствие. — Как вообще... — Тэхён прерывает тишину лишь спустя несколько минут, и голос его подводит. Он чувствует, как Чонгук в его руках напрягается, явно не желая отвечать на вопросы. Но Тэхёну нужно знать. — Как так вышло, хвостик? — Я не знаю, — Чонгук мотает головой и зарывается носом в чужую шею. Он не хочет вспоминать, ему неприятно. Рядом с Тэхёном особенно. — Чонгук, он… — альфа всё равно продолжает, без напора и мягко. Он изо всех сил старается держать себя в руках и не думать эгоистично о том, что его Чонгука трогал кто-то другой. Главное сейчас не это. Тэхён просто хочет убедиться в том, что этому волчонку не сделали больно. — Он принуждал тебя? Чонгук дёргается всем телом и молчит. Тэхён старается не надумывать раньше времени и ждёт, зарываясь носом в чужие волосы. — Да, то есть, нет... наверное, нет, — Чонгук бормочет под нос, прижимаясь к Тэхёну крепче. — Я не знаю. — Не знаешь? Чонгук молчит в ответ. Он просто не знает, как объяснить. Перед глазами всплывают расплывчатые образы и звуки, ощущения, которые до сих пор вызывали мурашки и заставляли ладони покрываться холодным потом. Гук жмурится, потому что противно. От самого себя в первую очередь. — Я просто не понимал, что происходит, — признание получается выдавить с трудом, голос при этом звучит жалобно, потому что от воспоминаний о собственном состоянии в тот момент до сих пор по коже идёт мороз. — Это случилось в день, когда мы праздновали день рождения Чанхо. Хэвон как раз объявил, что уезжает в город из резервации. Я тогда впервые с вами выпил, помнишь? Тэхён стискивает зубы и прикрывает глаза, потому что помнит тот день очень хорошо. Прекрасно помнит и о том, что он сам в тот вечер предложил Чонгуку налить тоже. — Мы целовались до этого несколько раз, и в этот раз мы снова... снова просто целовались. Сначала. Я тогда подумал, что мы просто попрощаемся наедине. — Чонгук с трудом, но всё же признаётся стыдливо, потому что понимает, что этот момент ему стоит прояснить. Вряд ли что-то подобное могло бы произойти, если бы у них с Хэвоном до этого не было бы долгих игр в гляделки и тех немногочисленных поцелуев в укромных уголках поселения. Тем не менее Чонгук бы не хотел, чтобы Тэхён об этом знал. Именно ему почему-то совсем не хотелось об этом говорить, хотя только его Гук считал самым родным и близким человеком. — Когда всё началось, я просто лежал и не понимал, что происходит. А когда понял, не смог и слова из себя выдавить, чтобы остановить. Они сидят в тишине какое-то время. Чонгук не рискует поднять взгляд – так и сидит, прижавшись к тёплой груди. Он угадывает чужую реакцию по сбитому сердцебиению и вязкой горечи, которая в это время всё больше выдавала состояние Тэхёна. Альфе было тошно. Его физически мутило, когда он пытался представить, что мог чувствовать Чонгук в тот момент, когда его, ничего не понимающего... Тэхён прикрывает глаза и сжимает челюсти. Это невозможно. — А до этого? До этого вы не говорили на эту тему, не заходили дальше поцелуев? Он не спрашивал, готов ли ты? Согласен ли ты на близость? — Нет. Но я не сопротивлялся и не сказал «нет». Оно как-то... само. Тэхён мотает головой, хмурясь. Хэвон должен за это ответить. Это, блять, практически изнасилование. Как он мог? Неужели был настолько пьян, что не заметил чужой страх и очевидную неготовность? — Что мне делать, Тэ? — Чонгук едва слышно подаёт голос, снова неуверенно трогает живот. — Я не могу... я не могу его убить, — Чонгук немного отстраняется и доверчиво заглядывает старшему в глаза, зная, что тот его не обманет. — Меня выгонят из стаи, да? Тэхён смотрит на его осунувшееся лицо и ничего не может ответить. Знает только то, что ни за что не позволит сделать Чонгуку больно. Он слишком сильно любит эти выразительные глаза и грозные брови, любит родинку под губой и шрам на щеке, любит вечно растрёпанные волосы и ямочки на щеках, которые не видел слишком давно из-за отсутствия улыбки на чужих сухих губах. Идея приходит в его голову моментально. У него нет времени всё обдумать, он займётся этим позже. А пока... — Выйдешь за меня? Чонгук так и замирает. Бегает глазами по родному лицу и даже не дышит. — Что? — Не так важно, когда зачат волчонок, если в итоге он родится в браке, — Тэхён говорит неуверенно, потому что боится отказа. Не только из-за отвергнутых чувств, бог с ними. Ему главное Чонгука спасти. — Ни тебе, ни ребёнку ничего не будет угрожать, если ты выйдешь за меня замуж. Мы никому не скажем, что ребёнок от Хэвона, а я воспитаю его, как своего. — Что ты несёшь, Тэ? — Не хочешь? Чонгук выпутывается из объятий альфы и отодвигается в сторону. Он смотрит неверяще и едва заметно мотает головой. — Ты с ума сошёл? Он чужой тебе! — Чонгук бьёт словами наотмашь, пытаясь отговорить, потому что меньше всего желает тянуть родного человека в это болото за собой. — Ты можешь взять в мужья любого другого омегу, и он родит тебе твоего сына. Зачем тебе брать в мужья порченого? Тэхён, ощетинившись, рычит утробно. — Не называй себя так. — Ты себе жизнь угробишь, Тэхён! — Взяв в мужья любимого человека? Чонгук осекается, и после чужого вопроса, не требующего ответа, выглядит оленем в свете фар. Пытается понять, переспрашивает одними губами, и брови заламывает жалобно, когда понимает, что не ослышался. — Я люблю тебя, слышишь? Люблю. И ребёнок этот твой, а значит уже не чужой. Я делаю это не только ради того, чтобы спасти тебя. Я делаю это, потому что хотел за тобой ухаживать. Хотел попросить тебя стать моим мужем чуть позже. Хотел от тебя детей. Я до сих пор хочу, Гуки. Чонгук молчит, поражённый чужим откровением. Конечно, Тэхён всегда значил для него больше остальных. Он не был другом, не был братом, не был возлюбленным – он просто был самым родным, самым драгоценным, дорогим сердцу и милым душе. Чонгук никогда не смотрел на него, как на будущего мужа, потому что считал, что муж не может быть настолько близок. Тэхён учил его ходить, писать и читать. Учил охотиться и строить, радоваться победам, не унижая противника, и достойно принимать поражения. Тэхён слушал его нытьё, вытирал своими кофтами слёзы и сопли с чужого лица, обрабатывал боевые ранения и говорил с ним на серьёзные темы, когда другие считали младшего лишь ребёнком. Но быть с Тэхёном мужьями? Так разве можно? — Но ведь я... — Знаю, что не любишь, — Тэхён интерпретирует совсем по-другому, а Чонгук от шока может только головой повертеть в разные стороны, не раскрывая рта. — Но я и так согласен. Главное, чтобы ты был рядом, в безопасности. — Тэ... — Чонгук шепчет, потому что чужое имя теперь кажется каким-то сокровенным. Может ли омега считать старшего своим божеством? Может, земным покровителем? Неужели его, отчаявшегося, с ребёнком под сердцем и разбитой душой, вот так просто возьмут под своё крыло? — Я испорчу тебе жизнь. Тэхён качает головой. — Ты сделаешь меня самым счастливым, — он бережно касается нежной щеки и смотрит с надеждой. — Согласен? Чонгук смаргивает крупные капли с ресниц, которые тут же бережно стираются с бледной кожи. — Я за всю жизнь с тобой за это не расплачусь, — Чонгук улыбается от боли и облегчения, впервые за последнее время искренне, до тех самых ямочек. — Я могу сделать для тебя хоть что-нибудь? Тэхён улыбается в ответ искренне и оглядывается назад, цепляясь взглядом за тот самый многострадальный мешок. — Расчешешь меня, а?